Курс «Ненормальные» состоит из одиннадцати лекций, прочитанных в период с 8 января по 19 марта 1975 года и посвященных исследованию и выявлению ряда элементов, которые привели к возникновению в новой западноевропейской истории понятия ненормальности.

Краткое содержание курса, опубликованное в «Ежегоднике коллеж де Франс» за 1974/75 учебный год и включенное в настоящую книгу[26], резюмирует лекции в том, что касается представления и подробного описания «трех элементов», образующих «группу ненормальных», ансамбль, «статус» и «объем» которой установился только в конце XIX века. Тремя этими элементами были монстр, недисциплинированный и онанист. Однако с точки зрения программы, заявленной Фуко в первой лекции, надо уточнить, что вторая категория (категория «индивидов, подлежащих исправлению»), словно заглушенная двумя другими, не получила самостоятельного описания и до некоторой степени растворилась в общем изложении как фигура «не поддающегося нормативной системе воспитания» (см. лекцию 19 марта).

В десятой лекции, то есть почти в самом конце своего курса, Фуко подводит первые итоги полугодовой работы и упоминает о происшедшем по ходу дела изменении. Указав на важность темы недисциплинированного с точки зрения «связки проблематики монстра и инстинкта с проблематикой мастурбатора и детской сексуальности», он предпринимает попытку по возможности восполнить пробел. И 19 марта останавливается на персонаже «непослушного ребенка», подвергающегося процедуре «психиатризации», однако оговаривается, что его генеалогия «останется в состоянии наброска», так как прослеживать ее нет времени. В состоянии наброска она останется и в «Воле к знанию», где о недисциплинированном говорится еще более лаконично и без опоры на сложную дискуссию, которая связана с ним в данном лекционном курсе[27]. Проблематика, поднимаемая Фуко в «Ненормальных», касается не столько подключения семьи к другой «системе контроля и власти», нежели та, что имела место в рамках деревенской культуры, не столько «новой обеспокоенности <…> сексуальностью, где пересекаются пути детей и маргинальных взрослых», сколько значительного скачка в процессе «открытия психиатрией ребенка и детства», совершённого именно в эти годы. Ведь как только «инфантильность» ребенка начинает служить критерием для «анализа нарушений поведения» (другими словами, задержки в развитии), чтобы психиатризировать ее, остается разыскать ее следы в поступках. Тогда-то и начинает «поддаваться психиатризации поведение взрослых», в котором обнаруживаются признаки инфантильности.

Хотя Фуко устанавливает поле – о нем говорится в первой лекции и оно описывается в «кратком содержании курса», – внутри которого присутствует не только человеческий монстр («исключение» из репродуктивной нормы) сначала в «юридическо-естественном», затем в «юридическо-биологическом» обличье, но также индивид, подлежащий исправлению («феномен, регулярный в своей нерегулярности»), и малолетний мастурбатор («почти универсальный индивид»), археология и генеалогия показывают, что ненормальный, каким он был определен в конце XIX века взявшими его под свою опеку институтами, является потомком трех этих фигур. Понятно, что для Фуко это три совершенно разных источника и три разные истории. Они долгое время существуют порознь (и без связи друг с другом), так как порознь (и без связи друг с другом) существуют «системы власти и системы знания», работающие с ними. Более того, на всем протяжении новой истории происходит полная и зачастую хаотичная «перемена мест» в их иерархии. Но важно то, что ужасный монстр (существующий уже в рамках «вполне научно связных» тератологии и эмбриологии), неисправимый («тот, кто противится всякой дисциплине» и чьи поступки достаточно часто описываются в терминах «психофизиологии ощущений») и малолетний мастурбатор (вокруг которого вырастает здание сексуальной психопатологии) в итоге соединяются в ненормальном.

Если случай, приведенный в одиннадцатой лекции, лишь бегло рисует «тревожные черты» ребенка, считаемого непослушным потому, что его семья и ближайшее окружение присоединились к другой логике контроля, то лекции, посвященные человеческому, а затем юридическому монстру и онанисту, сопряженному с целым созвездием извращений, напротив, предлагают систематическое исследование двух этих фигур, фундаментальных предшественников ненормального. Проводится углубленный анализ и предоставляется почти исчерпывающая документация. Причина этого дисбаланса связана, по всей вероятности, с тем, что, во-первых, Фуко оперирует документами из ряда уже готовых досье, которые он намеревался опубликовать, по крайней мере частично; и, во-вторых, с тем, что он пользуется несколькими рукописями, то есть дожидавшимися финальной редакции книгами. «Ненормальные» не просто дают ясное представление об этих досье и рукописях, но подчас и позволяют восстановить потери, понесенные ими впоследствии.

«Досье»[28]

1) Досье судебно-медицинских экспертиз

В «Беседе о тюрьме» Мишель Фуко говорит о своей работе в это время (1975 год) над исследованием об уголовно-психиатрической экспертизе, которое он рассчитывал завершить и опубликовать[29]. В лекциях то и дело слышны отголоски этого исследования: Фуко пользуется подборками документов, уже составленными и почти готовыми к изданию (их неопубликованный вариант входит в архив, унаследованный Даниэлем Дефером). Этот аппарат делится на два больших блока материалов. Одни досье, особенно глубоко проанализированные Фуко, относятся к началу XIX века, то есть к моменту зарождения судебной психиатрии, формирования ее дискурса; другие включают экспертные отчеты второй половины ХХ века[30]. При сравнении двух этих комплексов обнаруживается целый ряд свидетельств о значительных трансформациях, происшедших в ходе интеграции психиатрии в судебную медицину.

а) Современные экспертизы. Первая группа досье, которой открывается лекция 8 января, включает в себя отчеты, представленные французским судам психиатрами, имевшими в период между 1955 и 1974 годами серьезную научную репутацию. Они выбраны из огромного числа документов, собранных Фуко во всевозможных источниках текущей информации, и относятся к процессам, шедшим в период чтения лекций или закончившимся незадолго до этого. Накопленный материал, состоящий как из заметок в рубриках происшествий, так и из публикаций специализированной прессы (юридических журналов), позволил Фуко цитировать большие фрагменты, в которых подчас проступают проблемы, впоследствии формирующие каркас части лекционного курса. Так, в них поднимаются важнейшие вопросы о высказываниях, имеющих «власть над жизнью и смертью» и «функционирующих в рамках судебного института как дискурсы истины»; в них затрагиваются темы гротескного («гротескное правление») и убюэскного («убюэскный произвол»), которые вводят в оборот категорию «историко-политического анализа», обнаруживая в ярчайшем свете «эффекты власти, основанные на дисквалификации ее обладателя». На подобного рода наблюдения, анализы, на первый взгляд кажущиеся лишь вспомогательными, зачастую и опираются аргументы и гипотезы, выдвинутые, опробованные еще раньше, в других лекциях: Фуко то внезапно уходит от «настоящего» и углубляется в «историю», то вновь, почти без перехода, возвращается в «настоящее». Это странствие причудливым и всегда неожиданным образом связывает совокупность проблем, над которыми он работал в это время (таков, например, обсуждаемый в первой лекции вопрос о дискурсах, обладающих особыми, добавочными, властными эффектами и отражающих «доказательную силу», присущую «говорящему субъекту»), с живыми сведениями, почерпнутыми в архивах или даже в текущей периодике.

b) Экспертизы первых десятилетий XIX века. Досье второй группы, те, что используются в лекции 5 февраля и затем не раз упоминаются во время следующих занятий, состоят из экспертиз, запрошенных французскими судами у именитых психиатров и проведенных ими после 1826 года. Иными словами, с того момента, когда применение статьи 64 Уголовного кодекса 1810 года («Нет ни преступления, ни правонарушения, если обвиняемый пребывал в состоянии помутнения рассудка во время совершения своего деяния или был принужден к нему силой, которой он не мог сопротивляться»[31]) позволило медицинскому институту в случае безумия брать на себя функцию института судебного. Важнейшие проблемы, поднимаемые Фуко в связи с этими документами – и, судя по частым отсылкам, связанные с предшествующими лекционными курсами («Теория и институты уголовной юстиции», «карательное общество» и «Психиатрическая власть»[32]), – присутствуют, иногда в несколько видоизмененной форме, в корпусе более ранних и современных его книг (в частности, см. «Надзирать и наказывать», вышедшую в феврале 1975 года), а также в позднейших исследованиях (прежде всего в «Воле к знанию», которая выйдет в октябре 1976 года). Эти проблемы проходят красной нитью в цикле курсов, прочитанных Фуко в Коллеж де Франс между 1970/71 (некоторые лекции курса «О воле к знанию»[33]) и 1975/76 учебным годом (некоторые лекции курса «Нужно защищать общество»[34]). Иначе говоря, начав с постановки вопроса о «традиционных юридических процедурах казни», предприняв исследование «постепенного формирования нормализующих знания и власти» и подойдя к «механизмам, с помощью которых с конца XIX века стало принято „защищать общество“», Фуко заметил, что его поиск подошел к определенной границе[35]. В совокупности курсов, посвященных вхождению психиатрии в судебную медицину, нередко обнаруживаются темы, исследуемые им in extenso[36] в последующие годы (см., например, курсы «Рождение биополитики» и «Об управлении живыми людьми», прочитанные соответственно в 1978/79[37] и в 1979/80[38] учебных годах), а в известной степени и предвестия поздних работ (см. курс «Субъективность и истина» 1980/81 учебного года[39]). И всё же очень часто проблемы, затрагиваемые в настоящем курсе, не выходят в своем развитии за пределы лекций. Впоследствии, с пересмотром общего плана работы над «Историей сексуальности» после выхода в свет ее первого тома, эти проблемы исчезнут. Об этом свидетельствует изменение перспективы, связанное с поворотом 1981 года (см. курс «Герменевтика субъекта»[40]) и очевидное, если сравнить выступления Фуко, собранные в IV томе «Сказанного и написанного», и его последние опубликованные книги: «Использование удовольствий» и «Забота о себе» (обе – 1984).

с) Переходные экспертизы. Первое «поле аномалии» (еще разреженное и неокончательное), занятое в основном «юридическим монстром», с момента своего возникновения (см. лекцию 12 марта) оказывается пронизано проблемой сексуальности. Согласно Фуко, сексуализация этого поля осуществляется двумя способами: с помощью понятий наследственности и вырождения и с помощью понятий отклонения, извращения, нарушения и инверсии. ключевая переходная экспертиза, приводимая Фуко, касается солдата, у которого военный врач (скажем так, прилежный эскиролианец) сначала диагностировал мономанию. Затем его осмотрел психиатр, введший (пусть и в зачаточном виде) понятие «болезненных отклонений репродуктивного инстинкта» и тем самым открывший эпоху, когда желание станет «психиатрическим или психиатризируемым объектом», когда будет построена «теория инстинкта» и «его нарушений, связанных с воображением». Эта теория будет господствовать всю вторую половину XIX века.

