75. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру[465]

12 ноября [1927] г.

Ленинград

Дорогой Борис Владимирович!

Мы все очень рады Вашему письму и тому хорошему, что Вы в нем пишете. Хотим, чтобы Вы дальше смогли окончательно пробить сопротивление Москвы. Здесь идет, у каждого из нас в отдельности и по группкам, отчаянная борьба за существование и за признание. Больше всего достигли мальчики – Суетин и Чашник, они раскрасили Выборгский домпросвет[466] и получили одобрение всех кругов властей и всех комитетов, которые только питаются около домпросвета и стройкома. Их всячески приглашают в стройком на 200 р<ублей>, но без Малевича, на что они не идут[467]. Кроме того, Никольский[468] уперся всем силами и копает им ямы. Ваша сестра работает вовсю[469]. Я в институте[470] бываю мало и занята совсем другим – делаю сказки[471] и пишу живопись. Сейчас провела вторую книжку с небывалым в моей жизни успехом. Текст написал Введенский, довольно смешной [472]. Эти мальчики теперь тоже работают в Госиздате и увлекаются самой затеей сделать для детей занятно[473]. Хуже всего дела обстоят с Лепорской, Рожд<ественским> и Юдиным. Они впутались в октябрьские диаграммы и, потратив неимоверно много сил, ничего не заработали. Жалко их ужасно, главное – потеря времени.

Мы все собираемся по средам у меня[474]. Когда вы придете, устроим Вам встречу и прием. Эти среды самые веселые дни в неделю – по смеху, разговорам, по дружескому интересу друг к другу. Мы думали сначала видеться два раза в месяц, но потом единодушно решили, что мало и что лучше каждую неделю. Пока толку, какой-нибудь конкретной работы не видно, но она гораздо важнее и тоньше протекает в дружеском общении. Ваши сестры одни из самых важных в нашем кругу[475].

Пунин издает сборник, где будут статьи всех наших и Ваши сестры, главным образом, по качеству и важности[476]. Они там в Русском музее открыли отделение новой живописи [477], с явным упором, уклоном на Митурича – Львова – Бруни по числу выставленных рисунков, конструктивистов, например, совсем выпустили, красный квадрат Малевича не повесили и так далее[478]. Митурич совсем впал в передвижничество, но улучшенного качества. Его вещи меня не волнуют[479].

За этот год я много работаю, и наконец, у меня явилось сознание, – не шутите – я художник. Не шуточное звание.

На Вас много справедливых нареканий и с нашей стороны тоже – Вы до сих числитесь на службе в Институте [480], что вызывает недовольство не только Никольского, но и всяких других типов, Шмита[481] и так далее. Естественно, что их недовольство переходит с Вас на нас, и мы себя чувствуем не совсем ловко. Вам нужно уйти прежде, чем Вас ушли, нужно прекратить толки и сплетни.

Сегодня суббота, напишите мне немедленно по получении этого письма, я смогу получить к среде, дню нашего заседания, и мы, в зависимости от Вашего решения, постановим заявить о Вашем уходе в правлении.

Жму Вашу руку за всех. Передайте Вашей милой жене наш общий привет и дружеские пожелания самого лучшего. Ваша ВЕрмолаева

Печатается по: Эндер

76. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру

4 марта [1928] г.

Ленингр<ад>

Дорогой Борис Владимирович, мы решаемся назначить срок нашей выставки – Рождество этого года. Пунин дает помещение[482]. Уже все знают о нашем решении, щелканье зубов слышно за версту. Здесь прошли две выставки – Удальцовой и 4 искусства[483]. Обе с огромным успехом. На меня обе произвели удручающее впечатление бессилием и бедностью содержания. Мы, конечно, думаем, что Вы выставляетесь и, может быть, сообразно нашему решению будете готовить работы.

Мое положение чрезвычайно трудное, так в отношении работы я отошла от группы М<алеви>ча – они выставляют осенью[484] – и пока работаю только с Юдиным без какой-либо поддержки откуда бы то ни было, с общим отрицанием.

Жму Вашу руку, ответьте на письмо.

В. Ермолаева.

Печатается по: Эндер

77. [Б.В. Эндер – В.М. Ермолаевой]

9 марта 1928 г.

<…> Письмо может некоторым образом восполнить встречу, но не заменить ее, подобно картине (собственно – всякому художеству), которая имеет огромное значение или лучше сказать – радует Вас, по поводу природы, но не заменяет ее. <…>

Я помню наш разговор, – у сестер это было, – в котором я жаловался на свою неудачливость, а вы мне сказали, что не из таких я, чтобы не добиться того, что захочу. И вот я добился. Еще вы способствовали мне тем, что послали меня в Крым, одолжив невозвращенные вам деньги. <…> Вы, должно быть, не бросали с прошлого года работы над холстами, да? Припоминаю – зеркало, ваза с виноградом. <…> Я имею намерение завести переписку набросками. Передайте Хармсу и Введенскому, что я хотел бы обмениваться и с ними. <…> Трудноизмеримо большие возможности теперь у нас! Очень хорошо ВанГог, Моне, Сезанн, Матисс, Пикассо, не – Синьяк, не Дерен, радуешься на них, но скольким же мы можем теперь, чем они! Только мы снова на тормозе, который на некоторое время был спущен.

