Рубен принес Ильке ужин и оставил ее одну. Ее поведение привело его в замешательство. Он не мог допустить, чтобы такое случилось с ним еще раз. Остаток вечера он провел в студии и продолжил работу над подготовкой новой выставки.

Такая деятельность, требующая полной сосредоточенности, пошла ему на пользу. Она освободила его от излишних размышлений и усмирила чувства. Все было так, как в те времена, когда он жил только своей мечтой и ничто не могло сбить его с толку.

Неужели так случается всегда: когда мечты становятся реальностью, они меняются? Неужели в результате такого превращения они теряют былую силу? В мечтах Рубена Ильке продолжала любить его. Возможно, ее любовь была даже еще сильнее.

Около одиннадцати часов вечера Рубен почувствовал себя так одиноко, что чуть было не начал разговаривать со своими картинами.

Как было принято в их среде, он поддерживал ни к чему не обязывающие знакомства со многими людьми. При встрече можно было выпить, обменяться последними сплетнями. Иногда в результате таких встреч удавалось заключать взаимовыгодные сделки. Однако от них нельзя было ждать ничего большего. Среди всего этого множества знакомых был только один человек, которому Рубен доверял безгранично. Человек, который знал все его сильные и слабые стороны. Которого ему сейчас так не хватало. Такого человека, к которому он мог обратиться в любое время дня и ночи с любым вопросом.

В трубке раздался заспанный голос.

– Алло, Юдит. Я тебя разбудил?

Ему не нужно было называть свое имя. Она сразу узнала его.

– Да. Но я рада слышать тебя.

Он расспросил ее о поступившей почте, о звонках, рассказал, как продвигается подготовка к выставке. Юдит слушала его и отвечала на его вопросы. Потом она сообщила, что звонил телерепортер, который хочет снять о нем фильм.

– В данный момент нет, – сказал Рубен.

– Телевидение! – растерянно воскликнула Юдит. – Это же такой великолепный шанс!

– В данный момент нет, – повторил Рубен. – Мне нужно время. Для меня самого.

Юдит помолчала.

– Хорошо, тогда я откажу ему.

В ее голосе звучало столько печали и столько надежды, что он не устоял перед искушением.

– Ты хочешь меня увидеть, Юдит?

Десять минут спустя Рубен уже был на пути к ней.

Ночь оказалась ужасно долгой. Возможно, было полнолуние. Или она выпила слишком много кофе. Во всяком случае, Ильке никак не могла уснуть. Около двух часов ночи она встала.

Уже несколько часов у нее не выходил из головы один фильм. «Граф Монте-Кристо» с Ричардом Чемберленом в главной роли. Если уж он сумел прорыть ход под толстой прочной стеной своей темницы, то это тем более можно было сделать здесь при относительно тонких стенах виллы, построенной в стиле модерн. Правда, Дантесу для этого потребовалось тридцать лет, но в его распоряжении была только ложка.

Ей нужен был инструмент, стамеска, долото или напильник. Ильке еще раз тщательно обыскала каждый ящик и каждый шкаф, хотя знала, что ничего не найдет. Она разочарованно захлопнула последнюю дверцу.

– Все равно это была сумасбродная затея, – пробормотала она.

Возможно, у нее появится более простой путь к свободе, если она вернет доверие Рубена. Она пошла в жилую комнату и сняла с полки первую попавшуюся книгу. Но уже после первых строк снова отложила ее в сторону. Ей никак не удавалось сосредоточиться. От охватившего ее беспокойства, которое не давало уснуть, буквы плясали у нее перед глазами.

У Ильке возникло такое чувство, что она не может глубоко вздохнуть. Хотя окно было и приоткрыто, но жалюзи оказались настолько плотными, что почти не пропускали воздух. Только завтра утром Рубен снова поднимет их. Только завтра.

Завтра она должна решить, как вести себя дальше. Она должна разработать план. И еще один, запасной план на тот случай, если не сработает основной. Если у нее будет план, то она уже не будет целиком и полностью во власти Рубена. У нее будет своя тайна. И ясная цель – свобода.

Но когда улеглась первая эйфория, мужества у нее поубавилось. Рубен неглуп. Ей еще никогда не удавалось контролировать его. Это не удавалось никому. Он не позволит просто так вырвать власть из своих рук.

В предрассветных сумерках Рубен кое-как добрался до дома. Он слишком много выпил, чтобы точно помнить, как доехал, и знал лишь то, что его состояние можно точно описать словом «сумеречное».

Посреди ночи Юдит приготовила ему ужин. Она была феноменом. Буквально из ничего приготовила вкуснейшие блюда. Они поужинали вместе, сидя за столом друг напротив друга, и Рубен почувствовал какое-то странное утешение. Интимная близость старого дома приняла его с распростертыми объятиями. Рубену показалось, что на какое-то время он вернулся в свою прежнюю жизнь.

– Нелегко объяснять людям, почему ты скрываешься, – осторожно заметила Юдит. – Мне удалось отвязаться от прессы, лишь пообещав журналистам, что ты дашь интервью.

– Они получат интервью, – ответил Рубен, – но позднее. Пусть еще немного подергаются.

Официальная версия, на которой они сошлись, звучала так: Рубен сбежал от суеты вокруг своей персоны, чтобы без помех работать над картинами. И что Юдит получила указание никому не рассказывать, где он находится.

Ей пришлось пообещать Рубену, что она будет обращаться к нему только в экстренных случаях.

«С меня хватит всей этой суматохи, – объяснил он ей тогда. – От нее я чувствую себя совершенно разбитым. Я должен снова обрести себя, а для этого мне нужно абсолютное одиночество».

Как всегда, Юдит честно соблюдала условия их договоренности. Но разлука давалась ей тяжело. Рубен заметил это по тому, как она смотрела на него. Она изучала его лицо так основательно, словно хотела запомнить на всю оставшуюся жизнь.

Поужинав, они взяли бокалы с вином и вернулись в жилую комнату. Глядя на весело потрескивающий в камине огонь, они сидели на диване и разговаривали. Беседовать с Юдит было одно удовольствие. Она умела внимательно слушать и сама была интересной рассказчицей. Время пролетело незаметно.

Когда Рубен, пошатываясь, встал и взял свою куртку, Юдит удивленно посмотрела на него:

– Ты не останешься?

Он покачал головой и стал искать ключи от машины.

– Но ты же много выпил, Рубен. Понапрасну подвергаешь себя опасности.

Юдит стояла перед ним – она была на целую голову ниже – и умоляюще смотрела снизу вверх.

– Пожалуйста. Останься здесь.

То, что она говорила, глубоко тронуло Рубена. От ее заботливых слов у него что-то оборвалось внутри. Как бы он хотел услышать такие же слова от Ильке. Как ему хотелось, чтобы Ильке так же улыбалась ему.

Юдит пригнула его голову к себе. Рубен почувствовал, как ее губы прикоснулись к его губам. Нежно и прохладно. Он не ответил на поцелуй и сделал слабую попытку отстраниться. Но потом от вожделения у него закружилась голова, и он сдался.

Вернувшись к себе на виллу, Рубен сидел в зимнем саду, и постепенно к нему возврашались воспоминания о событиях прошедшей ночи. Юдит отдавалась ему молча, с каким-то ожесточенным отчаянием. Как будто понимала, что ни ее поцелуи, ни ее ласки не способны по-настоящему тронуть его душу.

Когда все закончилось, она прижалась к нему, положив голову ему на плечо. От ее жаркого дыхания его подбородок стал влажным. На какое-то мгновение Рубену захотелось по-настоящему полюбить эту девушку и начать с ней новую, нормальную жизнь. Но уже в следующую секунду он снова почувствовал, как его неудержимо влечет к Ильке.