2) Досье о человеческом монстре

Очевидно, что Фуко не хотел, – учитывая собранную им документацию, – рассматривать вопрос о монстре в том смысле, который придается этому термину на страницах последней тератологической summa в европейской литературе, принадлежащей перу Чезаре Таруффи[41]. Напротив, он сделал ставку на в высшей степени оригинальное толкование понятие монстра, предложенное в «Истории» Эрнеста Мартена[42] и позволившее очертить референтное поле исследования: это теневая зона западноевропейского дискурса, которую Фуко называет «одновременно юридической и научной традицией».

а) Юридическо-естественный и юридическо-биологический монстр. На вершине конусообразной традиции, описываемой Фуко, находится, вероятно по указанию того же Мартена, труд «Embryologia sacra» Франческо Эмануэле канджиамилы[43]. Используя французский перевод этой книги, выполненный Жозефом-Антуаном Динуаром, в его последнем издании, значительно расширенном и выправленном королевской академией хирургии[44], Фуко читает ее как трактат, в котором переплетаются – несомненно, впервые – две до этой поры отдельные теории: юридическо-естественная и юридическо-биологическая теории монстра.

b) Моральный монстр. Это понятие отображает инверсию идеи юридическо-естественного и юридическо-биологического монстра, осуществленную в конце XVIII века. Если прежде «монструозность содержала в себе признак криминальности», то теперь имеет место «систематическое подозрение монструозности за всякой криминальностью». Первой фигурой морального монстра, которую Фуко обнаруживает в новой западной истории, является монстр политический. Эта фигура складывается в эпоху Великой французской революции, тогда же, когда усматривается «родство преступника и тирана», так как оба они нарушают «фундаментальный общественный договор» и стремятся навязать свой «произвольный закон». В этом смысле «все человеческие монстры – наследники Людовика XVI». Большая часть вопросов, поднятых в ходе дебатов об осуждении Людовика XVI, поднимается затем и в отношении всех (обычных правонарушителей или политических преступников), кто разрывает своими деяниями общественный договор. Так или иначе, между якобинской литературой, составляющей анналы королевских преступлений и толкующей историю монархии как непрерывную цепь злодейств, и антиякобинской литературой, которая видит в истории революции дело рук монстров, расторгших общественный договор своим бунтом, существует богатый следствиями консенсус.

с) Монстры у основания криминальной психиатрии. Вновь обращаясь к своду судебно-медицинских экспертиз и находя в нем отчеты, легшие в основание новой дисциплины (и принадлежащие перу Жан-Этьена Эскироля, Этьен-Жана Жорже, Шарля-кретьена Марка), Фуко останавливается на нескольких важных делах первой половины XIX века (а именно на тех, в которых особенно тесно сблизились психиатрия и правосудие). В соответствующих лекциях он не включает в число упоминаемых случаев лишь те, которые уже были предметом научной публикации[45]. Эта широта охвата очень важна для понимания общей схемы курса, так как она позволяет очертить «огромное поле деятельности» (то есть поле ненормального), открывшееся «перед психиатрией».

3) Досье об онанизме

После переиздания многочисленных источников по данной теме, в частности самых ранних, и после выхода в разных странах целого ряда новых исследований, основанных на очень обширном материале, представленная Фуко в «Ненормальных» документация по проблеме онанизма (используемая им также, хотя и в меньшей степени, в «Воле к знанию») кажется довольно-таки ограниченной. В значительной части, причем зачастую без необходимой проверки, она почерпнута из книги «Онанизм» Леопольда Деланда (1835)[46]; последнего Фуко даже называет, присоединяясь к мнению клода-Франсуа Лалемана, «крупным теоретиком мастурбации»[47]. Не стоит удивляться этой характеристике: в самом деле, используя труд Деланда в противовес «Онании» Беккера (книги, по словам Лалемана, пустой) и «Онанизму» Самюэля Тиссо (всего лишь, как говорит тот же Лалеман, компиляции, которая, вопреки своему громкому успеху и размаху кампании, предпринятой ее автором, никогда не пользовалась и малейшим авторитетом в медицинской среде), Лалеман убедительно показал, что в европейской культуре существуют гораздо более интересные, в сравнении с этими сочинениями, источники об онанизме[48]. Например: исповеди Жан-Жака Руссо[49] (Лалеман предпринимает настоящий анализ сексуальных проблем автора «Эмиля»[50]); сообщения о связи между мастурбацией и умопомешательством[51] или между мужскими яичками и головным мозгом[52]; предложения лечить мастурбацию (как следствие развития цивилизации, из-за которого дети отдалились от сексуальности), прививая юношеству интерес к противоположному полу[53]. Таким образом, выбор Фуко в пользу «Онанизма» Деланда вполне понятен, ибо, пользуясь этим трудом, он смог достаточно естественно перейти ко второй фазе антимастурбационной кампании – к той фазе, когда на смену «фикции» или «научной фантазии на тему тотальной болезни» (то есть этиологии, связанной с истощением тела и слабостью нервной системы)[54] и сугубо физиологическим изысканиям офтальмологов[55], кардиологов[56], остеологов[57], а также специалистов по мозговым и легочным заболеваниям приходит, впервые у Генриха Каана[58], идея связи между онанизмом и сексуальной психопатологией, позволяющая ввести «сексуальные нарушения в поле психиатрии». Фуко первым углубленно изучил текст Каана и обнаружил в нем теорию nisus sexualis, оправдывающую необходимость исследования детской сексуальности и важность phantasia как подготовительного орудия «сексуальных нарушений». Таким образом, досье об онанизме иллюстрирует две следующие темы: «психиатрическая генеалогия сексуальных нарушений» и «формирование этиологии безумия, или ментальных болезней, исходя из истории сексуального инстинкта и сопряженного с ним воображения».

