Грустно смотрит мастер из окна своей мастерской на мутные воды реки, на Бартоломе, который, хромая и спотыкаясь, еле катит по булыжнику набережной тележку, ставшую такой тяжёлой. Он катит её к разноцветной Улочке.

Вот уже двадцать лет жители порта расписывают Улочку на все лады ко дню рождения Эрнесто Фернандеса. И всю ночь гуляют на ней, танцуют и поют. А Эрнесто вспоминает Антонио.

Ещё двадцать лет прошло.

Облегло морщинами лицо художника. Суше и костистей стал нос, заметней горбинка на нём, бледнее тонкие губы. И руки чуть-чуть дрожат.

Но по-прежнему с утра он стоит у мольберта.

В последние годы он пишет много портретов, особенно детских. Ему заказывают, и он пишет их с охотой, потому что дети — его любовь. Они равны перед ним в своих правах на эту любовь, но с рождения не равны перед будущим, и поэтому он берёт деньги за портреты у родителей одних малышей, чтобы учить других.

Недавно ему привозила свою внучку Кармелла, та самая Кармелла, которая была когда-то его невестой. Подумать только! У неё трое взрослых детей и много внуков, шесть или семь. Ей захотелось, чтобы портрет самой маленькой, Розиты, написал знаменитый Эрнесто.

— Как вы находите, она красива, правда?

— Очень, — ответил Эрнесто.

Они так давно не виделись, что говорили на «вы».

— А вы не женились? — спросила Кармелла, модная, завитая и нарумяненная бабушка.

— Нет.

— А эта девушка… дочь лодочника, кажется? Мне что-то рассказывал Луис.

— Она вышла замуж за человека, которого любила. Селестино. Того самого, которого я нарисовал здесь первым, в рваной рубахе. Его портрет очень рассердил Луиса. Он открывал вам с Розитой двери только что. Селестино уже немолод и служит сторожем в школе.

— Вот как…

— У них прекрасные сыновья. И тоже много внуков.

Кармелла подняла на него сочувствующие глаза.

— Вы не жалеете, что у вас нет своих детей?

Эрнесто улыбнулся.

— У меня их много… Много тысяч… — сказал он, смешивая краски. — Вот наследников у меня нет, но это хорошо. Школа достанется всем… А наследники, чего доброго, могли бы и разорить её!

— Вы счастливы, Эрнесто? — спросила его Кармелла.

Он постоял, прикрыв глаза, будто вспоминая свою жизнь, и вся она пронеслась перед ним за этот миг, и он почувствовал, что мог бы сказать ей: «Я счастлив, Кармелла», но только улыбнулся ещё раз и ничего не ответил.

Можно прожить всю жизнь на безвестной Улочке и не пожалеть об этом, быть счастливым.

Отчего же так грустно в это утро? Что так давит на сердце? Старость?

Его беспокоит, что городской совет просвещения не ответил на письмо, которое он послал туда больше месяца тому назад. Он писал:

«Господин президент!

Эрнесто Фернандес, аргентинский художник, холостой, обращается к господину президенту с предложением принять в дар городскому совету просвещения земельный участок, расположенный в районе порта, с трёхэтажным зданием, два первых этажа которого предназначены для занятий начальной школы, а третий для Музея изящных искусств.

Эта часть здания имеет отдельный ход.

Коллекция музея состоит из произведений моих и других аргентинских художников. Все эти произведения также перейдут в собственность городского совета просвещения. Зал живописи пригоден для общественных актов распространения культуры. Здесь могут устраиваться концерты и лекции литературного и научного направления.

Подписавшийся декорировал внутренние стены школы собственными работами, которые отражают жизнь порта, и приносит их в дар, руководствуясь искренним желанием оставить аргентинской живописи произведения, написанные из самых чистых побуждений.

До сих пор подписавшийся нёс на себе расходы по содержанию помещения и персонала школы. Я готов нести их и дальше.

Мой дар делается с тем единственным условием, что после моей смерти управление школой и музеем перейдёт к другому художнику, который должен быть избран по конкурсу не менее чем из трёх человек.

Я думаю, господин президент, что, приняв этот дар, городской совет будет содействовать развитию искусства и просвещения.

С высоким уважением Эрнесто Фернандес».

Кто ответит на этот зов? Это мог бы сделать Антонио, который подарил порту разноцветную Улочку.

Зачем его убили?

Художники приходят в мир редко. Когда их убивают, убивают ещё многое во многих людях. Без художника не узнать, каков он, этот мир, и как ему стать лучше. Люди! Берегите своих художников, вы же пропадёте без них, как без хлеба!

Ах, старый чудак! Это ты толкнул Антонио в путь…

— Антонио! — донеслось снизу, из двора школы.

Старому художнику показалось, что кто-то вслух повторяет его мысли. Он знал, что Антонио никогда не вернётся, что это невозможно, и всё же сделал торопливый шаг от окна и задохнулся. Боль, как будто кто-то рванул за руку, остановила его. В первый миг он подумал: «Хорошо, что левая рука», но не смог больше сделать ни шагу и присел. На лбу выступили капельки пота. Он почувствовал их холод. И встал.

Дверь толкнул плечом. Комнату отдыха пересек, цепляясь рукой за стену, по которой плясали фигуры радостного карнавала. Он касался их пальцами, словно здоровался или прощался.

Начался коридор. Разноцветные полосы дверей улетали в потолок. А в открытое окно со двора послышался голос адвоката Альфредо:

— Антонио! Перестань драться и отпусти его!

Вот и всё. Это он своему сынишке кричал, внуку Фелипы.

Художник побрёл назад, снова вдоль танцующих фи-гур, а сердце тяжело тянуло его книзу.