Легкий экипаж, запряженный хорошей лошадью, в тот день преодолел небывалое расстояние, а человек – это был господин Крамер – побил рекорд ранее произнесенного количества слов; то были адресованные разным людям или обращенные в пустоту монологи, полные междометий и восклицаний. Дело происходило в Лондоне.
Кэб быстро увозил Крамера с Риджент-стрит, где находилось его временное пристанище, в пригород Лондона, туда, где раскинулся Орфеум, огромное здание из камня, стекла и металла, колоссальный и недолговечный Колизей, настоящий современный Вавилон в форме эллипса. Оттуда он ехал на Лестер-сквер, где у него был намечен просмотр танцовщиц; на Ломбард-стрит, где потрошил свою чековую книжку; в Чипсайд, где удовлетворял невинную страсть к новым золотым цепочкам и модным брелокам; в Гайд-парк, где делал вид, что отдыхает: в это время работала его, так сказать, инженерная мысль, он строил планы, что было неотъемлемой частью его профессии; вечером усталая лошадь везла этого блестящего неутомимого прожигателя жизни в какой-нибудь клуб, оттуда еще куда-нибудь на поиск приключений, и после бурно проведенных вечеров он всегда был работящ, снова трудился, как Геркулес… Однако довольно слов! Крамер был железным.
Он был прекрасен, когда быстро шагал по просторам ипподрома, по широким коридорам, по конюшням, высоким, как церковный неф. Он был прекрасен, когда обедал, когда ужинал, одетый в безукоризненный черный костюм, посверкивая кольцами и булавкой галстука. Он почти не уступал собственным цветным портретам на славящих его афишах, развешанных по заборам и незанятым стенам.
Крамер был счастливчиком. Этим он был обязан крепкому здоровью, спокойной, не слишком чувствительной совести, полной удовлетворенностью собой – своим умением выпутываться из сложных ситуаций, своим замечательным чутьем, своей по-настоящему женской проницательностью и физической силой, – на обладание всеми этими качествами он постоянно намекал. Иногда он бывал красноречив, и если его красноречие и отдавало некоторым хвастовством, так то были издержки профессии. Светский человек, деликатный и эмоциональный, ужасный эгоист или, вернее, просто эгоист в полном смысле слова, молодой, опьяненный успехом, он с восторгом смотрел на мир, ему казалось, что жизненные блага падают на него с неба, а родники представлялись ему льстивыми зеркалами.
Он не был ни наездником, ни актером; его выступления волновали, поражали то экстравагантностью, то некоторой пошлостью, то жизнерадостностью, то бравурностью, то элегичностью; он не был клоуном – ни Бобешем[4], ни Скапино[5], скорее изящным Фронтеном с повадками джентльмена; до амплуа благородного отца семейства дело пока не дошло; волосы у него были артистически черные, и во всём облике сквозила здоровая зрелость. И тем не менее к двум часам ночи появлялась небольшая дрожь в его жилистых руках, которые, несмотря на силу человека действия, возможно, даже боксера, были всё же руками человека старого; в этот же час он испытывал легкие уколы совести из-за некоторых слишком поспешных шагов, которые привели к убыткам; но это были лишь воспоминания о прежнем, молодом и легкомысленном Крамере; теперь Крамер был совершенен, стабилен и полон достоинства; он хохотал, щебетал с теми, кого желал убедить, заставить признать, что, невзирая на завистников и ревнивцев, он был одним из лучших директоров цирка в мире, что его цирк – это явление новаторское, что он был первооткрывателем или, если угодно, археологом, искателем древностей, который – он гордился этим – может соперничать с цирком античным! Неогреческий и неолатинский стили в его цирке уживались с французским и американским. Знай он Андре Шенье, он мог бы одной гранью своего таланта сравниться с ним, другой же, вероятно, напоминал Бальзака, однако он об этом не подозревал и сравнивал себя с американцем Барнумом или немцем Ренцем.
Крамер был полон жизненной энергии и поэтому счастлив; нельзя сказать, что он не был богат, известен и не вызывал зависти, но, владея роскошным, отлично содержащимся передвижным цирком, прекрасными декорациями, превосходными костюмами и животными, положения в обществе не достиг. Чего он хотел на самом деле и что мир был обязан, да, абсолютно обязан ему дать, потому что он соблюдал правила и щедро раздавал удовольствия, это головокружительное богатство, такое, о каком мечтают задумчивые рантье, сидя на скамейках в скверах или в кафе на стульях из «чертовой кожи», и слава, настоящая, непреходящая слава с небольшой долей лести.
Стать королем цирка, как кто-то другой был нефтяным королем, королем свинины или шахт, или королем Бельгии! Короче говоря, стать Наполеоном в какой-нибудь сфере, или уж, на худой конец, сверкнуть подобно эфемерному (он, конечно, надеялся, что нет) метеору, и в обеспеченной старости, путешествуя инкогнито, с удовольствием слушать разговоры о себе. Миллионы, палаццо в Венеции, замок близ Парижа и комфортабельный особняк в Лондоне – вот вкратце каковы были устремления Крамера.
