После ужина на интернат незаметно опустился вечер. Я осталась в комнате за чтением «Принца и нищего», бережно вынутого из-под матраса, а девочки ушли в главный корпус смотреть какой-то мультфильм. Было тихо – только трещали цикады под окном, и где-то в отдалении неразборчиво вскрикивал телевизор.
«… — Разве у них по одному только платью?
— Ах, ваша милость, да на что же им больше? Ведь не два же у них тела у каждой…»
Страница с шелестом перевернулась, и вдруг в окно постучали. Я вздрогнула так, что книга чуть не выпала из рук, а сердце застучало где-то в горле.
— Лизка, это я! — донёсся снаружи сдавленный, прерывистый полушёпот Отто. — Открывай скорее!
Спотыкаясь, я подбежала к окну и отодвинула щеколду. Отто перелез через подоконник, бухнулся на пол, притушил лампу и оттянул меня в сторону от окна окутанной в полумрак комнаты. Я слышала, как он переводил дыхание, и почти физически чувствовала его волнение.
— Что случилось, Отто? Ты сам не свой…
Его пальцы, холодные и мокрые, впились мне в плечи.
— Слушай, Лиз, тут такое… Нехорошие дела творятся… — Он дышал так, словно пробежал километр. — Я шёл со смены, решил сделать крюк за складом, а возле площадки ненароком услышал разговор Маккейна и его дружков. Я затаился за углом, а они трепались о том, что директор Травиани послезавтра собирается заключить какое-то соглашение с бандитами и впустить их внутрь.
Внутри похолодело.
— Ты в этом уверен? Может, послышалось? Может, это просто сплетни?
— Да чтоб мне провалиться, если это сплетни! — Отто хлопнул себя ладонями по коленям. — Я не мог ошибиться! Я каждое слово расслышал! Они всё прорабатывают – кто и где будет…
— А мы?.. Что будет с нами? — Мой голос прозвучал тише шёпота.
— Я не знаю, Лизка. Но по рассказам, эти мародёры не щадят никого. И охрана… На них рассчитывать тоже нельзя. Они наверняка в доле – ведь почти всем известно, как они растаскивают то, что привозят в грузовиках. И они тут все просто за деньги работают. С чего бы им противиться? Тем более за хорошую мзду…
— Надо предупредить всех! — вырвалось у меня, и я сама испугалась громкости своих слов. — Лагерь в большой опасности. Поднимем тревогу, и пусть все знают!
— Ты с ума сошла?! — Он схватил меня за запястье. — Тогда поднимется паника. Нас всех просто запрут в бараках, как скот, а если узнают, что это мы с тобой её подняли… Нет, никому нельзя рассказывать. Но надо что-то делать… Чёрт, что делать?..
Я лихорадочно соображала. Мысли метались, как мухи в газовой камере. Кого можно привлечь на свою сторону? Кому можно доверять? Разве что…
— Как думаешь, доктор Хадсон с ними заодно? — рискнула я предположить. — Он вроде хороший…
— Не знаю. — Отто с силой провёл рукой по лицу. — Завтра… Завтра попробуем прощупать почву, а сейчас… — Он посмотрел на дверь, прислушиваясь. — Мне пора. И помни – никому ни слова!
Я лишь кивнула, слова застряли в горле. Блеснув глазами в темноте, Отто добрался до окна, бесшумно скользнул обратно в ночь и исчез во мраке. Через некоторое время затихшие было цикады снова запели свои протяжные песни.
Я осталась сидеть в темноте, обхватив колени, и смотрела в чёрный квадрат окна. Когда в коридоре послышались шаги Веры и Ани, я быстро юркнула в постель и сделала вид, что сплю. Они вошли на цыпочках в комнату, бесшумно улеглись в свои кровати, и в комнате стало тихо. А я лежала с широко открытыми глазами, слушая, как в ночи пели цикады, будто ничего и не случилось.
* * *
Утро. Я вскочила с постели, наскоро умылась ледяной водой и, пропустив завтрак, почти бегом направилась в лазарет. Надо было успеть до начала смены, пока коридоры были полны суетой, а потом успеть в цех, не вызывая подозрений. Нужно было действовать – доктор Хадсон казался мне единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться. Тем, кто может изменить ход событий.
В лазарет вчера поступили несколько ребят с переутомлением и тепловым ударом после работ под открытым солнцем, и им требовался уход. К счастью, доктор оказался в своём кабинете – он как раз раздавал указания подопечным.
… — Влажный компресс на лоб каждые полчаса. И воды – понемногу, понятно? Чтобы не было интоксикации. Всё ясно?
— Так точно, доктор, — нестройным хором отозвались ребята.
— Свободны.
Мимо прошли дежурные по лазарету в больничных халатах – два мальчика и девочка из старшей группы – и направились к лестнице на второй этаж. Доктор разбирался с бумагами на столе.
— Извините, доктор Хадсон, есть минутка? — спросила я.
Не отрываясь от бумаг, он протянул:
— А, это ты, воровская душа. Кажется, я запретил тебе появляться в моём кабинете. Или нет? Не припоминаю…
Голос его звучал устало, но без злобы. Решимость боролась во мне со стыдом и желанием скрыться прочь с его глаз, но наконец я переборола себя и отчеканила:
— Да, запретили. Но я сейчас кое-что расскажу… Вы должны мне поверить. И пообещайте, что никому не расскажете.