Вера Михайловна, очень хочу знать подробнее, что делается на ваших собраниях. Впрочем, если б вы смогли мне прислать хотя бы протоколы короткие, если они у вас ведутся, то я был бы уже очень обрадован.

Конечно, я выставляюсь с вами, и согласен с выбранным вами сроком, но вот я смущен вашей припиской о том, что группа Малевича выставляется отдельно. Я просто не понимаю, в чем дело, раскол что ли? Кого же вы объединяете на декабрьской выставке? Кто же отошел?

Напишите еще о делах в гос. институте, я забыл уже как он называется, анатомии, что ли, искусства или терминологии в искусстве, да! – истории искусства <…> и пришлите ваши госиздатовские книжечки – ведь вы обещали подарить, как выйдут.

ОР ГРМ. Ф. 205 (Л.А. Юдина). Оп. 1. Д. 70. Л. 1–4. Приводится по копии письма, сделанной М.А. Гороховой. Выделение текста в документе оригинальное

78. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру

11 марта [1928] г.

Ленинград

Дорогой Борис Владимирович, Вы своим письмом немного помирили себя со мной. Я совершенно была права, начиная говорить гадкие слова о влиянии женитьбы на дружеские отношения, о том, что одно с другим не совместимо и так далее. Теперь Вы немного оправданы, еще немного, заметьте. Ваша сестра[485], Лёлик[486] [и] мы мечтаем с теплом приехать в Москву, это будет для нас интересная и веселая поездка. Мы осмотрим музеи и выставки, мы поговорим досыта обо всём, что так интересно нам всем, мы познакомимся с милой Марией Тимофеевной, мы поедем на Воробьевы горы, вообще мы и мы. Надо, наконец, быть «мы», «я», пожить хорошенько весной.

Зима кончается, теперь ясно, что она вся прошла в одном – найти пути в собственной живописной работе. Я работала очень много, все углы моей комнаты набиты трупами живописными, гуашными, карандашными. Очень решительно настаиваю на том, чтобы связать себя сроком выступления на выставке. Если все эти трупы не дадут еще через год хорошего ростка, то делать нечего в искусстве. Эти ростки и тут и там видны, но собрать сильно одно ощущение мне за зиму не удалось. Посмотрим, что будет летом. Юдин работал над многими, очень еще очень слабыми ощущениями, но теперь вернулся к своим женщинам и прорабатывает их заново в новом материале[487]. С группой мы вместе не выставляемся, так как они отмежевываются на супрематизме и не хотят ослаблять остроту и чистоту выступления. Мы же с Вашими [488] находим общее в основах кубизма, необходимых нам и приемлемых Вашим<и>. Таким образом, ясно и логично, почему мы хотим выставляться раздельно. «Круг»[489] ведет себя по отношению к нам грубо и подло – ругает без толку и поносит без основания на всех перекрестах. Кричат, что они носители левого движения, что мы – прихлебатели и прочее. Я молчу, сжав зубы, так как можно только форму надо ее делать.

Вот, вкратце, положение дел.

Меня пригласили в нынешний сезон на 3 выставки. Петр Соколов[490] ищет с кем бы ему группироваться и на лестнице Госиздата звал нас. А мы так лопаемся от собственной полноты и ни с кем, до поры до времени, группироваться не хотим. Пунин[491] увлечен Русским музеем, устроил там две выставки, дискуссии, доклады, в Институте истории искусств не бывает и там у нас сон и смерть. Каждая группа работает раздельно, для себя, за счет института, и Пунин чувствует себя пятой ногой собаки между Малевичем, Матюшиным и Никольским[492]. Я наукой не занята совершенно, а только хочу, чтобы меня продержали в институте до октября, а там пусть вышибают. У нас в институте одна Мария Влад<имировна> с ученой головой и пусть ее, <она> держит знамя, она выдвинулась, замечена, прочла прекрасный доклад[493]. Вы ее знаете, слава Богу. А в Русском музее выдвинулся Рождественский – его Сезанна музей печатает отдельной книжкой [494], а самого приглашает на службу.

