Я никак не могла выкинуть из головы то, что доверил мне Майк, я не могла даже просто держать это в себе. Мерли и я всегда доверяли друг другу свои девичьи тайны. Как опасно было нарушать это правило, мы уже однажды убедились на собственном горьком опыте.

Моя мать вернулась из своей командировки и собиралась навестить нас. По такому торжественному случаю Мерли испекла пирог. Она поставила его на кухонный стол и сейчас с гордостью поглядывала на него.

– Преклоняюсь! – сказала она, обращаясь ко мне. – Никогда не думала, что твоя мать выдержит целый день, не заключив своего цыпленочка в объятия.

На этот раз ее ирония прозвучала не так едко, как обычно. Мерли любила мою маму. Она считала, что та бывает временами слишком навязчивой, но все же не могла отказать ей в великодушии и терпимости. Еще больше Мерли любила мою бабушку, которая отвечала ей взаимностью, правда, встречались они довольно редко.

Пока мы ожидали прихода моей матери, я рассказала Мерли о своем разговоре с Майком. Она выковыряла изюминку из пирога и начала сосредоточенно жевать ее. По ее нахмуренному лбу я поняла, что она внимательно слушает меня.

– Ты можешь себе представить, – спросила я, когда Мерли справилась с изюминкой, – чтобы у кого-то была куча проблем, а самые близкие друзья абсолютно ничего не знали об этом?

Не успела я закончить фразу, как меня бросило в жар. А разве в случае с Каро все не было очень похожим? Если бы мы раньше поняли, в чем было дело…

– Когда Ильке будет готова поговорить об этом, она расскажет все Майку. Или нам.

– А если не расскажет?

– Тогда ничего не поделаешь. – Мерли выковыряла еще одну изюминку из пирога и задумчиво рассматривала ее. – Это решать ей.

Прозвучал звонок. Два раза. Коротко и энергично. С точностью до минуты. Я встала, подошла к входной двери и задумчиво нажала на зуммер. Мерли была права. Если мы не будем приставать к Ильке с вопросами, возможно, она сама все нам расскажет.

Легко, словно девочка, моя мать взбежала по лестнице. Она ни разу не остановилась, чтобы передохнуть, и совсем не запыхалась. Более того, она тихонько мурлыкала себе под нос какую-то веселую мелодию. Она была такой не всегда. Все дело заключалось в Тило. Это он сделал из нее счастливую женщину.

– Привет, моя дорогая. – Она крепко обняла меня, потом, немного отстранившись, внимательно оглядела.

– Как у тебя дела? – тихо спросила она.

– Отлично. – Я взяла у нее сумку, которая опять оказалась подозрительно тяжелой. Кажется, моя мама все еще боялась, что мы с Мерли можем умереть с голоду.

– Это я привезла из командировки, – сказала она. – Все местные деликатесы: сухая ветчина, домашний мармелад, свиной топленый жир, сок из бузины, свечи из пчелиного воска…

Внезапно она остановилась.

– Тебе нравится? – Я заметила, с какой гордостью показываю ей отремонтированную квартиру. Все здесь было частью моей собственной жизни. Мама не имела к этому никакого отношения. Я сама строила свою жизнь.

Видимо, такие же мысли промелькнули и у нее в голове, так как я заметила слезы у нее на глазах. Она отвернулась и стала, пожалуй, слишком пристально рассматривать картины на стенах. Но вскоре она снова овладела собой и повернулась ко мне:

– Как у вас стало светло и уютно.

Кофе уже дымился в чашках. Мерли разрезала пирог и положила по большому куску каждому на тарелку. Моя мать обняла и ее, только убедившись, что и с ней все в порядке, села за стол.

– Ну и?.. – спросила мама. – Каков он, ваш Майк? Разве его нет дома? Мне очень хотелось бы посмотреть на него.

– Он скоро придет, – сказала я. – Возможно, приведет с собой Ильке. Они оба наверняка понравятся тебе.

Мама кивнула. По ее лицу было видно, что поездка далась ей нелегко. Она была бледна, под глазами залегли заметные тени. По-настоящему мама хорошо чувствовала себя только дома перед компьютером, где могла придумывать свой собственный мир, вместо того, чтобы мириться с тем, который окружал ее в действительности.

– Как вы ладите друг с другом? – спросила она.

– Прекрасно! – сказал Майк. Он незаметно вошел и сейчас стоял, прислонившись к дверному косяку, на его волосах и плечах искрились крупные снежинки. Он улыбнулся и мгновенно завоевал сердце моей матери.

Она встала и протянула ему руку:

– Я мама Ютты. Дочь много рассказывала мне о вас.

Это была чистой воды ложь. Майк ухмыльнулся, подмигнул мне, оттолкнулся от двери и пожал ее руку.

– Я вам не помешал? – спросил он.

– Не говори ерунду. – Мерли не любила пустые фразы вежливости. – Бери чашку, наливай себе кофе и садись к столу.

– Моя подружка обожает вас, – сказал Майк моей матери. – Она прочла все ваши книги.

Для меня это была новость. По удивленному взгляду Мерли я поняла, что и она ничего об этом не знала. Разве не могла Ильке, как само собой разумеющееся, хотя бы раз упомянуть это в разговоре?

– Я тоже прочел два романа, – продолжал Майк. – «Гордая осанка» и «Фальшивые чувства». На самом деле я небольшой любитель детективов, но эти мне понравились.

– Это меня радует, – улыбнулась в ответ мама.

Я опасалась, что она позволит втянуть себя в разговор о ее творчестве, но мама продолжала рассматривать Майка, видимо пытаясь составить четкое представление о нем.

Сегодня он явно был не в форме, не такой остроумный и разговорчивый, как обычно. Может быть, поссорился с Ильке. Странно, что она не пришла вместе с ним.

– А где же Ильке? – спросила Мерли, словно подслушав мои мысли.

– Поехала навестить свою мать, – немногословно ответил Майк. – И, само собой разумеется, без меня. Знаете, – обратился Майк к моей маме, – она чертовски упряма. Это значительно усложняет совместную жизнь.

– Зато делает ее интереснее, – заметила мама. – Придает ей остроту.

– Может быть. – Майк кивнул как умудренный опытом старик. – Правда, за это приходится платить высокую цену.

– Но вы же платите ее. – Такое резкое вторжение в частную жизнь было совершенно несвойственно моей матери. Обычно она вела себя более сдержанно.

– Пожалуйста, обращайтесь ко мне на ты. – Майк встал. – Не обижайтесь, но я пойду прилягу.

Я обратила внимание, каким изнуренным он выглядел сегодня. Его плечи поникли, а руки бессильно опустились от усталости. В дверях Майк еще раз обернулся.

– Да, – произнес он устало. – Я заплачу любую цену.

– Вообще-то он не такой… не такой… – Я не знала, как описать его состояние.

– Не такой отчаявшийся? – Моя мама допила кофе. – Или вы просто не замечали этого раньше?

– Я так соскучилась по тебе. – Ильке наклонилась и поцеловала мать в щеку. На мгновение ей показалось, что та даже слегка прижалась к ней как бы в ответ на ее ласку. Но вероятно, это была всего лишь ее фантазия.

– На улице сегодня так холодно. А у тебя всегда тепло. – Ильке имела в виду не эту маленькую, слишком сильно натопленную комнату и не длинные коридоры с застоявшимся душным воздухом. Хотя Анна Хельмбах просто тихонько сидела в своей комнате, от нее исходило нечто умиротворяющее.

– Я рассказала Майку о тебе. Он очень хотел бы с тобой познакомиться.

Анна Хельмбах продолжала смотреть в окно. На улице по замерзшему газону прыгал дрозд.

– А ты хотела бы? Он такой… такой… тебе достаточно лишь посмотреть ему в глаза, и сразу поймешь, какой он особенный человек.

Ильке распаковала кулек с печеньем, которое принесла матери. Услышав хруст бумаги, Анна Хельмбах забеспокоилась. Однако не оторвала взгляд от окна.

– Посмотри. Шоколадные талеры. Я испекла их по одному из твоих рецептов.

Печенье было начинено желе из черной смородины, а сверху покрыто горьким шоколадом. Его аромат мгновенно наполнил комнату.

– Хочешь попробовать?

Ильке протянула матери кулек. Но Анна Хельмбах не обратила на него внимания. По пустой чашке, стоявшей на столе, и тарелке с крошками Ильке определила, что ее мать только что пила кофе с пирожным. Она снова закрыла кулек с печеньем и положила его на стол.

Сегодня на Анне Хельмбах были черные брюки и черный свитер. Вокруг шеи была повязана голубовато-зеленая шаль. Она всегда придавала большое значение одежде и сейчас не утратила хороший вкус. Чаще всего она одевалась сама. Ей нужно было только напомнить, иначе она забывала сделать это.

Черная бархатная лента, которая удерживала ее волосы на затылке, ослабла. Несколько прядей выбились из-под нее и упали на лицо Анны Хельмбах.

– Пригладить тебе волосы щеткой? – спросила Ильке. Она пошла в маленькую ванную, взяла массажную щетку и стала позади кресла, в котором сидела мама. Ильке осторожно развязала ленту. Анна Хельмбах вздохнула и закрыла глаза.

– Нам надо будет пойти к парикмахеру здесь на первом этаже и снова коротко подстричь тебя. Ты же всегда любила короткие прически. И за волосами станет намного легче ухаживать. Тебе нужно будет только вымыть их, и готово.

Анна Хельмбах запрокинула голову, открыла глаза и посмотрела на дочь. У Ильке перехватило дыхание. Однако потом она заметила, что мать смотрит сквозь нее, словно она и не стояла у нее за спиной.

– Не спеши, мама, – сказала она. – Никто тебя не торопит.

Ильке наклонилась и обняла худенькие плечи матери. Она стала укачивать ее, тихонько напевая детскую песенку, которую когда-то мама часто пела ей. Анна Хельмбах не противилась движениям. У нее изо рта потекла слюна и намочила рукав красной шерстяной кофты, которую сегодня надела Ильке.

Все было готово, все до последней мелочи предусмотрено. На фоне темнеющего неба дом возвышался как неприступная крепость. Рубен припарковался перед гаражом, который был выстроен как отдельный маленький домик, точная копия большого здания.

Идеальное место. Ближайшие дома находятся достаточно далеко. Никто не будет прятаться за гардинами и наблюдать за ним, никто не станет фиксировать, когда он приехал и уехал, никто ничего не услышит.

Входная дверь открылась с легким скрипом. Рубен решил, что обязательно смажет ее. Он не потерпит никакого изъяна.

Меркнущий свет придавал комнатам некую таинственность. В ней не было ничего мрачного или угрожающего, скорее это было похоже на то, что открывался новый мир, мир теней, покоя и безопасности.

Рубен любил сумерки. Он никогда не испытывал страха в лесу, в подвалах или амбарах. Животные, ведущие ночной образ жизни, очаровывали его: пауки, летучие мыши и кошки. Если бы он верил, то поклонялся бы богу тьмы. Но он не верил ни в каких богов. Только в себя самого.

Он еще раз прошелся по всем комнатам, чтобы проверить, не забыл ли что-нибудь. Оказалось, что нет. Все находилось на своих местах, он обо всем подумал, подготовил все, что было необходимо. Теперь ему осталось лишь упаковать несколько вещей и привезти их сюда.

Когда он ехал по проселочной дороге, на душе у него было необыкновенно легко и празднично. Он улыбнулся. Если бы отец мог видеть все это…

Компьютерная игра продолжалась ужасно долго. Они сидели в комнате Лео. Волнистый попугайчик беспокойно орал в своей клетке, реагируя таким образом на компьютерную стрельбу, близнецы обменивались едкими замечаниями, а Рена уже так близко придвинулась к Майку, что тот рисковал упасть со стула.

В конце концов Ильке выручила его. Она разрешила ему проводить ее на сеанс психотерапии («Только до двери, потом ты передаешь меня врачу, договорились?»). Не бог весть что, но это был лишь первый шаг. Майк ожидал, что скоро она скажет ему, почему проходит курс психотерапии.

Они шли пешком, взявшись за руки, и люди, которые попадались им навстречу, улыбались, как улыбаются, когда встречают влюбленную парочку. Сегодня Ильке была очень бледна. Недавно она призналась Майку, что ужасно боится этих лечебных сеансов. Ее рука была холодная как лед.

– Я постоянно задаюсь вопросом, у всех ли психотерапевтов такой пронизывающий взгляд, как у рентгеновской установки, – сказала она. – От них невозможно ничего утаить, по крайней мере надолго. Я боюсь, что Лара вытянет из меня все, что я так тщательно прячу в глубине души.

– