Я свидетель!

В четверг в Леспромхозе буду показания давать.

А произошло вот что. Я в Фомкино у тёти Нюры печку топила. Август. Не так уж и текло. Печка у нас – худая. Всё прогорело – и кирпичи, и колосник. Тётя Нюра даже печника звала, соседа, дядю Толю Тумпакова. Хотя он по профессии машинист паровоза.

– Печь, – говорит, – у тебя, Нюра, дымит, как паровоз. Я её под «шведочку» перестрою. Хорошую дверочку сооружу, хороший колосничок!

А мне эта нравится, растресканная, с дырявой дверцей. Там огонь видно – шевелится в топке, как шмелиное гнездо.

Помню, часы показывали семь пятнадцать.

Часы у нас – ходики, с гирями и картиной Шишкина «Утро в сосновом лесу» над циферблатом. Многие спрашивают – не родственница ли я художнику Шишкину? А я – нет. Дед мой – Шишкин Иван Терентьевич – папин папа и брат тёти Нюры – в Гражданскую войну был чапаевцем. Это отдельная история. А та, что я рассказываю – отдельная.

Ровно в семь пятнадцать я выглянула в окно. За яблонями видно дорогу. Хорошая дорога – воздушных змеев пускать. По ней – пока ещё безлюдной – ехал на велосипеде Клюнин.

Был он в пиджаке, в чёрном галстуке на резинке и с бакенбардами на щеках.

А через дорогу – напротив нашего дома – стоит магазин «Уценённые товары». Всё, что душе угодно, вы можете приобрести в этом магазине. Чучело выпи, аэрозоль «Сомбреро», ткацкий станок! Карнавальные маски! Набор мормышек – пожалуйста, любые! Главное, недорого.

Клюнин однажды с дядей Толей Тумпаковым задёшево вскладчину купили там фотоаппарат и цветную плёнку.

Это когда они в Батуми ездили по путёвкам от Леспромхоза.

Клюнин вернулся – рассказывает:

– Море – муть! С горы муть ползёт. В кассе аэрофлота – мутят. А! Одни нервы!

А Тумпакову – ничего, понравилось.

Нафотографировали! Этим вот аппаратом из «Уценёнки».

Клюнин снялся в зарослях бамбука, Тумпаков на фоне дельфина!.. И Клюнин ещё – возле скульптуры атлета, на которой, по рассказам Тумпакова, бессовестно – крупными буквами – нацарапал ножом слово «муть».

Дома плёнку проявили – одни фиолетовые пятна.

– Тоже красиво, – сказал тогда Тумпаков. Но в «Уценённых товарах» больше никогда ничего не покупал,

К этому вот магазину и приближался Клюнин в семь пятнадцать утра. Ровно приближался, хорошо, не скажешь, что всего месяц, как сел на велосипед,

До этого Клюнин ходил – спортивной ходьбой.

Раз по дороге в Леспромхоз на Клюнина напали волки.

Целая стая, а впереди вожак.

Клюнин припустился, вспрыгнул на мчащийся грузовик! И в тот же день, распростившись с ходьбой, купил двухколёсный велосипед.

Ну и ехал себе, как обычно. Он в Леспромхозе работает, делает черенки для лопат. Вдруг из-за угла магазина как выскочит курица! И ему навстречу! Клюнин вильнул, потерял равновесие! И врезался в витрину «Уценёнки»!

И её разбил. Звон! Гром! Сирена! Из сберкассы напротив сторож летит с пистолетом!.. Клюнин упал. И закрыл оба глаза. А рядом с витрины приземлился манекен в синем пальто с собачьей опушкой. И до того они оба лежали неподвижные, что человеку незнакомому даже неясно было бы, кто из них Клюнин, а кто манекен.

Сбежалась вся наша улица Розы Люксембург.

– Молчит, – припав к клюнинскому сердцу, сказал мой дедушка.

Жена Тумпакова, тётя Галя, расплакалась.

– Что надо был парень, – сказал Тумпаков. А сторож упрятал пистолет и скрутил из газеты две «козьи ножки» – для себя и для плотника Александра Митрофановича.

Вот как бывает в жизни – ехал человек в семь пятнадцать утра – мимо рябин и лиственницы с шишками… А в семь двадцать лежит уж в пыли дороги, и косится на него с этой лиственницы чёрное вороньё.

