– Кто это? – слышится слабый голос.

Я не узнаю его. И отвечаю:

– Эммилу.

Молчание, а потом:

– Эммилу, ты здесь, у тебя…

Звуки невнятные, я почти ничего не разбираю в этой каше. Выжидаю, даю возможность произнести еще что-нибудь.

– Где мы? Что это за…

Звуки становятся яснее. Нет, это невозможно. Как она здесь очутилась? Я не верю своим ушам, и однако этот голос… Сажусь на землю, чтобы не упасть. Мне надо успокоиться. Мне надо подумать, собраться с мыслями. Что она тут делает? Я не осмеливаюсь ее спросить. Лучше не знать. Меня раздирают любопытство и ярость.

– Виржини, это ты?

Долгое молчание, затем:

– Да.

Я едва слышу ее ответ. Мне хочется колошматить ее, трясти, хочется кричать. Тьма и тишина – это невыносимо. Так можно сойти с ума. С трудом встаю, шатаясь от слабости, но гнев подстегивает меня. Я пытаюсь схватить ее. Да где же она, черт побери?! Мои руки шарят в пустоте. Коленом я ударяюсь о какую-то мебель, но боль только усиливает ярость. Наконец я хватаю Виржини за ногу; кажется, она лежит на скамейке, о которую я споткнулась.

Она вяло спрашивает:

– Что… что ты делаешь?

Теперь я сориентировалась: провожу руками по ее телу и вцепляюсь в плечи. Это она виновата, эта сука! Я прижимаюсь лицом к ее лицу. Чувствую кровь, я вся в крови. Вытираю кровь о ее лицо, мажу ее кровью, размазываю ее слезы. Горячее липкое месиво на наших щеках. Я задыхаюсь от ярости. Она не сопротивляется, я трясу ее, она снова падает на скамейку. Как мешок. Не знаю, больно ли ей, – думаю, ее чем-то накачали.

– Ты знала, что они со мной сделают? Ты это знала?!

Она не отвечает.

Я парю в темноте. Ощущение невесомости. Все чувства на пределе. Мое тело ничего не весит. Отсутствие зрения обостряет мое обоняние. Тут пахнет ветошью и аммиаком. Не знаю, есть ли связь между этими запахами, но они появились, когда я сдвинула ноги вместе. Резкий, кислый запах… Проклятье, это же моча! Я провожу рукой между ляжками, подношу ее к носу. Я описалась. Сколько времени мне пришлось здесь гнить?

К запаху кислятины добавляется запах пыли. Затхлая вонь земли, плесени, мокрой древесины, воска. Может, от погасших свечей. Я хочу обследовать помещение, но меня накрывает приступ тошноты. Я цепляюсь за ледяную стену и закидываю голову назад, чтобы сдержать рвоту. Пытаюсь уловить малейшее дуновение воздуха. Только не блевать. Не добавлять зловония.

– Виржини! Зачем ты меня сюда послала?

Нет ответа.

Спит она, что ли? Или стыдится своего идиотизма?

Я бешеная собака, которая не хочет упускать свою жертву. Последние четыре месяца я из кожи вон лезла, чтобы получить хотя бы чуточку одобрения, и вынесла немало унижений. Так что теперь мне нужно отвести душу.

– Ты уехала, бросила здесь своего ребенка и предложила на свое место меня? Для чего? Что ты выиграла? Ты написала, что ждешь от меня новостей о ребенке и его фотографию. «Смотри не проболтайся Монике, Джеймсу или детям, что это я тебе пишу. Помни: мы с тобой незнакомы!» Здорово же ты меня подставила!

Ее лицо всего в нескольких сантиметрах от меня, и я плюю в него: чувство собственного достоинства – это сейчас не про меня. Я слышу только ее дыхание. И движения: она вытягивает ноги, трет лицо, стонет, как будто ее всю исколотили. Проклятье, от этой темноты я сойду с ума!

– Я не собираюсь ждать, пока кто-нибудь за нами придет.

Сейчас я говорю сама с собой. Шарю руками внизу, у пола. Виржини не реагирует, она снова в отключке. Провожу рукой по стене: этот легкий запах мокрой древесины должен проникать сюда откуда-то! Я никогда не встречалась с этим запахом в хозяйском доме: там все было чисто, сухо и гладко. Принюхиваюсь к стене, обследую каждый сантиметр своей тюрьмы. Мои пальцы натыкаются на какой-то выступ. Осторожно ощупываю его, обвожу контур. И вижу ясно, как при свете дня: это крест. Не может быть: крест в подвале? Снова провожу по нему указательным пальцем: может, я ошиблась? Но сомнений нет: это точно крест. Я не знаю, что и думать. Значит, они и в подвале молятся?

Виржини нарушает молчание. Голос у нее тонкий, слабый:

– Он заботился обо мне…

– Что?

– Он заботился обо мне…

– Ты о чем вообще? О ком ты говоришь?

– Мы вместе смотрели фильмы. Впервые ко мне относились так по-доброму.

Она замолкает. Наверное, еще не отошла от наркотиков. Видно, что не привыкла! Я-то прихожу в себя быстрее. Невольно усмехаюсь. Нахожу плюсы, где только могу. Пытаюсь понять. Фильмы… внимание… Джеймс!

– Я была влюблена. А этого она не вынесла.

Я стараюсь восстановить историю: Джеймс заботится о Виржини, Виржини влюбляется. И они делают ребенка? Какой-то бред…

– Ты что, спала с ним? По собственному желанию?

Я отошла от стены и стою, хотя и с трудом, на ногах, готовая к битве. Говоря, я энергично помогаю себе руками.

– Да.

На этом коротеньком слове ее голос дает трещину. Виржини разражается слезами. Может, она больше не будет бояться и позволит себе говорить, чтобы вырваться из своей тюрьмы, в которую, как ей кажется, она заперла себя сама? Но она ошибается. Ее заманили туда, воспользовавшись ее наивностью и влюбчивостью.

– Ты спала с ним? Но… ты что, не боялась забеременеть?

Виржини продолжает всхлипывать – я слышу тихие звуки, которые издают ее рот и нос. Она трет глаза. В тишине каждый звук отчетливее.

– Конечно, еще как боялась. Но Джеймс сказал, что риска нет.

– И ты поверила?

Она не отвечает на вопрос, а продолжает рассказывать. Теперь, когда шлюзы открыты, ее не остановить.

– А потом у меня прекратились месячные. Они вызвали доктора, и он сделал мне анализ крови. Оказалось, я беременна. Они сказали: для аборта уже слишком поздно, ребенка надо оставить.

Мне словно врезали кулаком под ложечку. Я глубоко дышу, чтобы не задохнуться от удара. Сосредотачиваюсь, обдумываю ее слова, верчу их в уме так и эдак и убеждаюсь, что все поняла правильно. Этот подонок сделал ей ребенка – она влюбилась, и он ее использовал.

– Моника была вроде даже довольна моей беременностью. Я не знала, что и думать, я ужасно растерялась. Просила не прогонять меня, предлагала помогать с ребенком. Клялась, что с Джеймсом все кончено.

– Вряд ли этой ведьме могло понравиться твое предложение!

– Да, Моника была в ярости! Я умоляла ее. Но она больше не желала меня видеть.

Бедная девочка. Я начинаю понимать. Хотелось бы, чтобы это принесло облегчение, но чем больше я понимаю, тем сильнее невидимые тиски сдавливают мне голову. В висках пульсирует боль. Я заставляю себя подойти к Виржини. Жалости к ней я не чувствую, но мне необходимо ее присутствие: пустота, тьма, головокружение – все это для меня чересчур. Я касаюсь скамейки, на которой она лежит. Эта скамейка напоминает мне ту, что стоит в молельной комнате в доме моих хозяев. Провожу по ней руками, трогаю ногу Виржини, – оказывается, та уже не лежит, а сидит.

– Что ты ищешь? – спрашивает она.

– Библию.

– Библию?

Я не отвечаю. Молча встаю на колени и обшариваю землю вокруг. Нашла. Огромный том. Нащупав переплет, узнаю его потертую кожу, сетку прожилок. В темноте подвала это еще ужаснее и тошнотворнее. Я чувствую дыхание Виржини и ее запах. Пахнет ванильным дезодорантом, дешевой парфюмерией старшеклассниц. Ненавижу ваниль. Она чересчур сладкая, приторная.

– Тебе дали денег, чтобы ты сюда не возвращалась?

– Что?

– Десять тысяч – это тебе говорит что-нибудь? Они заплатили тебе, чтобы ты оставила им Саймона?

– Откуда ты знаешь?

– Они платят тебе каждый год?

Она не отвечает.

– Я видела суммы в бухгалтерской книге, в пятом доме.

Молчание.

– В пятом доме!

Да, думаю я, в том самом, где ты родила Саймона. Но вслух этого не говорю.

– Десять тысяч в год, чтобы бросить своего сына и найти им новую девушку… Это для тебя большие деньги?

Я чувствую ее замешательство. И не спешу, пусть потомится. Это моя маленькая месть.

– Почему именно я? Объясни.

Чем ближе я к правде, тем упорнее она молчит. Здоровой рукой я щиплю ее за ногу.

– Ну, отвечай!

– Ты делаешь мне больно!

– Я этого и хотела. Отвечай, Виржини.

– Монике нужна была еще одна француженка, чтобы Саймон говорил по-французски. И она хотела, чтобы это была приличная девушка с хорошим здоровьем, но оказавшаяся в полном дерьме.

Я стою как громом пораженная: приличная девушка с хорошим здоровьем, но оказавшаяся в полном дерьме! Да уж, точнее и не скажешь.

Из одного дерьма в другое.