— Кому это «никому»? — Он наконец посмотрел на меня, и в его воспалённых глазах я увидела не раздражение, а усталость. — О чём речь? Давай ближе к сути, я спешу. У меня приём в полевом госпитале через час.
Я сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:
— Директор хочет сдать интернат бандитам. Завтра. Наверное.
— Что за вздор? — Рука его непроизвольно сжалась, сминая бумагу. — Откуда такие фантазии?
— Старшие ребята обсуждали это между собой. И… Я случайно услышала их разговор. Готовится что-то нехорошее.
— Я советую тебе не забивать голову ерундой, — вздохнув, пробормотал врач. — Возвращайся к своим делам.
— Почему вы мне не верите?
— Потому что этого не может быть! — отрезал Хадсон. — Никто на такое не пойдёт, и тем более – Травиани. Он, конечно, жулик, но не самоубийца. За одну только мысль об этом Комендатура сделает из него решето.
— А если я не фантазирую? — Голос мой дрогнул. — Что тогда? Что будет с нами?
Хадсон замер, потирая переносицу. В тишине было слышно, как за окном каркает птица.
— Если даже предположить, что ты права… — Он произнёс это слово с невероятным усилием. — Здесь должны быть замешаны очень большие деньги или власть. Травиани, конечно, жадный и ушлый тип, но не до такой же степени, чтобы так рисковать собой без гарантий… Кстати, а почему ты пришла именно ко мне? Не боишься, что я тебя сдам? Особенно после твоего фокуса с лекарствами.
Я покачала головой, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Вы… вы же врач и давали клятву. Не навредить… Вы производите впечатление порядочного человека. — При этих словах он едва заметно хмыкнул. — А ещё – мне больше не к кому обратиться. Охрана, старшие ребята… Кажется, они все кормятся с рук директора, и я никому не могу верить.
Хадсон тяжело вздохнул и поджал губы, обдумывая услышанное.
— Слушай меня внимательно. Мой тебе совет – не нагнетай обстановку и не носись наперевес с этими идеями. Никаких разговоров, намёков, ни с кем, понимаешь? Сейчас я должен уехать, меня ждут в полевом госпитале. Вернусь, скорее всего, завтра к вечеру, поэтому у тебя будет время подумать над своими фантазиями.
Хадсон открыл ящик стола, вытащил оттуда серую папку, щёлкнул замком, подобрал ключи со столешницы и жестом предложил мне покинуть кабинет.
— А теперь иди. У тебя смена через десять минут.
Я вышла из кабинета, чувствуя, как гнев и отчаяние сжимают горло. Он вышел следом, запер дверь, решительным шагом проследовал в дверной проём центрального выхода под солнечные лучи и скрылся за углом.
Стоя в пустом коридоре, я ощущала беспомощность. Что мне оставалось? Догнать его, кричать и бить его на виду у всего интерната? Чушь, конечно… Что же можно предпринять?
И вдруг краем глаза я заметила движение в стороне. Повернув голову, я встретилась взглядом с одной из дежурных по лазарету. Эвелин из старшей группы стояла у самой лестницы на второй этаж, облокотившись спиной на поручень и скрестив руки, и сверлила меня тяжёлым, изучающим взглядом из-под бровей.
По спине побежали мурашки. Неужели она всё слышала? Неужели она тоже замешана во всём этом? Стараясь унять дрожь в коленях, я проковыляла наружу. Завтрак был безнадёжно упущен, поэтому я отправилась прямо в цех. Почти бегом. Туда, где были другие люди, где гул машин и голосов мог заглушить навязчивую мысль: а что, если мы уже обречены?
* * *
… — Волкова!
Я вздрогнула и обернулась, а девичий щебет вокруг затих. Со стороны входа ко мне шёл высокий плотный Маккейн в сопровождении пары ребят помладше.
— Тебя хочет видеть директор. Пошли, мы тебя отведём.
Аня и Вера молча провожали меня непонимающими взглядами, пока я в сопровождении ребят ковыляла к выходу. Остальные девочки делали вид, что ничего не замечают, старательно проделывая очередную строчку в полотне…
Было жарко, время близилось к полудню. Корпус администрации и охраны располагался ближе к въездным воротам. Перед ним на небольшой площадке на высоком флагштоке ветер трепал флаг Комендатуры Каптейна – сине-красное полотнище с бараньей головой анфас.
Проследовав через площадь, мы вошли внутрь здания. Чистые, пахнущие полиролью коридоры были увешаны картинами и заставлены огромными горшками с зеленью. После наших бараков с их скрипучими нарами и вечным запахом щей это место напоминало дворец из старых книг. Прежде я здесь не была, поэтому, пока мы шли по светлым коридорам с высокими потолками, с интересом разглядывала полотна, пытаясь отвлечься от дурных мыслей, скопом лезущих в голову. Визит к директору не сулил ничего хорошего. Я почти наверняка знала, что это прямо связано с моим утренним разговором, который кроме Хадсона слышала только Эвелин. Значит, она тоже состоит в группе заговорщиков. Одна из них…
Наконец, мы подошли к резной дубовой двери – ко входу в логово зверя. Маккейн постучал, заглянул в щель и фальшиво-почтительно произнёс:
— Господин директор, Волкова пришла.
