— Гляди, Семен Данилович, — старый путеец подслеповато всматривался в мокрое от капель стекло. — Сначала технику гнали, теперь людей.

— Тебе то что, Кузьмич? — начальник участка оторвался от экрана.

— Да как будто эвакуация идет.

— С чего это?

— Ты парень еще молодой, а мне бабка рассказывала, как в ту, великую отечественную они уходили от оккупации. Вагонов тьма, на станциях кавардак, даже кипятку и того достать было невозможно. А еще и немец сверху…

— Какой немец? — Данилыч поднял голову и недоуменно уставился на старика.

— Какой? Такой! Немец сверху бомбил!

— Когда бомбил? В Узбекистане? Там разве их части воевали?

— Тьфу ты! Я ж про Великую Отечественную!

— Да дед, это же, когда было! Сейчас, слава богу, мир у нас.

— Ага, мир! Ты смотри, сколько составов с людьми идет! А там все больше женщины да детки. И не на юг отдыхать едут, их на Севера зачем-то везут.

— Ох, не пудри мне голову, Кузьмич! И так начальство каждый день стружку снимает, совсем с ума все посходили. Как работников новых, так нет у них. Но планов нарезают…

Данилыч в сердцах чертыхнулся и также уставился в заплывшее от воды окно. Мимо походил очередной «пассажир», составленный из старых, давно снятых с железной дороги вагонов. Из окошек медленно идущего состава на него уныло взирали женские и детские лица. Неожиданно плечи начальника участка передернулись, и где-то в глубине груди заныло.

«Плохо дело, надо бы доктору показаться».