Боже праведный! Нет конца тем ужасам, через которые прогнала людей война, подумал Айвенс. Ни разу ему не приходилось сталкиваться с такой чудовищной дилеммой. Заставь человека совершить невыносимый выбор, и, как бы ни был силен его дух, он сломается. В силе Стивена у него не было никаких сомнений. Он ощущал силу в том, как он рассказал о случившемся, в том, какие муки совести испытывал, как винил себя, и, конечно, в самом решении выстрелить. Но теперь это решение губило его – как погубило тогда бедную девочку.

Он сам тоже стоял перед выбором. «Господи, помоги», – взмолился Айвенс; в глубине души он понимал, что испытывает сочувствие к Стивену сквозь дымку собственной дилеммы.

Алтарь становился все мрачнее в сгущающейся мгле.

– Пойду зажгу свет, – сказал Айвенс и, чтобы выиграть время, отправился в ризницу. Там он замер на месте, пытаясь молиться, в надежде, что Бог направит его.

Он хитростью, уговорами, почти угрозами заставил человека, снедаемого нестерпимой болью, рассказать о том, в чем он не мог признаться ни одной живой душе. «И что теперь? – говорил себе Айвенс. – Скажи честно: ты хочешь только избавиться от него». Не одного Стивена мучало чувство ответственности. Айвенс сейчас тоже мечтал об избавлении от долга христианской любви.

Он потер глаза ладонями. А он-то думал, что сегодня вечером признаваться придется ему, и это признание будет обращено к Элис.

Это ведь она входила в церковь – он написал ей записку, попросил прийти после крикетного матча. Услышав, что дверная задвижка поворачивается, он нарочно выкрикнул имя Стивена погромче – чтобы она услышала и остановилась.

Она стояла в притворе, не закрыв за собой дверь, как будто была готова убежать. Когда она увидела его разбитое лицо, Айвенс на секунду испугался, что она все-таки ворвется внутрь. Он дотронулся до ее руки. «Стивен здесь, – прошептал он, – но не поэтому, не из-за нее». Он ничего не знает, пусть она уходит, он поговорит с ней при первой же возможности.

Если он и сомневался в ее чувствах, ее глаза развеяли эти сомнения. Она поцеловала его.

«Господи», – молился он, и мысли его были не просто мыслями, а каким-то полем боя. Стивен, конечно, сильный человек. «Но сегодня, – думал Айвенс, – сила на моей стороне.

Я могу его уничтожить.

В своих собственных целях.

Я могу сказать, что Бог простит его, как Бог всех нас прощает. Доверившись Господу, он обретет ни с чем не сравнимое спокойствие. Я могу сказать, что хотя развод – дело бесконечно печальное, это благо, что мужчины и женщины все-таки могут освободиться от таких союзов, которые стесняют им души. Тут не будет никакого лукавства – это же правда, и Элис окажется свободна, она сможет быть мне другом, сможет быть мне…»

– Преподобный! – донесся снаружи голос Стивена.

Айвенс понимал, что Бог проверяет его. В страшные дни Блица он не задумываясь рисковал жизнью, вбегал в разбомбленные, горящие здания в поисках плачущих детей. Как и Стивен, он понимал, что такое хотеть быстрой смерти. Героической смерти. Но сейчас-то ему приходится жертвовать своей мечтой о счастье.

– Я ухожу! – крикнул Стивен.

– Погодите! – Айвенс включил свет.

Он торопливо вернулся, но сел на скамью перед Стивеном, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Преподобный, – сказал Стивен с какой-то новой мягкостью в голосе, без прежней страсти. – Я понимаю, что вы хотите добра, что думаете о моем благе, но я просто не верю в ваш дивный мир любви и всепрощения. К сожалению. Мир жесток. Вы меня в этом не переубедите. Нет никакого спасителя, который умрет за наши грехи. Никто нам не поможет.

Айвенс обернулся и несколько мгновений сидел молча, глядя на застывшее в отчаянии лицо Стивена.

