Дочка Алексея, названная Таисией, родилась слабенькой.

– Ничего, ничего, – бормотала повитуха, глядя с брезгливостью на синюшного ребёнка, – Авось оклемается, выровняется, лишь бы выжила, – переводила взгляд на умершую мать девочки, истово принималась креститься. То, что ребёнок всё-таки родился, и родился живым, иначе как чудом назвать язык не поворачивался. Погибнуть должны были обе, да как-то умудрилась барыня вытолкнуть из себя крошечное существо, трижды обвитое пуповиной, почти задохнувшееся, и пока повитуха занималась ребёнком, пытаясь добиться хоть какого-то отклика, понять, жива ли девочка, тихонько умерла. Лишь на почерневших от запёкшейся крови, обкусанных губах застыла вымученная улыбка.

Девочка запищала, издаваемыми звуками напоминая больше котёнка, чем человеческое дитя, но ладно жива, иначе хоть в петлю, как барину на глаза показаться? Как весть дурную принести? Он супругу венчаную потерял, а ребятишки мать, горе, и вдвойне горе, кабы забрала с собой ещё и дочку…

Шли дни. Девочке выписали кормилицу, и поселилась в барском доме Дуняша. Её сынок подрос, на родителей да мужа остался, а она на службу подрядилась, при барской дочке кормилицей и нянькой быть. Ела девочка плохо, всё спала больше, лишь изредка открывая глаза и обводя всё вокруг мутным взором. Она почти не росла, не прибавляла в весе, восковое личико никогда не трогал румянец.

Беда… Алексей понимал, что теряет дочь, но как помочь ей отогнать немощь? Приезжал из деревни лекарь, осматривал, стесняясь, опускал в пол глаза и пожимал плечами.

– Алексей Александрович, угасает она, – говорил он, не желая давать барину ложную надежду. – Как держится до сих пор, не пойму…