Мои успехи только в детской книжке, если проведу сейчас четыре книжки[495], то будет и костюм от Катуна, и шляпа с Моховой, и поеду по Волге. Рассказ<ыв>ать можно еще бесконечно, хоть и тихо идет жизнь, и бедно, но внутри всё кипит полно. Лучше будет, если мы действительно встретимся в апреле в Москве. Будем ходить по солнышку и разговаривать. Вспомните, как хорошо в саду Щукинского музея[496], там-то и порасскажем Вам, что думаем о себе и о своих делах.

Помните, что Вам уже готова комната на выставке, что на Ваш лес я рассчитываю, что мы все мысленно прикидываем свой вид между другими холстами, размеры, количество и прочее.

Ну, прощайте. Книжки Вам свои пришлю, они имеют успех, а отпечатаны отвратительно. Чуть было Лебедев и Маршак[497] не вылетели из-за Венгрова, но на мое счастье удержались.

Сердечный привет Марии Тимофеевне, счастлива, что моя уверенность оправдалась и теперь хочу, чтобы вы как можно устроились с деньгами для РАБОТЫ.

Ваша ВЕр

Печатается по: Эндер

79. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру

6 октября [1928] г.

Дорогой Борис Владимирович,

Посылаю Вам счет, заполните его на ½ суммы, которую Вы получили, может быть, деньги получите. Пишу, «может быть», так как вчера не могла поймать достаточно осведомленного человека, а Лебедев еще не приехал, с вашим счетом на руках это будет совсем просто. Если счету дадут ход, я напишу Вам, и вы мне пришлете доверенность, завереную домкомом.

Никуда не пускайте Стерлигова, и сами не ходите с ним к Штеренбергу говорить о нашем общем вступлении в ОСТ [498]. Юдин, Рожд<ественский> и я – мы еще никак не можем вступать и благославляем Вас на отдельное, сильное вступление с достаточным количеством работ.

Мой совет – не связывайтесь с Лизой, Верой, Колей [499] и прочими – они Вас только лишат оригинальности, ни прибавив ни силы, ни качества. Вы самый сильный из группы, учеников же вам демонстрировать заранее нечего. М<aрии> Влад<имировне> не пишу, о ней разговор особый, может быть и ей не следовало выступать с Вами именно теперь, но здесь я вмешиваться боюсь.

Наши радуются мысли, что Вы будете в Вхутеине, мне кажется, что это свершится. В институте тревожно из-за Свидерского[500]. Юдин признан в Госе и работает вплотную [501].

Жму Вашу руку, привет Машеньке

ВЕр

Печатается по: Эндер

80. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру

27 октября 1928 г.

Дорогой Борис Владимирович, к сожалению, с Вашим счетом не вышло, так как они (Гос) хотят уплатить 50 % стоимости обложки, остальное получил фотограф. Обложка стоит 35, из которых 10 р<ублей> стоят фотографии и 25 р<ублей> работа художника. Следовательно Вы можете получить только ½ от 25 р<ублей> – то есть 12 р<ублей> 50 к<опеек>, на какую сумму Вы и заполните счет, а вместе со счетом пришлите и доверенность, завер<енную> управдомом или службой, также распоряжение, что сделать с этими деньгами.

Мне теперь до смерти скучно, не знаю, что случилось, лопнул какой-то жизненный нерв, на котором держалась жизнь, и я подыхаю как рыба без воды. Пописываю, сделала забавную книжечку, но всё это суррогаты; отремонтировала комнаты, теперь хорошо и чисто, как у Вас. Но и это не решит. Читаю самые мрачные стихи Верлена, с покойниками, ужами, мертвыми Пьеро и прочими, но и это не решит. Наши увлекаются рисованием с натуры, Рождественского пригласили вести Семинарий Сезанна на курсах Г.И.И.И. [502], в институте тихо. Нестерпимо, гнусно, скучно. Вот и всё.

Никто ничего об ОСТе не говорит, да и говорить нечего, дрянь выставлять никому не хочется. Если так будет продолжаться, займусь кабалой или православием, одно другого стоит, если пить и развратничать не интересно.

Жму Вашу руку. Не думаете ли Вы с Машенькой приехать сюда? Погода всё время, по сей день, хорошая.

Сердечный привет Машеньке, и от меня сами примите самые дружеские пожелания удачи и успеха.

Ваша ВЕрм

Если пошлете счет немедленно по получении письма – успею получить деньги 5 ноября.

Печатается по: Эндер

81. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру

16 марта 1929 г.

Дорогой Б<орис> В<ладимирович>! Простите меня и мою неаккуратность – я поднадула Вас, не прислав книжки и не написав о Вашем Красине. Только время исправит мою непорядочность.