— Спасибо, Гарри, пусть войдёт.
Маккейн распахнул передо мной дверь, и я вошла в кабинет директора. Приглушённый тяжёлыми шторами свет падал на огромный роскошный стол с пресс-папье и аккуратной стопкой книг и журналов. Красивые пейзажи в огромных рамах висели на стенах, а в углу возвышалось двухметровое чучело какого-то дикого животного, скалящее белые клыки.
Толстый и низкорослый директор Травиани – столь же показушно роскошный, как и его кабинет – стоял у окна, заложив руки за спину. Он повернулся ко мне, изобразив на одутловатом лице некое подобие улыбки, и вслед за этим – изящным жестом предложил мне сесть в кожаное кресло напротив стола:
— Прошу, садитесь, юная леди.
Я покорно опустилась в кресло и почувствовала, как мягкая кожа пытается поглотить меня. Травиани неспешно обошёл стол, буравя меня маленькими глазками-щёлками, а я ждала, что будет дальше.
— Могу я звать вас Лизой? — начал он приторным голосом.
Я пожала плечами. Меня терзали недобрые предчувствия, хотелось поскорее уйти отсюда.
— Прекрасно. Вы не случайно оказались здесь, Лиза, и я буду предельно откровенен с вами. Мне донесли… Сообщили, что вы распространяете всяческие… слухи, которые могут навредить атмосфере нашего воспитательного учреждения. Вполне понимаю – молодость, впечатлительность. Вполне допускаю, что вы ослышались или приняли чьё-то враньё за чистую монету. С кем не бывает, правда же?
Я вновь не ответила. Травиани подошёл к столу и грузно приземлился в свое кресло.
— Я знаю, Лиза, как вы попали к нам. Я сам похлопотал – не забесплатно, конечно, – о том, чтобы вас не выкинули в ближайшую канаву, а вернули вам возможность ходить… Полноценно жить… Я наслышан о вас и о том, как вы боретесь с… Кхм… неудобствами. Вы – очень целеустремлённый человек. Вы – боец, и вы мне нравитесь даже несмотря на свой недавний проступок.
Похвала этого человека не сулила ничего хорошего. Меня внутренне передернуло, но я старалась не подавать виду. «Похлопотал». Значит, купил?
— Спасибо, господин директор, — наконец выдавила я. — Только… Я пытаюсь понять, к чему вы клоните.
— Скажу прямо. Я хочу, чтобы вы возглавили швейный цех.
В кабинете повисла тишина. Я не верила своим ушам.
— Но почему именно я?
— Вас уважают и побаиваются, а это – главные атрибуты лидера. Его должны уважать и бояться. Я уверен, что мы с вами составим прекрасный тандем. На благо интерната, разумеется…
Его маленькие поросячьи глазки поблёскивали в полумраке, а губы были растянуты ухмылкой. Я вдруг ощутила волну брезгливой ярости, нахлынувшую на меня. Щёки пылали огнём. Он что, считает меня круглой дурой?! Притворство, страх, осторожность – всё это моментально испарилось.
— Господин директор, я понимаю – вы бизнесмен, — чеканя слова, процедила я. — И задача ваша – минимизировать риски, правда ведь? Но давайте начистоту. Я месяцами копошилась где-то там, в своём бараке, и вдруг наступает сегодняшний день. Даже семилетний ребёнок может сопоставить это ваше предложение с доносом на меня. Вы хотите меня купить. Почему? Потому, что я опасна. Почему я опасна? Потому, что эти так называемые слухи – вовсе не слухи, а правда. Не так ли?
Меня трясло от нервного возбуждения, и я уже начинала жалеть о том, что сказала, но отступать было некуда. Улыбку сдуло с лица директора, и теперь он молчал и громко сопел. Наконец, он прошипел, словно змея:
— Как ты думаешь, девочка, благодаря кому здесь последние недели царит тишина, а? Ты слышишь стрельбу по ночам? Нет! Вы все спите спокойно только благодаря мне! Я договорился с мятежниками, и мы теперь мирно сосуществуем!
— Да, они не нападают, но что взамен? — спросила я. — Поставки? Так ведь ими дело не ограничится, да? Вы же хотите сдать им всех нас? Аппетит приходит во время еды, а эти люди, наверное, очень-очень голодные…
Шумно выдохнув, Травиани вскочил и отвернулся к окну. Плечи его, пришедшие было в движение, замерли, и уже спокойным голосом он сообщил:
— Я не заключаю невыгодных сделок. Вот увидишь, все от этого только выиграют. А тебе, пожалуй, стоит отдохнуть в одиночестве.
— Что, решили меня в клетку посадить?
— Изолировать от остальных. Для твоего же блага.
Дверь кабинета распахнулась, на пороге возник Гарри Маккейн с прихлебателями. С некоторым усилием я поднялась и, горделиво расправив плечи, заковыляла к выходу. Внутри всё пылало, я чувствовала странный, иррациональный задор, ведь я знала, что в этой схватке правда – на моей стороне. И Травиани тоже это знал…
Полуподвал главного корпуса, в который мы просто спустились на четыре пролёта вниз по широкой резной лестнице, встретил меня запахом плесени. Меня провели сквозь узкий коридор мимо полудюжины железных дверей к самой последней. За ней открылись серые стены крохотного помещения с серой низкой кроватью и облупленным жестяным ведром в углу. Сверху, из-под самого потолка, через узкое окошко в камеру пробивался единственный лучик уличного света.
Гарри, дохнув перегаром, втолкнул меня внутрь и буркнул:
— Обеда не будет. Насчёт ужина подумаем вечером.
Дверь с лязгом захлопнулась, и я осталась одна взаперти. Былой задор куда-то испарился, а стены начали смыкаться вокруг. Воздуха стало не хватать, в глазах потемнело, и я опустилась на топчан, с трудом переводя дыхание. Сколько меня тут будут держать? И ведь никто не знает, где я, девчонки до сих пор на смене. Вечером они, конечно, хватятся, но кто же пойдёт меня искать по темноте?
Какой же всё-таки подлец этот директор… Настоящий делец, готовый обустроить собственное будущее на руинах чужих жизней. Всё схвачено, всё под контролем, а под ним – настоящая пирамида. Интересно, что он пообещал своим помощникам? Участие в дележе добычи? Может быть, рабов? А может, раздольную свободную жизнь бок о бок с разбойниками? Держу пари, многие были бы не прочь покинуть это прекрасное место хоть тушкой, хоть чучелом…
* * *
Время в карцере текло по-особенному – густо и вязко, как смола. Чтобы не удариться в панику, я перебирала в памяти обрывки школьных знаний. Теорема Пифагора, квадратные уравнения, второй закон Ньютона – во тьме и тишине всё это очень отчетливо всплывало в мозгу, будто я только что вышла из школы с полным учебников рюкзаком, хотя с тех пор, как я в последний раз села в раскачивающийся на ветру школьный автобус, казалось, прошло три с половиной вечности…
Незаметно за окошком потемнело, и под потолком загорелась тусклая лампочка, отбрасывая на стены уродливые тени. Беззвучная рука открыла лючок у основания двери и поставила поднос с похлёбкой и огрызком хлеба. Есть не хотелось, но я заставила себя поужинать – хоть какое-то разнообразие и движение, ритуал, напоминающий о нормальной жизни. Вернув поднос на место, я устроилась на продавленном топчане настолько удобно, насколько это было вообще возможно.
Я лежала и глядела в никуда. Не знаю, сколько прошло времени, но сна не было ни в одном глазу, а ночь давно уже опустилась над интернатом…
И вдруг – шорох снаружи. За окошком мелькнула тень. Ещё до того, как скрипнула рама, я уже знала, кто это.
— Лиза, ты тут? — раздался приглушённый шёпот, который я узнала бы из тысячи.
— Здесь, — сорвалось с губ, пока я поднималась с матраса. — Слушай, как ты меня нашёл?
— Сказали, — неопределённо ответил мой друг. — В лагере есть и хорошие люди, здесь не только сволочи. Я тебя вытащить пришёл… Стаскивай простыню и кидай мне.
Я послушно сдёрнула простыню с матраса, скомкала и бросила её вверх. Отто ловко поймал ком, на полминуты исчез из поля зрения, и вниз спустилась туго свитая импровизированная верёвка.
— Сможешь ухватиться?
— Попробую…
Спущенный конец простыни я намотала на протез, взялась за полотно обеими кистями и прошептала:
— Тащи…
Отто потащил, а я, молясь, чтобы ничего не оторвалось, упёрлась коленями в стену. Напряжение отозвалось острой болью в руках и ногах, и два метра этой скручивающей боли показались мне почти бесконечным восхождением на вертикальную Голгофу.
Наконец, Отто ухватил меня под руки и, пыхтя, вытащил через узкую щель окна. Будь я чуть крупнее – наверняка застряла бы, но мне повезло, и, оказавшись снаружи, в прилегающих к зданию зарослях кустов, я жадно вдохнула воздух свободы. Тело ныло и дрожало, как после многокилометрового марафона. Отто вытер пот со лба.
— Фух, ну ты и тяжё…
В горячем поцелуе я прижалась к его губам. Оторопев, он не смел пошевелиться, а я, закрыв глаза, с упоением ласкала губы своего спасителя и гладила его лицо металлом кисти. Как бы мне хотелось кожей ощутить сейчас это прикосновение!
Наконец, опомнившись, я отпрянула и прошептала:
— Надо бежать, пока нас кто-нибудь не заметил!
— Аг-га, пошли. — От волнения Отто начал забавно заикаться. — Я тебя п-провожу…
Оглядевшись и убедившись, что поблизости никого нет, мы выбрались из кустов и гуськом, перебежками от тени к тени пробрались к девичьему корпусу. По счастью, окно в мою комнату было приоткрыто. Под ним я заключила Отто в объятия и ещё раз прильнула к его губам. Первый его шок прошёл, и в этот раз он ответил взаимностью.
— Ты мой герой, — прошептала я, чувствуя, как щёки пылают огнём от волнения.
— Да брось, любой бы на моём месте поступил так же. Они хотели утром втихую вывезти тебя куда-то наружу, за ворота. Думаю, ты знаешь, что это значит… Слушай, мне пора, скоро рассветёт.
— Хорошо, мне тоже надо поспать. Очень устала…
Я разомкнула объятия. Отто помог мне взобраться на подоконник и скрылся в темноте – бесшумно, как всегда. Я закрыла окно на щеколду, быстро скинула с себя рабочую робу и с головой нырнула под одеяло. Вера спросонья едва разборчиво пробормотала:
— Любовнички… Язычком ему в ушко позвонила?
Я не ответила, затаив дыхание.
Лежала не шелохнувшись, вслушиваясь в каждый шорох за окном. Мне казалось, что вот-вот застучат где-то снаружи тяжёлые башмаки, загремят ботинки по дощатому полу, и властная рука забарабанит в дверь, но было тихо. Если моё отсутствие в камере и было замечено, они вполне могли решить, что лезть среди ночи в корпус к девочкам – не самая хорошая идея. Снаружи уже начинало светать, и я наконец решилась прикрыть глаза…
* * *
Меня разбудил гомон детских голосов где-то в отдалении. Было уже светло, но в комнате я была одна. Похоже, девочки не стали меня будить, полагая, что я всю ночь гуляла с Отто. Я быстро оделась и вышла, улица встретила меня тёплым ветерком и необычайно жарким солнцем. Здесь царило необыкновенное оживление – ребята и девчонки группками кучковались возле ведущих в мальчишечий корпус дверей, которые преграждала пара охранников интерната.
Мною овладело нехорошее предчувствие. Подойдя поближе, я услышала обрывки тихого разговора:
… — Да кто знает… Может, он кому-то насолил, мало ли. У них же постоянные разборки из-за сигарет, девочек… Да и за слово неосторожное друг друга лупят только так…
Мне вдруг стало жутко тоскливо, а на плечи словно уселась огромная холодная жаба уныния. Я точно знала, что все события последних дней – это звенья одной цепи, и с каждой минутой, с каждым новым звеном становилось всё хуже. Холодный страх шевелился внутри, а я раз за разом повторяла про себя:
«Лишь бы он был в порядке, только бы с ним всё было хорошо…»
Я так и стояла там, не решаясь подойти поближе и спросить, что случилось, когда охранники расступились, и в дверях показались дежурные по лазарету с носилками. На носилках без движения лежало полностью укрытое простынёй тело. Гомон смолк, в полной тишине дежурные пронесли носилки мимо застывших детей, медленно удаляясь в сторону серого медкорпуса.
Сердце бешено колотилось, жаба на плечах становилась всё тяжелее. Ещё чуть-чуть – и я упаду на асфальт, раздавленная бесформенной холодной массой. Откуда-то появилась заплаканная Аня и молча обняла меня, прижавшись лицом к моим волосам. И в этот момент я всё поняла…
Я вырвалась из Аниных объятий и убежала в заросли за корпус. Слёзы ручьями лились из глаз, хотелось умереть, и я до боли сжимала кистями рук плечи, бока, бёдра – лишь бы боль физическая затмила собой всё вокруг. Не знаю, сколько я просидела так, привалившись к стене и уткнувшись лицом в колени, но через некоторое время рядом со мной бесшумно села Вера.
— Его задушили подушкой, — сказала она. — Подозревают соседей по комнате, их увели в карцер под конвоем… Знаешь, это ведь не самая худшая смерть. Может, он и не мучился почти…
Мне вдруг захотелось ее ударить, но я продолжала сидеть без движения, сдавливая побелевшие предплечья протезами кистей.
— Я понимаю, как тебе хреново сейчас. — Вера коснулась моего плеча. — Но ты жива, твоя-то жизнь продолжается. И я жива, и Анюта. Нам надо держаться вместе, и всё будет хорошо!
— Да что будет хорошо-то?! — горько воскликнула я. — Что вы можете сделать?! Вы даже не знаете, что происходит! И если хочешь знать, Отто погиб из-за меня!
— Не говори ерунды! Даже если тебя к нему кто-то приревновал, ты просто не можешь быть виновата…
Какая же ты глупая… Что с тебя взять? Святая простота… Я подняла голову и посмотрела на неё. Она вздохнула:
— Ох, милая моя, на тебе лица нет… Дай я тебя вытру… — И, достав откуда-то платок, принялась обтирать мне щёки.
— Он велел мне никому не рассказывать, но, наверное, это уже не имеет значения, — пробормотала я. — Сегодня, может быть, ночью, директор впустит сюда мародёров. Вчера меня заперли в карцере, а рано утром Отто меня оттуда вызволил. Если бы не он, не знаю, где я была бы сейчас…
Вера сделалась очень серьёзной, помолчала некоторое время, переваривая информацию, а потом встала, отряхнулась и заявила:
— Лиз, отсиживаться здесь смысла нет. Нужно вставать и действовать. Вспомни, через что ты уже прошла, и пусть это придаст тебе сил. Пойдём, лучшее лекарство для тебя сейчас – это работа…
Она протянула руку и помогла мне подняться…
Про меня, кажется, все забыли, а может быть, решили не трогать от греха подальше, и только Гарри Маккейн, сидевший с сигаретой в зубах на крыльце главного корпуса, сверлил меня взглядом красных глаз над тёмными синеватыми мешками, пока я понуро брела в цех, чтобы там отдаться делу. На душе было пусто, и мною овладевало тупое безразличие, но где-то в глубине сознания пульсировала единственная мысль, которая тонкой нитью связывала меня воедино и не давала развалиться на части – нужно было дождаться приезда доктора Хадсона и встретиться с ним, пока не поздно.