«Рукописи»[59]

Таковых по меньшей мере две. Первая касается бисексуальной традиции в судебно-медицинской литературе; вторая же – практики исповеди согласно христианским трактатам о покаянии.

1) Рукопись о гермафродитизме

Эта рукопись начинается как продолжение досье, посвященного монстрам, но вскоре приобретает самостоятельный характер. В «Сказанном и написанном», за исключением краткого содержания курса «Ненормальные», почти отсутствуют следы этой темы[60]. Однако, как мы знаем, гермафродитизм должен был стать темой одного из томов «Истории сексуальности». Об этом в 1978 году говорит сам Фуко, в предисловии к «Воспоминаниям» Эркюлины Барбен: «Тема странных судеб, подобных той, что выпала Эркюлине Барбен, и поднимавших столько проблем перед медициной и правом начиная с XVI века, будет рассмотрена в отдельном томе „Истории сексуальности“, посвященном гермафродитам»[61].

Что бы ни имел в виду Фуко – целую книгу о гермафродитах или, что всё же вероятнее, отдельную часть тома об «извращенцах», как можно судить об этом по плану, намеченному в «Воле к знанию» (1976)[62], – он так и не опубликовал на эту тему ничего, за исключением досье о той же Эркюлине Барбен (первая и единственная книга в серии «Параллельные жизни», предпринятой было издательством «Галлимар»). Дело в том, что Фуко коренным образом изменил свой проект «Истории сексуальности». Об этом он подробно говорит в тексте «Изменения», написанном в связи с выходом в свет «Использования удовольствий»[63]: «общая реорганизация» его исследований «вокруг генеалогии человека желания», ограниченной периодом «от классической древности до первых веков христианства», уже не включает в единый план «Волю к знанию» в том виде, в каком она нам известна[64]. Приводимые Фуко в настоящем курсе наблюдения над двумя крупными процессами, предпринятыми против Марии (Марена) Лемарси (1601) и Анны (Жан-Батиста) Гранжан(а) (1765), отсылают к большой подборке документов, библиографических данных и расшифровок стенограмм, сохраняемой в необработанном виде Даниэлем Дефером, который любезно позволил нам ознакомиться с нею. Эта подборка является очевидным свидетельством подготовки к изданию антологии текстов, связанных с темой гермафродитизма. Оба случая, упомянутые в курсе «Ненормальные», служат ярким отражением судебно-медицинской дискуссии о бисексуальности в Европе Нового времени.

2) Рукопись о практиках исповеди и руководства совестью

Даниэль Дефер сообщил нам, что Мишель Фуко уничтожил свою рукопись о практиках исповеди и руководства совестью под предварительным названием «Плоть и тело»[65], которой он пользовался при подготовке лекций настоящего курса. Что же касается последнего, не опубликованного пока тома «Истории сексуальности» под названием «Признания плоти»[66], то в нем, согласно плану 1984 года, речь идет исключительно о трудах Отцов Церкви. Однако на базе курса 1974/75 учебного года мы можем восстановить хотя бы часть ведшейся работы.

Отправной точкой является для Фуко фундаментальная трехтомная «History of Auricular Confession» Генри Чарльза Ли, без которой пока не удалось обойтись ни одному исследователю[67]. Даже цитируемая документация почти никогда не выходит за рамки архива, собранного американским историком[68]. У Фуко это можно констатировать по цитатам из Алкуина, относящимся к периоду раннего Средневековья[69]; по правилу Анджиоло де кивассо, согласно которому исповедник не должен смотреть кающемуся в глаза, если перед ним женщина или молодой мужчина[70]; по ссылке на Пьера Милара в том, что касается традиционных руководств[71]; по Страсбургским установлениям 1722 года[72]. Но, приведя тексты, необходимые для обоснования его рассуждения, в первую очередь связанного с периодом конца ХVII – начала XVIII века, Фуко предпринимает весьма глубокое их прочтение.

Решение взять в качестве ключевого французского источника трактат об исповеди «ригориста» Луи Абера (1625–1718), вероятно, было подсказано Фуко тем же Ли – первым историком, изучившим «Практику таинства исповеди, или Методику его благотворного совершения»[73]. «Практика…» – редкий пример книги, сохранившей хождение в качестве морального трактата даже после того, как ее автор отошел от церковного преподавания и утратил авторитет в теологической среде, – была выбрана среди множества доступных руководств потому, что она излагает с позиций XVII века старинную юридическо-медицинскую концепцию исповеди. Весь теологический лексикон Абера характеризуется этим смешением, так что любая метафора и любой пример содержат в себе отсылки сразу к двум дисциплинам.

