Розабель

Когда я открываю буфет, полки пусты.

Это, конечно, не сюрприз; полки пустуют уже несколько недель. Ради Клары я каждый раз по утрам разыгрываю этот спектакль, притворяясь, что внутри может оказаться что-то большее, чем тот же снующий таракан.

Я закрываю дверцу и поворачиваюсь к ней. Клара никогда не встаёт с кровати, если я её не вынесу; сегодня она сидит и смотрит в заиндевевшее окно, её бледные глаза кажутся ещё бледнее от вспышки раннего утреннего света. Её рука дрожит, когда она дёргает поношенную занавеску, и синее сияние на мгновение освещает стекло.

— Хлеб кончился, — объявляю я. — Я выйду.

В некоторые дни Клара позволяет мне уйти без вопросов. В другие дни она спрашивает, чем я плачу за еду, которую приношу домой. Сегодня она говорит: — Мне сегодня ночью снилась мама.

Я сохраняю лицо бесстрастным. — Опять?

Клара поворачивается ко мне, такая худая, что глаза кажутся запавшими. — Ей было плохо, Роза. Она страдала.

Я натягиваю ботинки, качая головой, пока выхожу в полосу света. — Это был всего лишь сон, — говорю я ей. — Мёртвые не страдают.

Клара снова отворачивается. — Ты всегда так говоришь.

— А ты слишком много смотришь на её фотографию, — говорю я, завязывая шнурки. Моя правая рука сегодня не дрожит, и я испытываю прилив облегчения, выпрямляясь, а затем вспышку ужаса, замечая угасающий огонь в очаге — и исчезающую поленницу рядом с ним. Я подавляю ужас. — Кроме того, — добавляю я, — ты её почти не знала.

— Ну, а ты почти не говоришь о ней, — возражает Клара со вздохом.

В окне я замечаю рыжего дятла и заворожённо наблюдаю, как тот долбит клювом в покрытый мхом ствол. Прошло чуть больше десяти лет с момента падения Восстановления — чуть больше десяти лет с тех пор, как мы живём здесь, на острове Ковчег — и я тоже порой мечтаю каждый день биться головой снова и снова о твёрдую поверхность. Я делаю резкий вдох, игнорируя вечно присутствующую боль голода.

Птицы всё ещё кажутся странными.

Они наполняют небо звуками и цветом, громыхая по крышам и веткам. Вокруг нас ели устремляются в небо, никогда не сдаваясь сезонам. Здесь всегда сыро; зелено; холодно. Озёра мерцают без причины. Далекие горные хребты кажутся нарисованными акварелью, слои зубцов, просвечивающих сквозь туман. Теплые и сытые люди называли эти земли прекрасными.

— Я ненадолго, — говорю я, застёгиваясь в старом пальто отца. Много лет назад я срезала тупым лезвием военные значки, заработав себе шрам в процессе. — По возвращении займусь растопкой огня.

— Ладно, — тихо говорит Клара. Затем: — Вчера заходил Себастьян.

Я замираю.

Очень медленно я прихожу в себя, слишком туго обматывая вокруг шеи потрёпанный мамин шарф. Вчера мне разрешили работать на мельнице, и к тому времени, как я вернулась домой, Клара уже спала.

— Он принёс почту, — говорит она.

— Почту, — повторяю я. — Он пришёл сюда только ради почты.

Клара кивает, затем достаёт из-под подушки сложенную газету и толстый конверт без пометок и протягивает их мне. Я, не глядя, засовываю оба предмета в карман пальто.

— Спасибо, — мягко говорю я. На мгновение я представляю, каково это — перерезать Себастьяну глотку.

Клара наклоняет голову. — Он сказал, что ты пропустила собрание на прошлой неделе.

— Ты болела.

— Я так ему и сказала.

Я смотрю на дверь. — Тебе не нужно ничего ему рассказывать.

— Он всё ещё хочет на тебе жениться, Роза.

Я резко поднимаю голову. — Откуда ты это знаешь?

— Разве это было бы так ужасно? — Она игнорирует мой вопрос, сильно дрожа. — Он тебе не нравится? Я думала, он тебе нравится.

Я поворачиваюсь лицом к нашей маленькой кухне, к маленькой плите, шаткому столу и стульям, которыми мы никогда не пользуемся. К деревянной табличке над раковиной.

Наше общество

ВОССТАНОВЛЕНО

Наше будущее

ПЕРЕОПРЕДЕЛЕНО

Мой взгляд расфокусируется.

Мне было десять, когда я вернулась домой и увидела, как чёрный медведь разрывает в клочья наши последние запасы еды. Кларе было три; мама была мертва три дня. Я не помню, как убила медведя или похоронила то, что осталось от матери.

Я помню кровь.

Я помню недели, ушедшие на то, чтобы отскрести половые доски. Прутья детской кроватки Клары. Потолок. Последние слова мамы ко мне были: закрой глаза, Роза, только вот глаза закрыла она, а я свои оставила открытыми. Она засунула пистолет в рот всего через несколько часов после того, как мы узнали, что отца больше не казнят за военные преступления. Он променял всех нас на полужизнь, продавая секреты врагу в обмен на медленное гниение в тюрьме. Раньше я думала, что мама покончила с собой, потому что не могла вынести позора. Теперь я уверена, что это было потому, что она знала: ей придётся платить за измену отца.

Может, она думала, что её детей пощадят.

Я хватаю медвежью шкуру с крючка и накидываю её на дрожащие конечности Клары. Она ненавидит эту шкуру. Говорит, что боль медведя всё ещё витает в коттедже, что её от этого тошнит даже спустя все эти годы. Поэтому, когда она позволяет меху опуститься на её плечи без протеста, я понимаю: ситуация серьёзная.

— Если бы ты вышла за Себастьяна, всё было бы лучше, — говорит Клара, подавляя новую дрожь. Она замолкает, чтобы кашлянуть, и этот раздирающий звук пронзает мою голову насквозь. — Они бы сняли санкции. Тебе не пришлось бы притворяться каждое утро, что у нас в буфете есть еда.

Медленно я встречаюсь с ней взглядом.

Я помню, когда родилась Клара, когда я смотрела на неё и гадала, не куклу ли родила мама. Лишь позже я поняла, что, должно быть, выглядела так же странно, когда родилась: вся призрак и стекло. Я часто разглядываю её, когда она спит, или когда болезнь настолько полностью охватывает её, что она впадает в кому. В тринадцать лет она нежная и оптимистичная; совсем не такая, как я была в её возрасте. Тем не менее, несмотря на семь лет разницы между нами, мы с ней внешне похожи: шокирующе бледные; волосы настолько светлые, что почти белые; глаза дезориентирующего холодного оттенка. Смотреть на Клару — всё равно что смотреть в прошлое, на то, кем я была, кем могла бы стать.

Я тоже когда-то была мягкой.

— Я правда думаю, что он тебя любит, — говорит она, и её глаза загораются чувством. — Ты бы слышала, как он говорил о тебе... Роза, подожди...

Я не прощаюсь с сестрой.

Я тянусь за автоматом, спрятанным в прихожей, накидываю ремень на голову, прежде чем натянуть потрёпанную балаклаву на лицо. Я выхожу на холод, и крупные хлопья застревают в ресницах как раз в тот момент, когда входная дверь с грохотом захлопывается за мной, звук на мгновение заглушает его голос. Это моё единственное объяснение тому, что я вздрогнула.

— Розабель, — говорит он, выскакивая передо мной с улыбкой. — Всё ещё мертва внутри?