Раздается крик. Я сижу на подоконнике в своей комнате, свесив ноги наружу. Три этажа над террасой. Это голос Моники. Рев, рвущийся из ее нутра, обдирающий все ее органы, наполненный скопившимися в ней гневом и ненавистью. Я даже не могу обернуться – такой вялой и безвольной себя чувствую. Это действие наркотика? Еда – они что-то подсыпают мне в еду. Они думают, что будут держать меня, как овощ в маленькой теплице, полуживой-полумертвой, только чтобы их последыш мог получать питание и расти. Совершенно не помню, как я открыла окно и села на подоконник, у меня дико кружится голова.

Самоубийство. Совет моей подруги – моя единственная помощь. К счастью, у меня есть ты, Моргана. Мне нужно проснуться. Именно сейчас все произойдет. Я должна напугать их до смерти, чтобы они боялись потерять своего ребенка. Собрав последние остатки сознания, исхитряюсь мысленно дать себе пинок под зад. Черт! Соберись, сейчас же! Я, как в замедленной съемке, поднимаю одну ногу и ставлю ее на внешний откос подоконника… встаю во весь рост, здоровой рукой цепляюсь за стену и нависаю над темным садом. У меня за спиной раздается вопль Моники:

– NO! NO!

Она поняла. Я крепко держусь, чтобы не упасть; я знаю, что сила ее криков может свалить меня вниз. Не хочу умирать. Я все еще могу спастись. Глубоко дышу и концентрируюсь. Крепко держусь, мне нужно их просто как следует напугать. Моника зовет мужа:

– Джеймс, она сейчас выбросится из окна!

Слышу, как она произносит слово «самоубийство» по-английски: «сюиса-айд». Это звучит греховнее и страшнее, чем по-французски. Каждый слог – еще один шаг к ужасной смерти. Моника добавляет:

– Я этого не вынесу, только не сейчас!

Джеймс отвечает:

– I know, darling, я знаю.

Только не сейчас?

Я чувствую спиной движение воздуха. Это Джеймс вошел в комнату. Моника рядом с ним. Я чувствую их обоих, пространство вокруг меня заполнено их страхом.

Объявляю им:

– Я сейчас спрыгну, и все будет кончено.

Моника шепчет Джеймсу:

– Давай поговори с ней, черт возьми, damn it!

Джеймс приближается и произносит, добавив голосу спокойствия и глубины:

– Emmylou, go down! Вы должны слезть с окна.

– Если вы не отпустите меня домой, я найду способ убить себя.

Джеймс обращается к Монике:

– Рано или поздно она наложит на себя руки, ей нужно вернуться домой.

– С моим ребенком?!

Моника не может в это поверить. Какое оскорбление!

– Never![59]

Она осыпает Джеймса ударами и кричит:

– I hate you! Ненавижу тебя!

Я повторяю, наклонившись над пустотой:

– Я спрыгну, я больше не могу, я спрыгну, я больше не могу…

Я полна решимости. И почти не играю: я так измучена, что самоубийство кажется мне лучшим выходом. Оно будет не больнее всего того, через что мне здесь пришлось пройти. Думаю о смерти как о вполне возможном конце. Это роскошь – иметь возможность самой написать последнюю главу своей жизни. Опыт человека, доведенного до крайности и делающего выбор. Джеймс умоляет меня:

– Пожалуйста, не двигайтесь! Я помогу вам спуститься. Внимание! Я подхожу. Позвольте мне это сделать.

Они думают, что спасли своего ребенка, а я думаю, что спаслась сама. Мы все выиграли, ведь так? В тот момент, когда я ставлю ногу на кровать, Моника поднимает руку. Я не успеваю посмотреть, что она держит, но чувствую острую, сильную боль – как от занозы, которая мучила меня неделями, вонзаясь то тут, то там, терзая мое тело. Сейчас она прошла через шею. И что-то мне порвала.