В «Воле к знанию» становится очевидным то значение, которое имело в исследованиях Фуко пастырство[74] (этот термин обычно обозначает иерархическую ступень Церкви, следующую сразу за прихожанами, за которых пастырство ответственно и к которым обращена его власть), как в католическом мире[75], так и, с незначительными вариациями, в протестантских странах[76]. В настоящем курсе Фуко прослеживает переход от «практики исповеди» к «духовничеству» или «руководству совестью», связанный с именем карла Борромея[77], и почти не затрагивает то, что происходит одновременно с этим процессом в пореформенной Европе[78]. Большой «Methodus…» Томмазо Тамбурини (монаха-иезуита, подвергнутого суду инквизиции и осужденного папой Иннокентием XI за его «пробабилистскую» позицию) подвергается Фуко столь же углубленному изучению, как и «Практика…» Абера[79]. Этот очень важный текст рассматривается им как один из последних примеров религиозной литературы, предшествующей повороту к «сдержанности» исповедальных практик (императивом становится иносказание), и позволяет проследить различные тенденции, оспаривавшие между собой духовничество. И наконец, столь же тщательному разбору Фуко подвергает трактат «Homo apostolicus» Альфонсо Мария де Лигуори (1696–1787)[80], эти знаменитые «Praxis et instructio confessariorum», предлагающие «ряд правил, которые будут характеризовать исповедь Нового и Новейшего времени»[81], увлекая за собой другие дисциплины[82] и способствуя первому пансексуалистскому истолкованию таинства исповеди, наилучшим примером которого может быть сборник Лео Таксиля[83]. В «Ненормальных» Фуко гораздо тверже, чем в «Воле к знанию», настаивает на внезапном, стремительном начале шумной кампании против мастурбации в контексте коренной трансформации исповеди и духовничества в духе лигорианской «стилистики сдержанности». Также он ищет объяснение тому факту, что «дискурс о мастурбации появился сначала в протестантских странах», между тем не знавших «духовничества католического типа». Однако самое главное здесь то, что литература об онанизме, «в отличие от предшествующей христианской литературы», продуцирует дискурс, в котором «начисто отсутствуют желание и удовольствие».

Замечания Фуко о «новых формах» мистицизма и религиозного дискурса, возникших в период наивысшего развития христианского общества вследствие активной работы духовничества с верующими и широкого распространения его техник, кажутся, при всей их предварительности, весьма убедительными. Впрочем, есть среди них и довольно спорные, как, например, тезис о том, что «внизу» практика духовничества порождала поведенческие формы, которые, свидетельствуя о возникновении всё новых и новых «аппаратов контроля» и «систем власти» Церкви, на протяжении долгого времени сопровождались случаями одержимости (феномен, одновременно смешиваемый с колдовством и «весьма резко» от него отличающийся[84]), конвульсий («конвульсия – это пластическое и зримое выражение борьбы, идущей в теле одержимой») и, наконец, явлений (которые «абсолютно исключают телесный контакт» и предписывают «правило неприкосновенности, неслиянности духовного тела Богоматери и материального тела озаренного»).

К этим заключениям привели Фуко эпизоды одержимости, конвульсии и явления, часто встречающиеся в психиатрической литературе XIX века – причем именно тогда, когда в ней формируется понятие патологии религиозного чувства. В том, что касается одержимости и конвульсий, прежде всего следует указать на подразумеваемые в лекции от 26 февраля отсылки к трудам Л.-Ф. кальмея[85]. кроме того, восстановлению источников рассуждения Фуко может помочь внимательное изучение статей, посвященных историками двум этим феноменам в различных словарях и энциклопедиях[86]. Не следует забывать и об изысканиях Бенедикта-Огюста Мореля, изложенных им в своем «Трактате…» 1866 года[87]. Впрочем, этот «Трактат…» опять-таки в значительной степени основан на работах кальмея, хотя и несет на себе признаки совершающейся трансформации – процесса, который сделает конвульсии «привилегированным объектом медицины».

Ситуация оглядки медицинского дискурса на религиозный может быть проиллюстрирована фрагментом из диссертации «Озаренные Севенна», представленной одним пастором на факультет протестантской теологии в Монтобане: «Эти феномены озарения стали предметом серьезного и углубленного изучения нескольких медиков-психиатров, в частности Л.-Ф. кальмея [см.: Calmeil L.-F. De la folie… II. Р. 242–310] и А. Бертрана [см.: Bertrand А. Du magnétisme animal en France et des jugements qu’en ont portés les sociétés savantes. Paris, 1826. Р. 447]. Напомним <…> предложенные ими различные объяснения. кальмей <…> связывает экстатическую теоманию кальвинистов с патологическими поражениями, в самых простых случаях с истерией, а в самых тяжелых – с эпилепсией. Бертран констатирует „особое состояние, не являющееся ни бодрствованием, ни сном, ни болезнью и естественное для человека в том смысле, что оно возникает с незначительными расхождениями в одном и том же виде в некоторых определенных обстоятельствах“; это состояние Бертран именует экстазом. <…> Найдется ли среди тех, кто знаком с хорошо известной и столь увлекательной историей о конвульсивных кладбища Сен-Медар, о дьяволах Лудена, о вертящихся столах и животном магнетизме, кто-либо, не поразившийся сходством этих явлений с теми, о которых повествует „Священный театр“? [см.: Misson М. Le Théâtre sacré des Cévennes ou Récit des diverses merveilles opérées dans cette partie de la province de Languedoc. Londres, 1707] <…> Родство, пусть и не доходящее до абсолютного тождества, реально, несомненно и, осмелюсь утверждать, не может быть оспорено. Поэтому, если мы не видим сверхъестественных причин феноменов животного магнетизма, одержимости монахинь-урсулинок Лудена и нервных припадков конвульсивных янсенистов <…>, то мы не можем приписывать таковые и экстазам севеннских пророков»[88].