А с переговорного пункта идёт пенсионер Николай Михайлович Козлов, бывший экскаваторщик. Знаменит Николай Михайлович был тем, что когда-то единственный в Фомкино подписался на Большую Медицинскую Энциклопедию в тридцати томах. Поэтому при виде Николая Михайловича толпа расступилась.

– Кто свидетель? – спрашивает Николая Михайлович.

– Я! – говорю я. – Клюнин ехал на велосипеде! Вдруг – курица!

Николай Михайлович сделал мне знак замолчать. Тут вообще застыло всё и умолкло; в окне с голубыми наличниками – старуха – будто портрет, ласточки на проводе, как бельевые прищепки. Жуткая тишина висела над нами, пока наш, фомкинский, обладатель Большой Медицинской Энциклопедии не объявил!

– Искусственное дыхание! Плюс подушечку!!!

Дальше Николай Михайлович развернул такую деятельность по спасению Клюнина! Притом развернул её с такой радостью, что казалось, не было в его жизни случая счастливее, чем этот.

– Ты! Митрофаныч! – кричал Николай Михайлович. – На счёте «раз» ему в нос дуй! Ты! Тумпаков! Дави на грудную клетку! Нюра! Сними с его шеи галстук! Раз!

Александр Митрофанович набрал воздуху – и давай дуть да поддувать! Будто не нос это был Клюнина, а дудочка сопель!

Александр Митрофанович у нас мастер по части дудок. Из всего делает, и сам же на них играет. Из вишни, из орешины! Из камыша делает! Из моркови!

Это он по примеру одного японца.

Морковкину середину вырежет, оболочку просушит, где положено – дырочки! И готово!

Только железные никак не освоит, по примеру одного батумца. У которого в Батуми на базаре дядя Толя Тумпаков купил ему свирель.

Не знаю почему – то ли тот батумец ел много аджики, а потом наигрывал на своей свирели, то ли хранил её в стручках перца, но вот что интересно: год прошёл, а подудишь в неё – губы жжёт.

…Короче говоря, Клюнин ожил.

Он приподнялся на локтях и громко – это все слышали! – сказал Александру Митрофановичу:

– Пфу! Ну и табачищем от тебя!

Как бывает – лежишь в пыли дороги, лежишь… А смотришь – ты жив! Невредим! Вставай! Вон в канаве твой двухколёсный велосипед!

– Куда? У тебя упадок сил! – крикнул Клюнину Николай Михайлович.

– Муть, – отрезал Клюнин.

Он был уже в седле.

– А мушки в глазах?! Разбитость?! – ужасно нервничал Николам Михайлович. Как видно, с Клюниным всё шло не по Энциклопедии.

– Разбитость, братцы мои!.. – сказал вдруг сторож с пистолетом. – Тут будет рублей на тыщу! Ты, Клюнин, если живой – плати! Или вставляй. Вот так.

А Клюнин:

– Чья курица? – и указывает на ту, злосчастную. К чести курицы надо сказать, что места происшествия она не покинула.

– Моя! – с гордостью отвечает дядя Толя Тумпаков. – Крепкая, ноская. Первомайской породы!..

Есть у него кроме печек и паровоза ещё одно любимое дело.

Дядя Толя – разводчик кур. Куры – его сокровище. Он их в Москву возит на Птичьем рынке продавать. А у нас в квартире в Москве останавливается.

Петухов мама укладывает спать в прихожей. Специально от света закрывает, чтоб они с восходом солнца дикую трель на весь дом не выдавали.

Петухи бойцовские, встаёшь с постели – наскакивают! Крылья хлопают! Пух-перо! Дядя Толя в пять утра на рынок собирается – поёт: «Ой вы куры – куры звери! Ку-ры зве-ри – ой! Ой!..» И в самом нём что-то весёлое, куриное, от Первомайской породы! Это вам не Клюнин. Раз в жизни улыбнулся, и то, когда фотографировался на паспорт.

– Все слышали??! – вскричал тут Клюнин. – Тумпаков живность распустил, а мне – отвечай? Не первый случаи!

– А какой? – сердито закричала тётя Галя Тумпакова, которая только что перестала плакать.

– Второй! – ответил Клюнин.

Он имел ввиду то, что зимой дядя Толя избу вымораживал – боролся с тараканами. Раскрыл двери, распахнул окна, а сам пошёл ночевать к Александру Митрофановичу.

С утра на снегу были обнаружены тараканьи следы.

Тоненькой полосочкой тянулись – и прямо к дому Клюнина.

– Ну ты и жук! – сказал дядя Толя.

– От жука слышу! – Клюнин нажал на педаль и крикнул, ныряя по ухабам: «Чья курица, – тот и виноват».

Дело Клюнина и Тумпакова решали в Конфликтной комиссии Леспромхоза. Меня, как единственного свидетеля, дедушка и тётя Нюра взяли с собой.

Собрались в мастерской по черенкам для лопат. За главного – мой дедушка в своей вечной фетровой шляпе, по правую руку Александр Митрофанович, по левую – Николай Михайлович Козлов. Плюс общественница Ершова.

На выдвинутых вперёд стульях сидели Клюнин и Тумпаков.

– Истец Клюнин жалуется на Тумпакова! – сказал мой дедушка и позвенел колокольчиком. – Что Тумпаков содержит большое количество кур, за которыми должным образом не присматривает.

– Куры всегда ходят, – возразил Тумпаков.

– Ходят-ходят, но это противозаконно, – сказал Клюнин. – Они же страшные дела могут натворить.

– У Тумпакова, – начал речь Александр Митрофанович, – смягчающие обстоятельства! Он машинист паровоза, печник, «человек с искоркой»! А Клюнин – всё: «муть» да «муть»!

– Гриша не виноват! – сказал со своего моста Николай Михайлович Козлов. И, наверное, не только я, многие первый раз услышали, что Клюнина звали Гришей. – Загвоздка, товарищи, – объявил Николай Михайлович, – в коре головного мозга!

– В чём, в чём? – спрашивает тётя Нюра.

– В коре! – подтвердил Николай Михайлович. – У оптимистов – таких, как Тумпаков, – кора соединяется слева. Оптимисты дольше живут и больше приносят пользы государству. А у Гриши Клюнина – справа. Поэтому Гриша – скептик и пессимист.

– И скандалист! – добавила тётя Галя.

И тут берёт слово общественница Ершова.

– Кто из них виноват, – сказала общественница, – зависит от того, по какой стороне дороги шла курица!.. Если по правой – то птица Тумпакова соблюдает правила уличного движения и пользуется теми же правами, что и пешеход!..

– А Тумпаков с курицей, – радостно подхватил Александр Митрофанович, – будут признаны невиновными!

– Ну, товарищ Ершова, – сказал мой дедушка, – вы у нас – прямо Соломон. Вопрос к свидетелю!

Да, курица не нарушала. Я так и сказала бы, но вспомнила, как прошлым летом пересидела в пруду и схватила ангину. А Клюнин принёс растопленный жир свиньи. «Давись, а пей», – сказал тогда Клюнин.

Гадость – страшная, но он-то хотел добра!

А правда как же? А дядя Толя? Ведь он два раза катал меня на паровозе! Зато за него тётя Галя горой. И почему Клюнин такой один ходит?

– Лен! Ты чего? – спрашивает дедушка.

А я думаю! Свои ведь люди-то, не чужие! Вот бы нашему Клюнину родственную душу найти! У которой тоже бы кора головного мозга справа соединялась. Привёз бы её сюда, показал бы окрестности. Мочило с тритонами! Логово кабанов!.. «Муть?» – он спросил бы. А она ответит: «Конечно, муть!»

– Да имел ли место вообще, – не вытерпела Ершова, – факт выскакиванья курицы?..

– Факт выскакиванья – да, – говорю. И смотрю на деда.

А мы с ним друг друга понимаем без слов.

– Сядь, Лен, – сказал дедушка и говорит: – Я, товарищи, недавно по радио слушал. Один учёный докладывал. «Все мы состоим из звёздного вещества!» Ты, Митрофаныч! И гражданка Ершова! Ты, Клюнин, тоже не исключение!

Огорошив этим Конфликтную комиссию, дед мой, Иван Терентьевич, объявил:

– Не для протокола! Стекло вставлю я! При условии! Что Клюнин – никогда – ни вслух – ни про себя – не скажет слова «муть».

Клюнин встал. Всегда сутулый – он выпрямился! Он голову поднял, хоть вечно ходит понурый! Глаза – как у боярыни Морозовой с картины художника Сурикова!..

– Чем так, дядь Вань, – сказал он, – лучше я сам!..

– Кремень! – крикнул кто-то из собравшихся. – Не отрёкся!!!

И Конфликтная комиссия дружески двинулась в деревню. Потому что глупо разводить конфликты, раз уж все мы, без исключения, состоим из звёздного вещества.