Удача, эта капризная девица, с которой он часто сталкивался, переезжая из города в город, смеялась как безумная, а он мог ухватить лишь прядь ее волос; она с хохотом убегала, встряхивая своим золотым руном, и всё еще улыбалась ему, как бывает со всеми баловнями судьбы, родившимися под счастливой звездой, которым после неудачи всегда везет. Его удачей была Лорелея, которую он задорого перекупил у конкурирующей труппы, где она блистала за гроши; когда начались их совместные странствия, ему пришлось раз и навсегда умерить свои замашки паши, неизбежное следствие его директорского положения. Это не помешало прекрасной Лорелее во время долгого турне интересоваться не только памятниками и живописными достопримечательностями городов, через которые пролегал их путь. Он ждал окончания ее ангажемента, решив не продлевать его, и вот само Провидение привело в сети этой сумасбродки золотую рыбку-талисман; благодаря Лорелее должны были произойти два события, приятные для человечества вообще и для Крамера в частности: во-первых, все увидят блеск самого Крамера, усиленный дозволенными ухищрениями и гримом; он будет блистать на большой, достойной его сцене, в достойной его столице; во-вторых, все увидят, что такое настоящие декорации, танцы, красота и великолепие – как в сказках «Тысячи и одной ночи», если за дело берется человек практический, – и что такое настоящий поэт, каким в действительности был добрый человек Крамер.
Дело в том, что его щедро кредитовал Франц д’Эльсборн, желавший, чтобы в Орфеуме было создано обрамление, достойное его Лорелеи; граф при этом ничего не потеряет, потому что успех ожидается умопомрачительный, и, вернув графу деньги, Крамер разорится лишь на несколько практических советов; он получит огромную прибыль, а также славу, славу, которая даст ему возможность объединить свои капиталы, пойти в своих мечтах дальше, создать гигантский цирк, стационарный и в то же время гастролирующий, королевство клоунов, монстров, шутов, акробатов, которые заполонят весь мир; и что за праздник будет, когда все они, люди и животные, выйдут на огромную арену перед своим повелителем Крамером, и все безоговорочно примут его талант, предприимчивость и ум. Цирки Крамера будут греметь по всему миру, его имя каждый вечер будет сверкать огнями фейерверков на звездном небосклоне, и, возможно, какой-нибудь бюст или статуя появится однажды в его родном городе, перед фонтаном или ратушей. Кстати, почему бы, правды жизни ради, для того чтобы передать его истинный образ, этой статуе не быть конной? Ерунда! Всего лишь сделать какой-нибудь благотворительный взнос, построить больницу для бедных циркачей – жонглеров, наездников и прочих. Короче говоря, мелочи жизни! Он продолжал мечтать; Орфеум был ни больше ни меньше как колоннадой, по которой к нему должно было прийти состояние.
Да, и надо сказать о том, что его театральные привычки изменились. До сих пор он был на виду, на самом виду. Как только он появлялся в маленьких городках – лощеный, напомаженный, сверкающий, никто из жителей не сомневался, что прибыл Крамер, хозяин цирка Крамера, в котором вечером зажгутся волшебные огни. Его рука чувствовалась во всём, его лицо было повсюду; во всех пивных пили за него, пресса писала о нем больше, чем об артистах, и осыпала комплиментами, не лишенными хорошего вкуса. Крамера считали всемогущим, кредиторы относились к нему с уважением, а персонал цирка – с подобающим почтением и любовью. Но овации, устраиваемые толпой восторженных зрителей, бывали подпорчены бичом, который он держал в руках, лошадью, свободной или с очаровательной наездницей, клоуном, который был где-то рядом с ним; его сольные выходы на второй, третий, четвертый вызовы досадно напоминали внезапный триумф каких-нибудь клоуна или танцовщицы. В Орфеуме всё будет гораздо лучше. Вот что он придумал.
Каждый вечер, как только соберется достаточное количество зрителей, после первых аккордов духового оркестра он, сопровождаемый бегунами и всадниками, будет очень медленно объезжать в ландо арену, окруженную веселыми или предвкушающими удовольствие лицами; он будет скромно, без раболепия, приветствовать своих судей. Таким образом он даст понять, что именно он, Крамер, создал для них это наслаждение; и, объезжая цирк, он будет слышать крики «виват» счастливой благодарной публики. А после этого, покидая арену, он будет поднимать руку в ознаменование начала праздника, его праздника.
И надо бы что-то сделать для Лорелеи; она скоро приезжает. Всё же надо бы выказать ей некоторую признательность. В конце концов, если она не была идеей и даже жестом, она была предлогом, поводом. Крамер снова вскочил в кэб, поехал к художнику, с которым вместе они составили план, и оплатил красивую афишу, на которой засверкают медно-золотые волосы Лорелеи, призывая всех в цирк.