Таким образом, можно сказать, что описываемая Фуко парадигма возникает в специализированной литературе после ряда сложных соотнесений и вследствие терапевтического освоения феномена магнетизма[89], в первую очередь в текстах кальмея. Затем, в 1872 году, при деятельном участии Жан-Мартена Шарко, она попадает в Сальпетриер и разрабатывается там такими медиками, как Дезире-Маглуар Бурнвиль, П. Вюле, П.-М.-Л. Реньяр и П. Рише[90]. Итогом этой серии сдвигов становится еще одна работа Шарко[91], которая и позволяет Фуко перейти от темы медицинского разоблачения конвульсий к теме чудесных явлений.

Критерии подачи текста

Транскрипция курса «Ненормальные» основывается на общих правилах настоящего издания, указанных в предисловии: перевод речи Фуко с магнитофонной ленты в письменный вид осуществлен, по возможности, без каких-либо изменений.

Однако письмо всё же имеет собственные законы и предписывает их устной речи. Оно не только требует пунктуации, которая упорядочивает течение рассказа, а также деления на предложения и на абзацы, сообщающего идеям логическую связность и отвечающего книжной форме. Оно обязывает перестраивать предложения, которые отклоняются в сторону или нарушают синтаксическую последовательность; соединять главное предложение с придаточным, которое по тем или иным причинам оказалось автономным; исправлять грамматические конструкции, запрещаемые правилами изложения; менять порядок или положение слов, неловко выстроенных в пылу рассказа; корректировать некоторые неточные согласования, чаще всего касающиеся числа личных местоимений и глагольных окончаний. кроме того – впрочем, это уже не такое настоятельное требование, – на письме обычно опускают неблагозвучные повторы, которые объясняются быстротой и спонтанностью живого изложения; оговорки, не соответствующие общему стилю текста; многочисленные междометия и восклицания, а также выражения сомнения, связки и усилительные слова («скажем», «если угодно», «и еще» и т. д.).

Мы старались вмешиваться в текст с максимальной сдержанностью и осмотрительностью. Во всяком случае, прежде чем вносить какое-либо изменение, мы всякий раз проверяли, не вступает ли оно в противоречие с замыслом лектора. Так, в частности, мы сочли оправданным заключать некоторые выражения в кавычки, чтобы подчеркнуть их или указать на то, что они используются в особом смысле. Изменения, непосредственно связанные с переводом устной речи в письменный вид, никак нами не выделены; таково решение издателей настоящего текста, главнейшей заботой которых было позволить читателю прочесть то, что сами они слышали в виде живой речи Фуко.

Общие правила, принятые в издании всех лекционных курсов Фуко в коллеж де Франс, соблюдались нами с учетом особенностей «Ненормальных».

Многочисленные цитаты из сочинений классической эпохи приведены согласно современным критериям. Однако в примечаниях написание имен авторов иногда дается в различных формах – в точности так, как они фигурируют на фронтисписах цитируемых книг (например: Borromée, Boromée и Borromeus; Liguori, Liguory и Ligorius).

Мы исправили большинство мелких ошибок, которые сумели заметить, как те из них, которые могли быть вызваны забывчивостью Фуко, так и те, что связаны с невнимательностью или пропуском части цитируемого текста. При необходимости мы не колеблясь заменяли в перечислении ошибочное «во-вторых» логичным «в-третьих», вводили в текст «с одной стороны», если затем в нем следовало «с другой стороны». Мы сократили пассажи, в которых Фуко поправляется сам, как самые простые среди таких поправок (неуверенное «до некоторой степени» после твердого «точно»), так и более сложные («согласно уставу Шалонской епархии… Э-э… Уставу не епархии, а семинарии Шалона – прошу прощения» мы, разумеется, передавали просто как «согласно уставу Шалонской семинарии»). Такие случаи, когда речь шла просто об адаптации устной речи к требованиям письменного текста, мы не считаем своим вмешательством и не обосновываем свое решение.

В других обстоятельствах мы действовали иначе. Например, когда Фуко представляет досье Руанского гермафродита, Марии Лемарси (лекция от 22 января), он путает год рассмотрения дела (1601) с годом публикации некоторых относящихся к нему текстов (1614–1615). Эта ошибка несколько раз повторяется, однако никак не отражается на содержании рассказа. И в первом случае мы указываем на ошибку, а затем просто даем верные даты при каждой ссылке Фуко на этот процесс. когда же, наоборот, ошибка (имя, дата или название чего-либо) встречается лишь единожды, мы даем в квадратных скобках и после слова «rectius» правильный вариант, как это обычно делается при позднейшем издании текстов.

Множество трудностей вызвала проблема цитат. Фуко довольно точно придерживается текстов, предлагаемых им вниманию слушателей. Но он позволяет себе адаптировать глагольные времена, чтобы соблюсти consecutio[92] своего повествования, вводит стилистические инверсии и опускает второстепенные слова и предложения. Поэтому, имея под рукой почти все цитируемые источники, было бы небесполезным привести в примечаниях оригинальные документы в полном варианте. Это позволило бы читателю лучше понять метод работы Фуко и самому судить о его отборе. Мы дали несколько таких образцов, в частности фрагменты трактата Луи Абера («Практика таинства исповеди»), легшие в основу глубокого прочтения христианского дискурса о признании. Однако чаще нам казалось более уместным, дабы избежать перегрузки справочного аппарата, указывать лишь на издание, где можно ознакомиться с тем или иным пассажем (что позволяет обратиться непосредственно к источнику), тогда как действительные цитаты мы просто брали в кавычки.

Но иногда модификации, внесенные Фуко в цитируемые тексты, столь существенны, что сравнение с оригиналом просто необходимо. В некоторых случаях нам удалось показать оригинал внутри вольной цитаты с помощью игры скобок и кавычек. Реже пришлось прибегать к помощи критического аппарата. В достаточно длинных цитатах, вмешательство Фуко в которые (дополнение или модификация) диктовалось необходимостью обозначить их контекст, мы заключали эти добавления и разъяснения в квадратные скобки (например: «Не прошло и восьми дней [после женитьбы. – М. Ф.], как…»; «В недавних событиях [имеется в виду Парижская коммуна. – М. Ф.] эти взрывчатые наклонности Р. нашли благодатную почву…»). Сделанные же Фуко сокращения мы обычно обозначали многоточиями в угловых скобках (например: «Добродетель молодой женщины, оказавшейся жертвой обстоятельств, была достойна лучшей участи <…>»).

Совершенно иначе мы поступали с переводами или перифразами латинских текстов. как в случае комментария к разделу «Methodus expeditae confessionis» (труда Томмазо Тамбурини, значительного теолога-моралиста XVII века), так и в случае с одним из последних трактатов по сексологии, написанных на общем языке европейских ученых («Psychopathia sexualis» Генриха Каана), мы приводим цитируемые фрагменты в примечаниях целиком. Причина проста: при сравнении с цитатами эти латинские версии свидетельствуют о тщательности, с которой Мишель Фуко готовил свой лекционный курс.

При транскрипции лекций мы пользовались магнитофонными кассетами невысокого качества. Однако непреодолимых трудностей их прослушивание не вызвало. Механические пропуски оказалось возможно восстановить[93]. Те немногие фрагменты, разобрать которые нам не удалось, мы заключали в угловые скобки. Например, не решаясь выбрать между возможными «percussion» и «persuasion», мы прибегали к варианту <persuasion> [<уверенность>. – Пер.]. Восстановленные фрагменты, напротив, заключены в квадратные скобки (например: «мы сможем разгадать тайну [возникновения] одержимых и конвульсивных»). Такие же скобки использовались нами и при восстановлении купюр в цитатах.

Некоторые свои вмешательства мы никак не обозначали (например, в шестой лекции мы вырезали следующие слова Фуко: «Поскольку все занялись своими машинками [перестановкой кассет], я воспользуюсь паузой и предложу вам еще один, сугубо развлекательный, пример»; следующий затем пример записан неразборчиво). кроме того, мы не отразили в тексте смех в зале, который часто сопровождал чтение лекций и который Фуко к тому же вызывал намеренно, в частности в случае с экспертизами в самом начале, делая акцент на некоторых деталях (например, на гротеске и сюсюканье судебно-психиатрического языка).

Критерии подачи справочного аппарата

В книгах Фуко сравнительно немного буквальных цитат и ссылок на источники, использованные им в работе. За редкими исключениями, в них нет и традиционной системы примечаний, в которых обычно прослеживается история затрагиваемого вопроса и перечисляются наиболее важные работы по той или иной теме. Лекции, всегда имеющие характер и ценность публичного отчета о проведенном исследовании, произносятся устно. В них часто встречаются импровизированные пассажи, основанные на документах, не перепроверенных автором при подготовке к публикации. Вследствие приблизительности таких отсылок и расплывчатости некторых цитат, часто приводимых по памяти, лекции возлагают на их издателей серьезную ответственность: нужно не просто предоставить сегодняшнему читателю, не являющемуся слушателем коллеж де Франс, аккуратные и практичные ссылки на различные документы, которые Фуко изучал и на которые он ссылался сам, но и обозначить невидимые с первого взгляда следы книг, входивших в его библиотеку. Наш критический аппарат, делая подчеркнутый упор на источники (иногда цитируемые целиком) в ущерб текущей библиографии, призван продемонстрировать верность мнения Жоржа кангилема, которое служило нам проводником: Фуко цитирует только оригинальные тексты, словно стремится прочесть прошлое через как можно более узкую «решетку»[94].

По поводу скрытых источников (в разной степени угадывающихся) надо отметить, что наши ссылки на них являются не более чем приглашением к исследованию и никоим образом не подразумевают, что Фуко имел в виду именно их. Вся ответственность за эти ссылки лежит на издателях (которые придерживались правила не цитировать работы, вышедшие после 1975 года, за исключением стереотипных переизданий и репринтов).