Он встал, принял душ и оделся. Юдит ждала его в кухне, завернувшись в его старый купальный халат, который был ей слишком велик. В доме было холодно, и она дрожала всем телом, но Рубен не смог заставить себя снова прикоснуться к ней.

Они оба что-то потеряли в эту ночь. При прощании Юдит уклонилась от его объятий. Рубен понял, что и она тоже почувствовала это.

Сейчас его охватила смертельная усталость. Ему страшно хотелось спать. Он жаждал покоя. И в то же время тосковал по Ильке. Она находилась всего лишь в нескольких метрах от него, но была так бесконечно далека.

У комиссара было мало опыта общения с разодетыми в пух и прах женщинами. Стоявшая сейчас перед ним фрау вырядилась по моде шестидесятых годов. У нее были невероятным образом начесанные черные волосы с ярко-зелеными прядями и такая узкая мини-юбка, что Берт задался вопросом, как в такой одежде она вообще могла исполнять свои обязанности. Вырез ее блузки так сильно открывал грудь, что было даже неприятно. Ногти были покрыты черным лаком и напоминали когти хищного зверя. На губах блестела темно-фиолетовая помада, и у комиссара возник вопрос, неужели руководство этого приюта для душевнобольных настолько терпимо, что принимает на работу даже сатанистов.

Но потом она открыла рот, и с первых слов комиссар понял, что имеет дело с деловой, энергичной женщиной, которая знает толк в своей работе и хорошо с ней справляется. Она представилась как фрау Хубшмидт и вызвалась проводить его к Анне Хельмбах.

– Я, правда, не знаю, чего вы ожидаете от этого визита, – с ноткой удивления в голосе сказала она. – Еще по телефону я попыталась вам объяснить, в каком состоянии находится фрау Хельмбах.

– Я бы хотел лично убедиться в этом, – ответил комиссар. Он уже давно отучил себя давать объяснение всем своим действиям. Раньше, в первые годы службы, он придавал очень большое значение тому, чтобы при каждом удобном случае способствовать улучшению имиджа полиции в глазах общественности. Однако со временем он понял, что это был сизифов труд, на который он напрасно тратил свои силы.

– Могу я рассчитывать на то, что вы будете вести себя деликатно?

Очевидно, у нее накопился личный отрицательный опыт общения с полицией. Берту часто встречались такие люди. Он никогда не обижался на них за такую манеру вести себя. И теперь уже не принимал это на свой счет.

– Это само собой разумеется, – ответил он.

Фрау Хубшмидт еще раз испытующе посмотрела на него и двинулась вперед по коридору.

Этот приют был далеко не простым. Он был построен со вкусом и отличался от других подобных заведений ухоженностью и чистотой. На стенах висели веселые акварели. Очевидно, они являлись частью какой-то выставки. На многих из них к рамке был приклеен красный кружок, что, видимо, означало, что данная картина уже продана.

Напольные плитки были изготовлены из теплой терракоты, а стены покрашены в неяркий желтый цвет. То тут, то там в больших кадках на подвижной подставке стояли комнатные растения. Из скрытых динамиков доносилась приятная, тихая музыка. Классическая, удивленно отметил Берт. Из собственного опыта он знал, что для подобных заведений это было крайне необычно.

И только запах напоминал ему о том, что он находился не в гостинице, а в приюте для душевнобольных. Это был типичный запах еды, чая и моющих и дезинфицирующих средств, какой встречался в любой клинике и в любом доме престарелых.

Стол с двумя стульями, шкаф, кровать, тумбочка и кресло у окна – такой была комната, в которой жила Анна Хельмбах. Она сидела в кресле и смотрела вперед на вошедшего комиссара.

– У вас гость, – сказала фрау Хубшмидт. Она склонилась к Анне Хельмбах и положила руку ей на плечо. – Этот господин из полиции. Главный комиссар Мельциг. У него к вам несколько вопросов.

Берта приятно тронула та манера, с которой фрау Хубшмидт обращалась со своими пациентами. Она ни повышала невыносимо надменно голос, как будто все кругом были глухими, ни сюсюкала, как это делали многие взрослые, когда разговаривали с детьми, больными или стариками. И прежде всего, она не тыкала фрау Хельмбах, а вежливо обращалась к ней на вы.

Только теперь она повернулась к Берту:

– Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в регистратуре.

Комиссар удивился, что она оставила его с Анной Хельмбах наедине. Очевидно, она все же прониклась к нему доверием. Это обрадовало его.

– Доброе утро, фрау Хельмбах. Вы позволите? – Он пододвинул к себе стул и сел.

Анна Хельмбах, несомненно, когда-то была красивой женщиной. Ею она оставалась еще и сейчас, однако ее красота поблекла и потеряла былое сияние. Ее светлые волосы свободно ниспадали на плечи. Они потускнели и казались сухими и наэлектризованными. Верхние волоски немного приподнялись и на фоне света, падающего из окна, окружали голову как нимб святого.

На маленькой тумбочке Берт обнаружил фотографию в простой рамке, на которой была изображена юная девушка. Он знал, что это была Ильке, так как Мари Тешнер оставила ему несколько фотографий своей племянницы.

Анна Хельмбах смотрела Берту прямо в глаза, но она не фиксировала его взгляд. Казалось, она смотрела сквозь него на какую-то точку, лежавшую по ту сторону бытия.

Фрау Хубшмидт нисколько не преувеличивала, когда предупреждала его. Тем не менее он должен был попробовать. Иногда происходили удивительнейшие вещи. Возможно, подумал он, она хоть как-то прореагирует на его вопросы. Или, по крайней мере, на его присутствие. Каким-нибудь жестом или звуком. Он был бы рад любой мелочи.

– Чудесный сад, – сказал Берт и посмотрел в окно. – Может показаться, что за деревьями раскинулось море.

В ее глазах комиссар не заметил ни малейшего признака понимания. Он даже не был уверен в том, слышала ли она его. Некоторое время он молча сидел напротив нее. Потом обратил внимание на ее руки. Все время они спокойно лежали на коленях, узкие, с красивыми, длинными пальцами. Но сейчас они пришли в едва заметное движение. Это было похоже на легкое подергивание. Едва Берт успел заметить это движение, как оно снова прекратилось.

Он показал на фотографию:

– У вас красивая дочь. У нее такая славная улыбка.

Она действительно немного запрокинула голову или это ему только показалось?

– Я знаю Майка, ее друга. Приятный парень.

Что он тут говорил? Пора постепенно переходить к делу.

Это было нелегко. Берт ни в коем случае не хотел тревожить эту женщину. Но разве он меньше тревожил ее, когда умалчивал о причине своего визита? Тревожил ли он ее вообще? Доходило ли хоть что-то до ее сознания? Что она была в состоянии выдержать?

– Ильке не вернулась домой, – осторожно начал он. – Это еще ничего не значит. Молодые девушки часто ударяются в крайности, а потом через несколько дней как ни в чем не бывало снова возвращаются домой.

Берт внимательно наблюдал за ней, однако не обнаружил ни в ее глазах, ни на ее лице ни малейшего проявления чувств. Она напоминала ему куклу в натуральную величину. В ее глазах он мог видеть свое отражение.

Нет, подумал комиссар. Нет смысла вдаваться в детали.

– Мне было важно сообщить вам об этом. Я обещаю вам, что сделаю все возможное, чтобы быстро найти Ильке.

Берт положил руку на ее кисть. Она оказалась холодной как лед, хотя в комнате было так жарко, что у него выступил пот на затылке.

Прежде чем покинуть приют, комиссар еще раз побеседовал с фрау Хубшмидт, которая ждала его у выхода.

– Смелая девочка, – заметила та, когда он заговорил об Ильке. – Уже три года она регулярно навещает свою мать. И не собирается сдаваться. Если кому и удастся вернуть фрау Хельмбах к жизни, так это только ей.

– Вы уважаете Ильке Хельмбах?

– Да, очень. Она заслуживает самого глубокого уважения. Ей всего лишь восемнадцать, а с учетом того, что ей пришлось пережить, она необычайно сильная.

Фрау Хубшмидт прищурилась и проницательным взглядом посмотрела на комиссара:

– Вы до сих пор так мне и не сказали, почему хотели поговорить с фрау Хельмбах.

– В полицию поступило заявление о том, что Ильке пропала.

– Сколько дней прошло с ее исчезновения? – Фрау Хубшмидт привыкла без лишних слов переходить к делу. «Побольше бы таких людей, – подумал Берт, – и моя работа была бы намного проще».

– Три дня. Вам ничего не бросилось в глаза во время ее последнего визита?

Она подумала и покачала головой:

– Она вела себя как обычно. Мне очень жаль. Я хотела бы вам помочь.

– Ильке кто-нибудь сопровождал? Тетя, друг или подруга?

– Нет. Никогда. Она приезжала всегда одна. Между прочим, она единственная, кто вообще навещает фрау Хельмбах. Кроме сестры фрау Хельмбах, разумеется. Та тоже приезжает регулярно. Понимаете, контакт с семьей и с друзьями в таких случаях чрезвычайно важен. Посещения близких являются для наших пациентов как бы мостиками между нашей действительностью и тем местом, в котором осталось их сознание.

Место, в котором осталось их сознание. Как страшно это прозвучало. И как же точно это описывало состояние матери Ильке.

– А что с сыном фрау Хельмбах?

– Как? У фрау Хельмбах есть сын?

Комиссар вытащил записную книжку.

– Я подумал, что это он оплачивает пребывание своей матери в этом приюте, разве это не так?

– Нет. Насколько мне известно, пребывание фрау Хельмбах в нашей клинике оплачивается ее пенсией и сдачей внаем ее дома.

У Берта мелькнула мысль: а что же делать тем, у кого нет ни того ни другого? В каких приютах оказываются они?

Берт убрал записную книжку в карман пальто и подал фрау Хубшмидт руку. Если бы она пожала ему руку как следует, то легко могла поставить его на колени. Как бы узка ни была ее мини-юбка, она вполне справлялась со своей работой, в этом он ни секунды не сомневался.

– Если вы еще что-нибудь вспомните, позвоните, пожалуйста. – Комиссар Мельциг подал ей свою визитку и направился к выходу. «Иногда, – подумал он, – я действительно разговариваю как легавые в фильмах».

Выйдя на улицу, он еще раз обернулся. Тихое, спокойное место. Но это впечатление могло быть обманчивым.

Было уже десять часов утра, когда Рубен отвел ее на завтрак. Ильке была благодарна ему за то, что он снова взял ее с собой наверх. У нее возникло такое чувство, что в подвальных помещениях она просто задыхалась.

Он уже все подготовил. Накрыл стол, положил салфетки, зажег свечи. На завтрак были булочки, сыр, фрукты, мармелад и яичница с жареным салом. В кухне стоял аппетитный запах. Только сейчас Ильке заметила, как голодна.

Они завтракали молча. Несколько раз Рубен улыбнулся, и Ильке осторожно улыбнулась в ответ. Она поклялась себе, что сделает все, чтобы не злить его больше.

Потом Рубен пристально посмотрел на нее. Он смотрел так долго, что Ильке внутренне напряглась.

– Я хотел бы написать твой портрет, – наконец сказал он.

Ильке попыталась все взвесить. Если она откажется, он снова отведет ее вниз. Вниз, в эту тюрьму, в которую извне не проникал ни один звук, в которой она не слышала ничего, кроме своего собственного дыхания. И возможно, он снова заставит ее ждать так же долго, как вчера. Еще один такой день без единой человеческой души она не выдержит.

Если же она согласится, то, возможно, увидит еще одно помещение в этом доме, его студию. И у нее появился бы шанс вернуть его доверие. У Рубена – власть. И у него есть время. У нее нет. Каждый день, который она вынуждена проводить здесь, каждая секунда страха стала для нее слишком большим испытанием.

– Хорошо, – сказала она и отпила глоток апельсинового сока. Через край стакана она наблюдала за ним.

Рубен был поражен, однако попытался скрыть свое удивление, изобразив на лице непроницаемую мину игрока в покер. Когда он так делал, никто не мог понять, что он чувствует. Никто. Даже она.

Они вместе убрали со стола. Рубен продолжал внимательно следить за тем, чтобы она не приближалась к опасным предметам. Смогла бы она воткнуть ему в живот хлебный нож? Или ударить по голове тяжелым подсвечником? Ильке была даже рада, что Рубен лишал ее возможности найти ответ на эти вопросы. Он взял ее за руку и отвел по лестнице вверх.

– Можно? – Ильке остановилась на лестничной площадке. Три двери, все широко открыты. На улице из-за облаков выглянуло солнце и залило светом все комнаты. Солнечный свет доходил даже до коридора.

Рубен кивнул. Ее готовность исполнять его желания обезоружила его. Не мог же он отказать ей в такой безобидной просьбе. Рука руку моет, подумала Ильке. Она должна была научиться поступать расчетливо. Только тогда ей удастся добиться определенной степени свободы, которой она, возможно, сможет когда-нибудь воспользоваться для побега.

У нее перехватило дыхание, когда она вошла в первую комнату. Как будто машина времени за долю секунды перенесла ее в прошлое. У нее появилось такое чувство, что стоит ей только закрыть глаза, как отец снова оживет, а мама выздоровеет. Это чувство не покидало ее и в остальных двух комнатах. Наоборот. Оно стало только еще сильнее. Однако это чувство было обманчиво. Отец был давно мертв, а мама забыла мир или так глубоко спрятала его внутри себя, что никак не могла о нем вспомнить.

Ильке заставила себя дышать спокойно и глубоко.

Лестница.

Та лестница из прошлой жизни вела в их комнаты. И на чердак над амбаром.

– Когда-нибудь, – услышала она за спиной голос Рубена, – когда-нибудь ты обставишь эти комнаты по своему вкусу. Ты должна быть счастлива в этом доме.

Он подтолкнул ее вперед. По направлению к лестнице. Ильке ухватилась за перила. На ощупь они оказались точно такими же, как перила в доме родителей.

Ступенька за ступенькой она поднималась вверх, и с каждым шагом ее охватывал все больший страх. У нее перед глазами возник их старый амбар, грязный серый деревянный пол, паутина по углам и перед маленькими окошками. Она даже почувствовала запах пыли, которая постоянно висела в воздухе. А в солнечную погоду там можно было видеть, как пылинки танцуют в лучах солнечного света.

Ей хотелось сказать, нет, пожалуйста, Рубен, только не на чердак над амбаром. Не веди меня туда. Есть такие воспоминания, с которыми я не могу справиться. Поэтому я прохожу курс психотерапии. Я не должна его прерывать, Рубен. Эти сеансы психотерапии ужасны, но только они способны мне помочь. Тетя Мари была права, что послала меня к психотерапевту. Она часто бывает права, Рубен, она умная женщина.

Рубен открыл дверь. Ильке ожидала, что дверь заскрипит, как та дверь в их доме тогда, однако дверь открылась совершенно бесшумно.

От облегчения Ильке чуть было не расплакалась. Она рассматривала это красивое, светлое помещение с целым рядом высоких окон и жадно впитывала каждую деталь.

Повсюду лежали и стояли картины. В воздухе чувствовался сильный запах краски. Очевидно, Рубен много работал в последнее время. В студии царил приятный беспорядок. В грязных стаканах стояли кисти. Среди кусков мела и тюбиков краски лежали шпатели. На веревке, натянутой у дальней стены студии, висели листы ватмана с эскизами.

Ильке не могла удержаться. Ей не терпелось посмотреть картины. Увидев их, она испугалась. Ей показалось, что, рассматривая каждое отдельное полотно, она смотрит в зеркало.