– Я верю, – наконец сказал он, – что Божья благодать может вам помочь. И всем нам. Я не сомневаюсь, что вы – и мы все – прощены. Даже Гитлер. Да-да, и Гиммлер, и Геббельс, вся вот эта компания. Я понимаю, что этого достаточно, чтобы вы отвернулись от рая. Но для меня весь смысл христианства в том, что мы все ошибаемся. Бог не ведет балансовую ведомость и не смотрит, кто ошибается больше, кто меньше. Понимаете, в нас во всех есть и свет, и тень.

Он уже говорил это Элис в ту пасхальную субботу, когда она везла его в Норидж. В последние дни он только и делал, что вспоминал каждую их встречу, и казалось, что жизнь не может подарить ему ничего радостней, чем ее присутствие рядом, разговор, смех, обсуждение всего, что ему важно и дорого.

– Я не сомневаюсь, – сказал он, – что вы сможете обрести Божью благодать в молитве. Но, – он обернулся к алтарю, – Божья благодать может быть просто дарована вам – с избытком, – если вы пойдете домой и расскажете своей жене все, что только что рассказали мне. Вот в чем ваше спасение – в вашем браке.

Ну что? Он сделал выбор, правда? Айвенс с яростью глянул на распятие. Этого Ты хотел?

Стивен между тем покачал головой.

– Я больше не знаю, как говорить с женой. И с кем угодно. Я говорю на другом языке. У меня вроде как хорошие способности к языкам, но других людей я полностью разучился понимать.

Может быть, он и прав, подумал Айвенс. Может, им просто надо развестись, пойти каждому своей дорогой.

Он торопливо сказал:

– Мы не можем по-настоящему понять другого, это правда. Но я уверен, что в жене вы найдете человека, который готов выслушать, ничего не замалчивать, никого не судить.

– Это я понимаю, – кивнул Стивен. – Она скажет, что я руководствовался самыми благородными побуждениями, что важно именно намерение, что задним умом все мы… и так далее. Можно подумать, я не знаю, как себя оправдать. Только пропасть между нами уже непреодолима. Элис беспокоится о том, в каком состоянии дом или там эти чертовы оранжереи. А мне плевать, пусть хоть обрушатся нам на головы.

– Но ей-то не плевать, – вырвалось у Айвенса прежде, чем он успел себя остановить.

«Она дорожит тобой, и дикими побегами, и жизнью в этом сломанном мире. И мной, – подумал он, – мной тоже».

Стивен явно почувствовал, что Айвенс злится; он слегка отодвинулся и сказал:

– До войны нам с Элис обоим хотелось так называемых нормальных вещей – дом там, семья. Но я больше этого не хочу. Честное слово, я не просто так говорю, что мне на все наплевать. Это правда.

Айвенс подумал, что блеск в глазах Стивена, когда он говорил о перелете во Францию, о жизни в лесу, ему не привиделся. Он видел это в других людях – они были обожжены и покалечены войной, но по-прежнему жаждали ее дыхания; они боялись, что мирная жизнь по сравнению с теми временами окажется смертельно тоскливой. И бессмысленной.

Стивен облокотился о колено и приложил ладонь ко лбу.

«Я честно пытался, – подумал Айвенс. – Я сделал что мог. Можно сдаваться – видит Бог, я пытался убедить его, чтобы он пошел к ней. А его состояние может лишь заразить окружающих».

И все-таки какой-то внутренний голос говорил ему: да, это правда, но не вся правда.

– Мне кажется, – сказал он, – нашему поколению приходится как-то двигаться дальше, и для некоторых – вот для вас, например, – мир оказывается не проще, чем война. По всей стране люди задумываются: правильно ли они поступали? Для чего? Имело ли это смысл? Но, – продолжил он, вдохновляясь, – все имело смысл, потому что мы победили зло, большее зло. А то мы бы сейчас жили под властью фашистов. Тут, в наших заброшенных краях, место для их лагерей смерти просто идеальное – можно посылать сюда и евреев, и «неполноценных» детей, и… даже думать не хочется. И не приходится об этом думать – благодаря таким людям, как вы. Я не знаю, что делала бы моя церковь, если бы Гитлер вторгся в страну. Я прекрасно знаю, на какие шаги шли иногда люди церкви. Но вы избавили нас от тех решений, которые высвечивают худшее в нас.

– И лучшее, – сказал Стивен.

Айвенсу показалось, что тон Стивена изменился. Он осторожно сказал:

– Я вас уже спрашивал: вам и в самом деле кажется, что вы пасхальный агнец, принесенный в жертву ради нас всех?

– Да я не вижу никакого смысла в вашем символе веры, – сказал Стивен, – и в том, чтобы кого-нибудь приносить в жертву ради спасения всех.

– А я вижу. Вас – и многих-многих других – принесли в жертву.

Айвенс взглянул в сторону алтаря, и вместо деревянного креста ему привиделась Элис, встающая перед ним на колени: «Мы должны быть счастливы, – говорила она, – потому что Христос страдал за нас».

– Только ведь жертва – это не все, – упрямо сказал он. – Это только часть первая, так сказать. Часть вторая – это подняться на ноги, двинуться дальше.

Он встал, обогнул свой ряд сидений и медленно подошел к Стивену, чтобы сесть рядом с ним.

– Вот ваш отец, – сказал он, – когда-нибудь рассказывал, что делал на войне? – Стивен усмехнулся. – Я так и думал. А вы рассказали. Вы доверились мне, и теперь, прошу вас, доверьтесь еще раз, послушайте меня – поговорите с женой. Позвольте себе быть любимым.

– А она меня больше не любит. И ее в этом не обвинишь. Она теперь меня боится, я это вижу. Я ее недостоин.

– Не рано ли делать такие выводы? – сказал Айвенс. – У вас впереди еще целая жизнь. Может быть, дети.

– Да не хочу я детей.

– А она?

– Она очень хочет, – кивнул Стивен.

– Ну вот.

– А я боюсь.

– Не ее же? Я ясно вижу, – Айвенс закрыл глаза, – ясно вижу, как она встречает вас с распростертыми объятиями.

– Я боюсь будущего.

– Вы и раньше боялись.

– За себя, да. А за ребенка? Каково будет детям в мире, где мы постоянно совершенствуем свое умение уничтожать друг друга?

– Но несмотря на все эти ужасы – вы что, предпочли бы не жить? – Айвенс заставил себя посмотреть Стивену в глаза. – Ваша жена однажды поделилась со мной своей уверенностью, что война не может – не должна – зачеркивать все хорошее. Вы считали себя поэтом, дипломатом, человеком, который владеет словом, – и от всего этого отказались, чтобы быть просто солдатом, хотя этого вам меньше всего на свете хотелось, так? И слава богу, что вы так поступили. Вы сами говорите, как немного Гитлеру не хватало до победы. Но он не победил, так что у нас появилась еще одна возможность быть теми, кем мы рождены быть. Порядочными людьми. Вы нужны здесь. Вам предстоит много работы.

– Красивые слова, – снова сказал Стивен, но теперь его голос прозвучал мягче.

– Слова – это то, что вы понимаете. Когда я молюсь – а я должен молиться, – сказал Айвенс не столько даже Стивену, сколько самому себе, – мои напасти можно прогнать без слов, мне становится легче. Но вы – поэт. Вы наверняка понимаете, что это такое – когда ни в чем вроде бы нет смысла, а потом каким-то чудом все складывается в каком-то порядке. Вы ищете этот смысл, поэтому говорите со мной. Теперь вам надо поговорить с женой.

Айвенс понимал, что Стивен сопротивляется. Но все-таки он слушал, и ноша на плечах Айвенса становилась все тяжелее. «Вот ты какая, христианская любовь», – подумал он.

– Ваша жена, – сказал он, – была так добра, что как-то раз дала мне бутылку бренди. Вот идите домой, выпейте с ней.

– Я обещал себе, что не стану пить. Не буду делать ничего, что притупляет боль.

– Ну я ж вам не предлагаю напиться допьяна. Выпейте по рюмке, расскажите ей, что поговорили со мной. Можно с этого начать.

Айвенс видел, что Стивен колеблется; наверняка сейчас снова придется с ним спорить. Но Стивен не стал возражать. Он сказал:

– Я иногда думаю, что надо поехать во Францию и рассказать родителям Аньес, что это я ее застрелил.

