На следующий день в школе мне было не до уроков. Несмотря на запрет пользоваться телефонами во время занятий, я сидел и искал адреса ветеринарных клиник, читал отзывы про них. У этой средний балл два с половиной, у этой отзывы плохие, эта далеко находится, у этой фотки какие-то жуткие – сарай, а не клиника. Нашел в итоге одну – не сказать, что совсем рядом с домом, одну остановку придется пройти пешком.

Дома Шот, пока меня не было, занималась тем же самым, что и вчера, – спала. Слюней на ее мордочке стало еще больше, а неприятный запах стал сильнее и чувствовался даже на расстоянии метра. Я, конечно, надеялся, что приду, а никаких вонючих слюней уже нет – сами вдруг прошли, и идти никуда не надо.

Встал вопрос: в чем нести Шот? В моем распоряжении не так много сумок. Сумка на пояс, сумка для сменки, на кухне висит шоппер, но на нем нет никакой застежки – Шот может выскочить. Сумка для ноутбука. Все.

Ну и школьный рюкзак. Только в нем Шот может расположиться достаточно комфортно. Я могу его застегнуть не наглухо и оставить маленькую дырочку, чтобы ей было чем дышать. Блин, рюкзак до этого был только моей «территорией», даже мама не имела права туда свой нос совать! И вот я готов уступить его целой кошке – не очень чистой, кстати, со слюнявой мордой. Эх, сдвигаю свои личные границы на целый километр!

Я не вытряхивал свой рюкзак, наверное, с начала учебного года. Господи, сколько же тут всего! Неизвестно, как долго я ношу с собой пакетик сока. Куча старых контрошек на листках. Ксерокопии с самостоятельными. Штук десять ручек. Сползшие обложки от тетрадей. Да, я не люблю беспорядок. Но это ДРУГОЕ! Это культурный слой моего рюкзака – я знаю, что это, нам рассказывали на истории. В рюкзаке наслоения моей жизни. Если эти вещи тут лежат, значит, в тот момент, когда я их сюда клал, они имели для меня какую-то ценность. Ну, кроме сока. Про сок я просто забыл. Такой же культурный слой моей жизни скопился в моих ящиках.

Я еще раз осмотрел кучу забытых вещей, которая вывалилась из рюкзака. Потом уберу. Заглянул внутрь рюкзака: а не слишком ли там темно и, вообще, сможет ли Шот в нем дышать? Даже голову внутрь засунул, чтобы это проверить. Дырку придется оставить побольше. Так, цепочка вопросов продолжается. А если Шот выскочит? У меня же нет глаз на затылке! Придется надеть рюкзак на грудь и еще придерживать его руками. Все будут на меня смотреть, как будто я псих какой-то, все же носят рюкзаки на спине, а не на животе.

Тут позвонила мама:

– Ты не передумал идти в клинику? (С чего бы это я передумал?) Ты только далеко не ходи. Я тут посмотрела… – и мама начала рассказывать мне про ту клинику, которую я сам и выбрал. – она вроде неплохая, и близко. Если вдруг что, наберешь меня, дашь трубку врачу или администратору.

Чего это она засуетилась? У нее же важные мероприятия. Но, с другой стороны, хоть кому-то, кроме меня, на Шот не наплевать.

Я ответил «да» и отключил маму.

И вот мы с Шот пришли в клинику. Нас встретили не то чтобы ласково. Во-первых, в вестибюле сидела большая собака. Я покрепче обхватил рюкзак руками, чтобы Шот ненароком не выскочила. Шот в рюкзаке забилась на самое дно и заворчала. Я впервые слышал, чтобы кошка будто разговаривала человеческим голосом – так это бурчание было похоже на какие-то обидные фразы, которые Шот выговаривала то ли псу, то ли мне, то ли вообще разговаривала сама с собой, собаку-то она не видела. В очереди сидела бабушка с котом в переноске и вполголоса жаловалась, как все стало дорого, в том числе лечить котов в этой клинике. Сесть было некуда – вестибюль был очень маленьким, тут бы собаке на хвост не наступить, а то потом и меня еще лечить придется. Я встал у порога и не знал, что делать дальше.

– Что у вас? – спросила у меня администратор.

– У меня кошка, у нее текут слюни, и она сильно воняет.

– Это вы расскажете доктору, – сказала администратор. – Вы не могли бы снять капюшон?

Ну да. Конечно. Я стянул с головы капюшон толстовки. Я всегда так хожу: мне кажется, что этим я как бы очерчиваю границы самого себя и провожу черту между собой и остальным миром. Я как бы отдельно, я в нем только если принудительно. И вообще, нечего на меня смотреть, особенно когда я иду по улице с рюкзаком на груди и из него торчит то кошачий хвост, то голова. Я и обычные-то, мимолетные взгляды ощущаю как неприятные прикосновения, а уж любопытные для меня как наждак. Как будто кто-то проводит по мне наждачной бумагой, я видел такую, когда папа делал дома ремонт. Он проводил шершавым квадратом по заштукатуренному участку стены или по деревянному бруску, и с него летела густая пыль, а поверхность становилась гладкой. Я не хочу, чтобы с меня так же летела «пыль», чтобы меня делали гладким, удобным, ровным – никаким. Для меня «колючий взгляд» – это не просто слова, я такие взгляды и в самом деле ощущаю, как будто меня задевает… ну, скажем, зубная щетка с ворсинками из железной проволоки.

– Это ваша кошка? – спросила администратор.

– Ну да, моя.

– Или вы подобрали ее на улице?

«Ну да, позавчера. А вам не все ли равно, с кого брать деньги?» – подумал я, а вслух сказал:

– Нет, она моя.

– А вы можете набрать кого-то из родителей?

Что-то не слишком хотят тут тебя лечить, Шот. Но я набрал мамин номер и протянул трубку администратору. Мама подтвердила, что я ее сын и она готова оплатить лечение кошки, только скажите, сколько перевести.

– Стоимость лечения мы сможем назвать чуть позже. Врач еще не осматривал животное.

Мама отключилась. Тут парня с большой собакой позвали в кабинет, место освободилось, и мы с Шот сели. Не знаю, что там делали, но собака жалобно поскуливала. «Ах ты, такой большой мальчик, а трусишка!» – ласково упрекал пса женский голос.

Потом зашла бабушка с котом. Кот орал так, будто его черти утаскивают в кошачий ад. Я представляю, как он там извивается! Интересно, кто его там держит? Неужели бабушка? Судя по крикам, его и пять таких бабушек не удержат. А если Шот будет так же орать и вырываться?

Я думал, что с расцарапанных рук бабушки будет капать кровь, но, когда она вышла, ее руки были в порядке. Кот сидел в переноске и выглядел очень бравым. «Слышали бы твои друзья, если они у тебя есть, как ты орешь, вот бы они удивились», – подумал я. И тут же невольно вспомнил, что я тоже неплохо так орал когда-то. Поежился и порадовался тому, что те, кто меня случайно услышали, уже забыли об этом, хотя доктор, может быть, еще помнит: «странный такой мальчик, орать начал, как только в кабинет вошел, даже в кресло еще не сел». Тот доктор ошибался, я начинаю орать еще у себя дома – сначала тихо поскуливаю, а по пути к кабинету повышаю громкость до максимума. Веду себя как глупый кот? Да мне всё равно. Я не подписывался на то, что буду смирно и тихо терпеть, пока врачи причиняют мне добро. Кот, судя по всему, тоже. Шот тоже не подписывалась, но я взял за нее эту ответственность, потому что не хочу, чтобы она умерла. Как хорошо, что люди не умирают из-за того, что не лечат зубы! Или умирают? Надо будет посмотреть в интернете.

– Кто следующий? – в вестибюль выглянула молодая женщина-ветеринар с растрепанной челкой, совами на медицинской куртке и цветной татуировкой совы на руке.

«Какие-то несолидные у них врачи, – решил я, – не настоящие». И поднялся вместе со своим рюкзаком со скамейки.

– Как зовут? – спросила женщина, когда я зашел в комнату с надписью «Процедурная» на двери.

Это ей зачем? Нашла о чем спрашивать.

– Артём.

– Кота зовут Артём? – удивилась врач. – Ну, иди сюда, Тёмка.

– Да нет, это меня зовут Артём, – сообразил я. – А кошку зовут Шот.

– Шот? Тоже неплохое имя! Шот как выстрел или Шот как снимок? Или, может быть, как инъекция? – спросила ехидно доктор.

– Ну, «Шот» от шотландская…

Неужели она сама не видит, какой породы кошка?

– Какие у тебя жалобы, Артём? – спросила доктор.

– У меня-то никаких, – ответил я. А пусть задает вопросы как следует. – Это от нее плохо пахнет, и еще постоянно текут слюни.

– А чего она такая худая?

– Я нашел ее на улице, позавчера. Мне показалось, что она здоровая.

– Похоже, что не очень, – сказала докторша. – Ну, смотри. Тут и так видно, что она очень истощена, есть признаки обезвоживания. Запах и слюни – это признаки… – и она назвала заболевание, о котором я уже читал в интернете. – Есть ли что-то еще, мы узнаем, когда сделаем анализ крови. Сейчас возьмем кровь и поставим капельницу. Кошка ест?

– Как пылесос, – подтвердил я.

– Очень хорошо. Проблемы со стулом есть?

Я даже не понял сразу, о чем она спросила. При чем тут стул вообще?

Доктор, увидев мое замешательство, уточнила:

– Ну, понос у кошки есть? Рвота?

Ничего этого не было, поэтому я просто помотал головой.

– Пока поставим сыворотку, противовирусное, антибиотик. Обезболивающее, потому что во рту язвы. Вот, смотри, – и она ловко открыла кошке пасть и показала язык, который был весь в волдырях, – из-за этого и слюни, и запах. Ну что, Шот, придется полежать под капельницей, – сказала доктор, придвигая стойку с бутылочкой к столику, на котором лежала Шот.

– Есть во что завернуть? – спросила доктор.

Я достал из рюкзака пеленку, которую дала мне мама. Странно так. Когда-то в нее был завернут я, и обо мне все заботились. Теперь в нее завернут кошку, и о ней забочусь я.

– Я не умею, – сказал я.

– А ты просто рядом посиди, – сообщила доктор, ловко спеленывая Шот.

И вот Шот всю заколошматило, пришла какая-то Ди и вставила ей градусник… ну, вы поняли куда.

– Ди, что там у нас?

– Сорок один и две, – сказала Ди.

– Ого! У кошки высокая температура. Раствор слишком холодный для нее. От этого ее и трясет. Ди, набери жаропонижающее.

– Она что, тоже доктор? – спросил я с тревогой. Какая-то малявка вроде меня, а туда же. – А ей не рано?

– Медсестра заболела, – сказала врач, – и я попросила Ди помочь. Она моя младшая сестра. Ты не переживай. Она в клинике не первый раз.

Да уж видно. У нее даже свой медицинский костюмчик есть.

– Да не волнуйся ты так, – успокоила меня доктор, увидев, что я бросаю на Ди косые взгляды. – Никаких серьезных манипуляций я ей не поручаю. Но мне же кто-то должен помочь – результаты анализов переписать, шприц подать или флакон с препаратом…

– А эта, которая там? – махнул я в сторону вестибюля.

– Надежда Генриховна? Она отвечает на звонки, принимает оплату, заказывает нам воду в кулер, перчатки, шприцы, бинты и прочее. Даже посетителей иногда разнимает…

Посетителей? Серьезно? Здесь бывают драки между бабушками с котами?

– Ну, собаки могут порыкивать друг на друга. Кот может выпрыгнуть из переноски и деру дать. Всякое бывает. А твоя Шот спокойная – ни разу не зашипела за все время. Понимает, что ее с улицы забрали, да, киска?

Шот смотрела на нее своими янтарными глазищами.

– Все с ней будет в порядке. Ты не замечал, что она похожа на сову? Ди, ты скоро там?

Правда на сову. Особенно эти ее прижатые к голове ушки.

Ди вернулась со шприцем в упаковке и флакончиком лекарства и теперь косо смотрела на меня.

– А я могу и укол еще поставить, – недружелюбно произнесла она. – Кому-то в язык.

– Диана! – предупреждающе сказала доктор. – Больше прийти не разрешу.

– Прости, – буркнула Ди и ушла в соседнюю комнатку, из которой выносила то градусник, то шприц. И больше оттуда не показывалась.

Когда в Шот через капельницу влилось столько лекарства, сколько нужно, доктор отпустила нас, выдав листок с назначениями.

– Вот эти лекарства купите и завтра принесете, – сказала доктор.

– Завтра?

В смысле – завтра? Того, что сделали сегодня, недостаточно?

– Ну да, кошка «тяжелая», надо походить на капельницы. Лежит смирно, умница. Вылечим твою Шот. Витаминки ей нужны, а также противовирусное и иммунитет укрепить.

Шот уже сидела в рюкзаке. Я взял листок. Не очень меня радуют все эти заботы, которым конца-краю не видно.

– Там написан телефон клиники. Если что, мы дежурим круглосуточно.

Опять это «если что»? Что – если что? Если Шот надумает умирать?

– А вы… А у вас часто кошки умирают? – спросил вдруг я.

– Бывает, конечно, – вздохнула доктор, – но это не ваш случай. Ты вовремя пришел, молодец. В этот раз никто не умрет.

На улице я развернул листок и прочитал ее фамилию на бланке: доктор А. Н. Ипполитова.

Ипполитова-Айболитова, хм.