Посылаю Вам то, что была должна – Красина[503] и свои книжки. Красин потребовал столько изменений, что мне стала ясна безнадежность его протащить. Лебедев назначен управлять худ<ожественным> отд<елом> (детским) и в Москве. Имейте это в виду, он ездит на неделю каждый месяц. У нас большое горе – мы похоронили Чашника[504]. Все очень угнетены. Кроме того нас распушили в институте и выперли вон[505]. Мал<евич> уходит в Академию[506], мы – кто куда. Можете ли Вы поместить заметку о Чашнике в «Рабисе»? Если можете – пошлите мне открытку, и я Вам сообщу сведения о нем. Мы все просим Вас это сделать. Это большой удар по нашей группе. Он умер от аппендицита. Что Вы делаете? Пишите ли? Я сделала мало, но много выяснила для себя. Упорно думаю и готовлю выставку. В Русском музее теперь требуется тематика для выставок и, след<овательно>, он нам закрыт как арена. Даже Кончаловский[507] был недостаточно тематичен и прошел с зацепками. Удалось ли Вам поместить фотогр<афию> Таубер?[508] Она очень интересуется. Передайте Машеньке привет ото всех нас. Ответьте мне о Чашнике и напишите о себе.

ВЕрмол

Печатается по: Эндер

82. К. Свердлов. Мы призываем к борьбе с «чуковщиной»

апрель 1929 г.

…книги явно контрреволюционные с точки зрения интернационального воспитания детей – Полтавского «Детки-разноцветки» и[здательст]во ЗИФ[509], Ермолаевой «Маски» – ГИЗ[510].

В переживаемый страной момент обострения классовой борьбы, мы должны быть начеку и отдавать себе ясный отчет, что если мы не сумеем оградить нашу смену от враждебных влияний, то у нас ее отвоюют наши враги. <…> Предложить изъять из продажи совершенно ненормальные по рисункам книги Полтавского «Детки-разноцветки» с рис. Чехонина и Ермолаевой «Маски»[511].

К. Свердлов. Мы призываем к борьбе с «чуковщиной» // Дошкольное воспитание. 1929. № 4. С. 74.

Опубл. факсимиле: Чуковский К.И. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 446

Детгиз. Начало 1930-х. В.М. Ермолаева, Э.А. Будогосский, К.Н. Думаревская, В.В. Лебедев

83. Дм. Лебедев. «Социализм дураков». Удушливые газы в детской литературе

12 июня 1932 г.

<…> Представьте себе, что компания пьяных мещан вздумала объяснить пролетарским детям значение первомайского праздника. Знаете, что в этом случае должно получиться?

1 МАЯ. Рисунки бригады художников: Ю. Васнецова, Ю. Мезерницкого, В. Лебедева, В. Ермолаевой, В. Курдова. 12 стр. ОГИЗ – «Молодая гвардия». 1932. <…>

За сравнительно недорогую цену ребенок получает из этого скромного альбома полный курс контрреволюционного пасквиля на революцию. Можно смело сказать, что это пошлейшая стряпня, попав в руки белогвардейца, послужит неоценимым материалом для суждения… по крайней мере, о неразборчивости некоторых наших редакторов.

Прежде всего, эта книжка пытается убедить маленького читателя в том, что никакой социалистической стройки у нас нет, что все наши достижения суть только картонные манекены. <…> Окончательно это выясняется из обширной панорамы на тему «Оборона» (худ. В. Ермолаева), где идущие в строю сестры милосердия и осоавиахимовки изображены каким-то тупыми, безликими, трехпалыми бродягами, ко всему прочему… босыми, с деформированными ногами и лицами, изображающими глухое тупоумие. Бедные босые девушки вынуждены тащить тяжелые винтовки со штыками, и единственным их утешением является то, что на пять туловищ им отпущено пять голов, а штыки в большинстве винтовок изломаны. <…> Одежда у всех неважная, но из мужчин, по крайней мере, кто-то обут. Женщины идут либо босиком, либо в чулках. <…> Лиц у проходящих нет, ибо лица в этом деле, сами понимаете, ни при чем.

Расправившись полностью с социалистическим строительством, авторы, таким образом, по мере сил приложили свою руку и к обороне. Помимо осавиахимовских босоножек, здесь имеются и другие перлы: скелет, бросающий ручную гранату, полураздетые девицы с желтым телом, несущие, непонятно почему, весла, несколько более одетые девицы с розовым телом, несущие игрушечные винтовки, наконец, тупоголовые пентюхи в сандалиях, выставляющие напоказ свои обнаженные волосатые ноги. <…>

Эта книжка – вредный пасквиль, безобразная издевка над первомайским праздником <…>. И то, что этот пасквиль выпущен в тираже 25.000, является уже не ошибкой, не оплошностью, не промахом. Это преступление, за которое виновные должны понести заслуженную ответственность.

Лебедев Дм. «Социализм дураков». Удушливые газы в детской литературе // Комсомольская правда. 1932. № 135. С. 4