У самого цеха, вспомнив недобрый взгляд Маккейна и то, как за мной пришли вчера, я решила свернуть и добраться до лазарета, чтобы переждать в кустах под его стенами до возвращения доктора. На территории было безлюдно и, кажется, меня никто не заметил. Затаившись под окном кабинета доктора Хадсона, я слышала, как кто-то выкрикивал моё имя, но не отзывалась. Похоже, старшие обходили лагерь, пытаясь меня найти. Путь назад был надёжно отрезан. Небо постепенно затягивали привычные тучи, а мелкая морось покрывала влагой кусты и дорожки. Было промозгло и зябко, но я так и просидела почти весь день на одном месте, не шелохнувшись…
* * *
Хадсон вернулся, как и обещал, когда солнце уже клонилось к горизонту и окрашивало завесу облаков в багровые тона. Едва дверь его кабинета с противным скрипом приоткрылась, я встрепенулась в своём убежище и быстро, как могла, прижимаясь к стенам, обогнула здание. Заглянув за угол, убедилась, что возле входа в лазарет никого нет, шмыгнула внутрь и в несколько шагов оказалась в кабинете доктора.
— Доктор! — Голос сорвался на хриплый шёпот, я вцепилась в косяк, чтобы не упасть. — Они убили его… Отто…
Хадсон поднял на меня глаза. В них не было ни удивления, ни гнева – лишь тяжёлая, знакомая усталость.
— Я знаю, — бесцветным голосом ответил он. — Очень жаль, отличный был парень…
— Это из-за меня! — вырвалось у меня, и ком застрял в горле. — Он сначала рассказал мне, а потом помог выбраться из карцера. А сегодня ночью… Сегодня ночью они откроют лагерь бандитам, и тогда всё пропало… У директора с ними давний сговор…
— Я знаю, Лиза, знаю… Прикрой, пожалуйста, дверь. И говори тише, тебя могут услышать… Снова.
— Что? В смысле, вы знаете? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
Хадсон опустился на стул.
— Я знаю, что Травиани давно вышел на контакт с местной крупной бандой. В обмен на продукцию они гарантировали безопасность интернату и маршрутам поставок.
Во рту появился горький привкус.
— Так вы договорились с врагом? Но это же… Это предательство.
— Это выживание, девочка. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было оправданий. — Не исключено, что эти договорённости сохранили множество жизней, а то и весь интернат.
Горькая правда щипала глаза, и я воскликнула:
— Но то, что готовится сейчас, намного страшнее выживания! Это распродажа! Он хочет сдать им весь лагерь, вместе с нами! Сдать нас, как скот! И они… Они же убили Отто! — Голос вновь задрожал, и я с ненавистью сглотнула слёзы.
— Мне очень жаль, — тихо сказал Хадсон, — но его уже не вернуть.
— Ну сделайте же что-нибудь! — Я почти кричала, пытаясь сжать кулаки. — Вы можете! Поговорите с охраной, хоть с кем-нибудь!
Он протер ладонями усталые глаза.
— Хорошо, я поговорю с начальником охраны. Он – правильный человек. Убийство – это уже перебор. — Он встал. — А ты оставайся здесь. Не включай свет и веди себя тихо. Потом… Потом что-нибудь придумаем, а пока я закрою тебя снаружи.
Я лишь кивнула, беззвучно опустившись на кушетку в углу. Хадсон вышел, замок щёлкнул, и я осталась наедине с чувством опасности. Где-то там, снаружи, меня, наверное, всё ещё искали – но уже без особого рвения. Я уже не представляла угрозы, я была никем – просто обессиленной раздавленной девчонкой. События развивались стремительно, словно лавина, и повлиять на них я уже не могла. Или могла? В конце концов, даже песчинка может стать началом оползня… В любом случае, мне следовало попробовать как-то подготовиться на случай, если придётся защищать себя…
Я вскочила и принялась обыскивать ящики стола в поисках хоть какого-то подобия оружия. Верхний ящик стола был заперт. Какие-то бумаги в нижнем ящике, подписанные пузырьки с лекарствами в шкафу, коробка с бинтами в тумбочке, небольшой скальпель… Скальпель! Я кое-как замотала его несколькими слоями найденного тут же бинта и спрятала в карман робы, затем вернулась на кушетку и замерла в ожидании. Я чувствовала холодок в желудке, а тело трясло мелкой дрожью. Чувство опасности усиливалось, но мне придавало уверенности твёрдое лезвие, которое я ощущала под слоем ткани…
Доктор Хадсон вернулся довольно скоро, запер дверь изнутри, подошёл и присел рядом со мной на кушетку. В его блестящих глазах читалось волнение и какая-то неуловимая нотка безумия. А может, он был пьян? В лицо мне пахнуло лёгким перегаром.
— Ты оказалась права, он договорился впустить сюда настоящих отморозков, — заплетающимся языком проговорил доктор. — Охрана в курсе происходящего, но не все согласны с таким раскладом. Травиани непреклонен, Симмонс не смог его переубедить, поэтому они решили помешать его планам, захватить КПП и силой заставить его передумать. Это должно случиться во время вечернего мультфильма, когда будет происходить смена караула.
— Очень надеюсь, что они справятся, — бесцветно сказала я.