В том же, что касается прочей исторической литературы, мы указываем прежде всего на те работы, в которых изучается история психиатрии и вообще медицины. Фуко хорошо знал эту литературу – в первую очередь благодаря исследованиям, публиковавшимся в специализированных журналах (таких, как Анналы общественной гигиены и судебной медицины или Медико-психологические анналы), в другой периодике (в том числе выходившей под эгидой региональных институций), а также в книжных сериях (например, в тех, которые выпускались медицинским издательством Ballière). Причем он пользовался своеобразной, весьма внятной, техникой обобщения, позволяющей очертить круг вопросов, подлежащих проблематизации в генеалогических терминах. Достаточно проследить за тем, как он описывает возрастание интереса медицинской литературы XIX века к вопросам, связанным с монструозностью или онанизмом (этому посвящены два ключевых досье настоящего курса), с гермафродитизмом или исповедью (об этом идет речь в двух рукописях, служивших опорой для «Ненормальных»), чтобы уяснить эту особенность его метода.

Также можно сказать, например, что живое представление, которое Фуко дает о политической значимости противочумных мер, в большей степени основано на прочтении ряда «Медицинских историй» XIX века, нежели на использовании современных исследований. Это не означает, что Фуко не был сведущ в общей библиографии этого и других вопросов или что он не следил за изысканиями историков своего времени. Однако историческое положение психиатрии в XIX веке, ее тогдашнее устройство и материалы определяют его подход к проблемам в большей степени, чем те тенденции, что доминировали в истории в годы чтения лекций 1970–1976 годов. В связи с этим можно привести книги Фуко «Надзирать и наказывать» и «Воля к знанию», где, исследуя сложный вопрос о «нормализующей власти», Фуко уделяет значительное место техникам контроля над сексуальностью, введенным после XVII века. Он знает о множестве серьезных исследований его современников, посвященных подавлению сексуальности и его истории, но считает необходимым создание другой теории власти, подвергающей пересмотру его собственные выводы из «Истории безумия» (которые действительно были во многих пунктах пересмотрены по результатам работы над «Надзирать и наказывать»).

Здесь мы сталкиваемся с оппозицией между моделью исключения (проказа) и моделью постановки под контроль (чума). В «Надзирать и наказывать» Фуко ссылается на одно распоряжение конца XVII века, происходящее из Военного архива Венсенна. Но добавляет: «Этот регламент имеет большое сходство с целым рядом других, того же времени или более ранними»[95]. Упомянутый ряд как раз и упоминается в настоящих лекциях. И вообще, маловероятно, что, изучив эти документы, Фуко не пользовался в своем исследовании и подготовке лекций (ср. сказанное им в лекции 15 января: «Я цитирую множество идентичных друг другу предписаний, составлявшихся с конца Средневековья до начала XVIII века») хотя бы тем описанием оградительных мер, которое предлагает нам Жан-Антуан-Франсуа Озанам в своей знаменитой «Общей и частной медицинской истории эпидемических болезней»[96].

Важно, что по отношению к «Надзирать и наказывать» заключения настоящего курса тверже и убедительнее: «реакция на проказу – это негативная реакция» (исключение); «реакция на чуму – это позитивная реакция» (включение). При этом, судя по всему, выводы «Ненормальных» при всей их силе не вошли в близкий по теме раздел «Гипотеза подавления» последующей книги «Воля к знанию». И наконец, надо заметить, что в той же лекции 15 января Фуко уделяет лишь несколько слов традиционному «литературному видению» чумы (в связи с которым он до этого собрал значительный корпус текстов) и сразу переходит к намного более важному «политическому видению», в котором гораздо громче звучит тема отправления власти. Упомянутый Озанам рассматривает проблему именно в этом ракурсе, выбирая в качестве модели для изучения «санитарно-полицейских мер» предписания, введенные в городе Нола (в Неаполитанском королевстве) в 1815 году, – предписания, «преисполненные мудрости и дальновидности, могущие служить примером, образцом действий в случае подобного бедствия»[97]. кроме того, Озанам напоминает, что «одним из лучших трудов, с которыми следует ознакомиться при исследовании данного предмета, является книга Людовико Антонио Муратори под названием „Del governo in tempo di peste“, где можно найти прекрасно составленный перечень санитарных мер, применявшихся во время различных эпидемий чумы в Европе вплоть до марсельской». И наконец, Озанам указывает на значительную документацию, собранную в трактате кардинала Гастальди «De avertenda peste» и в «Историческом трактате о чуме» Папона, «второй том которого посвящен всяким мерам предосторожности, каковые следует принимать, дабы воспрепятствовать распространению и возникновению чумы»[98].

Широкая и очень важная политическая литература о чуме (ср. название трактата Муратори: «О правлении во времена чумы»), присутствующая в «Ненормальных» в преломлении «Медицинской истории» Озанама, заставляет нас в заключение оговориться о том, что между примечаниями, включенными нами непосредственно в критический аппарат, и «контекстом курса» существует, как мы надеемся, прямая связь. Так, мы привели в настоящем послесловии целый ряд ссылок, которые было бы неправильно вводить в критический аппарат, поскольку они ни в коей мере не должны приписываться Фуко. Тем не менее нам показалось, что они могут обогатить содержание текста лекций и помочь его пониманию.

Валерио Маркетти, Антонелла Саломони[99]