– Зачем их мучить еще сильнее? – спросил Айвенс как можно более спокойным тоном. – Иногда мне рассказывают об изменах и спрашивают: признаться мужу или жене? И я всегда, всегда советую этого не делать. Боль выплеснется наружу, да, но есть такие мучения, которые мы должны выносить тайно. До войны – простите мне эти слова – вы, мне кажется, и не жили по-настоящему. Почему? Потому что не знали, что такое поражение, что такое непоправимая ошибка, что такое – сделать что-то ужасное и не иметь возможности это исправить. Многие идут по жизни и совершают ошибки. Снова и снова. И каждый раз нам приходится вставать, превозмогая стыд и боль, и это может показаться невыносимым. Но это не значит, что мы ни на что не годимся. Если бы Бог рассчитывал только на святых, – он заставил себя улыбнуться, – плохи были бы наши дела. Мы с вами оба видели людей, которые считают себя виноватыми в том, что выжили, в том, что сделали, которые не могут приспособиться заново к мирной жизни, срываются в бесполезную ностальгию или в гнев, или злятся на все, или…

– Или, – перебил Стивен, – ведут себя как мой отец. Обращаются с семьей как с личной армией. Бедная мама. Постоянно говорила мне, что он был когда-то нежный цветок, надо его пожалеть. У меня не получалось. Я его терпеть не мог. А что, – сказал он нерешительно, – ваш отец?

– Убит. В 18-м. Восьмого ноября, – сказал Айвенс.

– Господи, за пару дней до конца!

– За семьдесят два часа. Даже за шестьдесят.

– Шестьдесят часов…

– Часов, минут, секунд, какая разница. От этого не легче. Выбор вашего отца состоял в том, что он позволил войне превратить себя в домашнего сержанта-инструктора – ну, или в генерала – и мучить вас всех. Это выбор. Он есть у каждого, у вас в том числе. Можно сдаться, заколотиться в Большом доме. А можно решить, что все-таки надо жить свою жизнь.

Айвенс откинулся назад, как будто сказал все что мог и теперь хочет спокойно устроиться на удобном сиденье, но деревянная скамья лишала его такой возможности.

– Пожалуйста, поверьте мне, – тихо сказал он.

– Ага, поверьте мне, – повторил Стивен. – Я именно это говорил Аньес.

– И правильно – она должна была вам верить. А вы теперь должны поверить своей жене. Скажите ей, по крайней мере, что поговорили со мной. Можете мне это пообещать? Скажете ей, что приходили сегодня ко мне в церковь?

– Обещаю, – сказал, помолчав, Стивен. – Но смогу ли объяснить ей еще что-нибудь – не знаю.

Он снова погрузился в себя. Айвенсу нестерпимо хотелось, чтобы он уже ушел, оставил его в покое.

– А вы, преподобный? – сказал наконец Стивен. – Спасибо, что выслушали меня. Вам-то чем-нибудь можно помочь?

– Нет, ничем.

– Но ведь медицина так продвинулась вперед за время войны. Парадоксально, конечно. Но неужели вам нельзя помочь? Какая ирония. Позвольте хотя бы проводить вас домой.

Айвенс понимал, почему Элис влюбилась в этого человека. Его обуревает отчаяние, но, несмотря на это, в душе у него есть место и доброте, и невероятной храбрости. Он протянул к нему руку, как будто предлагая священнику встать. Такой добросердечный жест, исходящий от мужа Элис, Айвенсу трудно было вынести.

– Мне нужно остаться, – ответил он. – Я вам сказал, что вы можете для меня сделать. Признайтесь во всем жене. Идите. Да поможет вам Бог.

Он склонил голову, не в силах больше говорить. Ему хотелось только скорбеть в одиночестве. Не видя ничего вокруг, он услышал звук удаляющихся шагов, скрип дверной защелки.

Подождав немного, он сказал:

– Благодарю Тебя за дарованные силы, Господи.

Но такого опустошения он никогда не чувствовал. Он поступил как должно, и все равно чувство изматывающей потери его не оставляло.

Он рухнул на колени.

– Господи, прошу Тебя! Пусть она будет счастлива!