— Должны справиться… Чёрт, ума не приложу, как я на это подписался, но… У нас совсем не осталось времени… В общем, Симмонс и его отчаянные ребята в меньшинстве, поэтому подельников Травиани надо будет отвлечь… — Переведя дыхание, он сунул руку в карман и достал небольшой тёмный цилиндр. Взвесив его в руке, заговорщически продолжил: — Они дали мне светошумовую гранату. Где-то в полдесятого я взорву её за корпусами. Шум будет что надо… Дьявол, я и сам до конца не верю в этот план…
— Я пойду с вами, — твёрдо сказала я, взяв его за руку. Он опустил глаза и машинально уставился на железную кисть.
— Это исключено. Тебя ищут, и если найдут…
— Если найдут… Или если ваш план провалится, то в любом случае – хуже мне уже не будет.
— Пожалуй, ты права… Отчаянная ты девчонка… Я не смогу держать тебя взаперти, но имей в виду – с того момента, как мы выйдем отсюда, ты сама за себя в ответе.
— А когда было иначе?
Задребезжало стекло – в оконную раму гулко ударил докатившийся откуда-то издалека раскат грома…
* * *
В назначенный час, когда было уже темно, мы выбрались из лазарета и направились в сторону от ворот, за мальчишеский корпус. Хадсон шёл впереди, я старалась не отставать. Пробираясь под самыми окнами, я вдруг услышала сверху громкий хохот. На втором этаже горел свет, окно было открыто, и я отчётливо услышала голос Маккейна:
… — Что буду делать я? Выйду на свободу отсюда вместе с этими ребятами! Понимаешь, вот это – настоящая свобода! Брать, что хочешь, трахнуть любую девку, которую захочется! И никто мне не указ! Ну, за свободу!
Раздался приглушённый стук стекла об стекло. Я буквально окаменела под окном, превратившись в слух. Доктор тоже остановился в метре и теперь, вопросительно задрав брови, глядел на меня. Тем временем заговорил другой голос:
— А я Дженни себе заберу. Как только всё это закончится, она уже не сможет так просто меня отшить. Заберу по праву сильного!
— Трофей, да?
— Точно, трофей. Кто сильнее – тот и прав… Слушай, Гарри, у тебя же ещё оставался дозняк после вчерашнего? Может, разбодяжим на двоих?
— Эй! — обиженно тявкнул третий голос.
— Ну, на троих…
— Нет уж, это последний. Падла Кацман меня с запасом прокатил, а из-за этой сучки я вынужден колоть заначку. Ох, я бы её прямо там, в карцере… Если бы только главный разрешил… Ну, хотя бы на ушастом отыгрался.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Прошло ещё несколько секунд, и второй голос сказал:
— Как ни крути, всё-таки мне жаль этого лопуха Отто. Он был неплохим парнем так-то, всё в благородство играл…
— Да с чего вдруг жаль-то? — отозвался Маккейн. — Он – поганый нюхач! Был крысой и закончил, как крыса. Я не задумываясь удавил бы его ещё раз…
Сознание стало кристальным, абсолютно ясным, внутри меня будто заработала какая-то программа, и я, придвинувшись к доктору, ловко выхватила гранату, которую он зачем-то всю дорогу держал в руке. Хадсон выпученными глазами смотрел на меня и отрицательно мотал головой, и где-то в глубине души я мимолётом удивилась, насколько легко справлялась теперь с протезами. Сжав губы, я развернулась и вдоль стены направилась обратно – ко входу в корпус.
Я чувствовала невероятный прилив энергии, кровь закипала и бурлила в жилах. Ничто было не в силах остановить меня, и я уверенным шагом стучащих по деревянному полу протезов проследовала к лестнице на второй этаж. Пока я шла по длинному коридору, в сторону от меня шарахнулись пара ребят и, ускоряя шаг, скрылись где-то за спиной.
… Дверь. Ещё дверь. Ещё одна… Здесь. Внутри помещения гоготали, а из щели под дверью бил яркий свет. Я аккуратно распрямила усики гранаты, вытащила чеку и, прижав скобу к цилиндру левой рукой, зажмурилась и сделала глубокий вдох. Подняв протез правой руки, постучала в дверь, открыла глаза. С той стороны затихли, бас Маккейна произнёс:
— Кто это ещё, на хрен, припёрся?
Дверь распахнулась. Гарри Маккейн возвышался надо мной, а лицо его расплывалось в самодовольной ухмылке.
— Ба, да вы посмотрите, кто к нам пожаловал! А мы тебя уже обыскались! Ну заходи, выпьешь с нами…
— Сейчас, милый, — почти шёпотом произнесла я. — Только паразитов вытравлю…
Легонько взмахнув рукой, я разжала протез, и металлический цилиндр, отскочив от паркета, покатился в центр комнаты. Рывок в сторону – я прислонилась спиной к стене и, зажмурившись и открыв рот, прижала руки к голове. Из помещения раздалось:
— Мля, да это же…
Оглушительный хлопок со стекольным звоном сотряс помещение, уши ватой забил свистящий гул, а из дверного проёма брызнули пластиковые осколки. Вслед за взрывом из комнаты последовал утробный рёв. Пора!
Путаясь в ткани, я нащупала твëрдую ручку скальпеля, резким движением сорвала с него обмотку и вошла в помещение.
Внутри столбом стояла пыль, по полу была разлита пенная лужа с плавающими в ней рыбьими ошмётками, а прямо посреди комнаты, сидя на заду и схватившись за голову, корчился Гарри Маккейн. Двое его приятелей стонали и хрипели на кроватях, между ними стоял столик с закусками. Сквозь гул в ушах я слышала трёхэтажный мат. Мною овладело дикое возбуждение, руки дрожали – вот он, мой счастливый шанс! Отто, ты будешь отмщён!
От всей души размахнувшись, я что было сил пнула Маккейна в челюсть протезом ноги. Хрустнуло, и здоровяк повалился навзничь. Рухнув на колени рядом с ним, я дёрнула кверху голову вопящего что-то Гарри и со всего размаху всадила скальпель ему прямо в горло. Брызнуло красное. Ещё удар, и ещё, и ещё… Это тебе за Отто, за моего друга, тварь!
ЧАВК-ЧАВК-ЧАВК! — звуки заполняли мою черепную коробку до самых краёв, переливались через край. Я вошла в раж и била его острым лезвием, а он лежал на полу и даже не пытался защититься, булькая кровавыми пузырями из пробитой гортани. Я не могла остановиться, брызги горячей крови с каждым ударом орошали металл протезов, робу и лицо…
… Из бесконечного кровавого безумия меня выдернул последний предсмертный хрип Маккейна. Издав какой-то неестественный свистящий звук, он испустил дух. Будто бы очнувшись ото сна, я услышала топот ботинок где-то в коридоре, швырнула скальпель на пол, в три прыжка оказалась у окна и, оттолкнувшись от столика, сиганула вниз. Кувырок, примятая трава, хруст осколков выбитого стекла – и привычный уху транслятор летит куда-то в темноту…
Больно не было, адреналин ослеплял меня, я вскочила и увидела прямо перед собой доктора Хадсона. Он вцепился в свои взъерошенные волосы и ошарашенно смотрел на меня круглыми, как блюдца, глазами.
— Liza, are you fuckin’ insane?!
— Доктор, нам некогда! Бежим отсюда!
Не было времени копаться в траве в поисках переводчика, поэтому мы быстро обогнули здание. Выглянув из-за угла, я заметила, как со стороны ворот ко входу в корпус трусцой бежала охрана. Когда они скрылись из виду, я устремилась к воротам, а Хадсон, тяжело дыша, последовал за мной. Добравшись до ворот, я увидела нескольких охранников в полной экипировке. Пара человек стояли на крыше КПП, ещё двое внизу при виде нас подняли стволы, и зычный голос скомандовал:
— Halt! Who goes there?!
— Hudson here! — крикнул доктор. — The runaway's with me, she's been hunted!
Из дверей КПП вышел начальник охраны Симмонс.
— Holy hell, doc… It's not the best time to bring visitors. The whole camp will be here at any moment… Gosh, girl, what happened to you?! — Он всплеснул руками. — You're covered in blood! Are you hurt?
— Я в порядке! — воскликнула я, поглядывая назад. — Но мне нужно уходить из лагеря!
— Where are you off to?! It's pitch darkness there… Besides, there will be very hot here, next to the gate. You should get back to your room. Right now.
Хадсон заговорил:
— Eric, she doesn't belong here anymore… In the end, she will be safer on the outside.
— Goddamn, what am I doing… — пробормотал Симмонс. Крикнул вполоборота, глядя куда-то поверх наших голов: — Open the gate, Igor, let the girl out!
Механические ворота с лязгом шевельнулись, образуя небольшой зазор. Я выпалила:
— Спасибо большое!
— Do not thank me, thank him. — Он указал на угрюмого Хадсона. — You'd better be going, we've got company…
Симмонс взял автомат наизготовку и передёрнул затвор, а я проследила за его взглядом – сквозь полумрак от корпусов в нашу сторону шагала дюжина вертухаев. Протискиваясь в щель ворот, я в последний раз обернулась и посмотрела на спины Симмонса в бронежилете и стоявшего рядом с ним доктора Хадсона, уперевшего руки в бока. Его серая рубашка с коротким рукавом выделялась в ночном мраке, а силуэты позади них были уже совсем близко.
Я покинула периметр интерната, и ворота со скрежетом задвинулись в паз. Мне вдруг стало невыносимо одиноко, я была совершенно крошечной здесь, за стеной. Обернувшись на дорогу, исчезающую во тьме где-то за лучом прожектора, я услышала зычный голос Симмонса:
… — Gentlemen! I know what you're up to, and it's my duty to stop you!..
Не дожидаясь дальнейшего развития событий, я торопливо заковыляла прочь от ворот. Когда глаза привыкли к темноте, я начала различать дорогу, уходящую в лесную чащу, и клочья тумана, стелющиеся в низинах по бокам от насыпи. Адреналин сходил на нет, а его место, всё моё тело постепенно занимала вяжущая боль.
За спиной раздался выстрел, и я вздрогнула. Оглянулась и увидела далёкие ворота и луч прожектора, освещавший небольшой кусок дороги. Оглушительной канонадой застрекотали автоматы и одиночные выстрелы, и через полминуты всё стихло. Со стороны леса, приближаясь, доносился гул многочисленных двигателей, а меж деревьев мелькали лучи фар.
Оскальзываясь и спотыкаясь, я быстро спустилась с дороги, прошла несколько десятков метров, а когда насыпь скрылась из виду, привалилась к дереву и тихо заплакала…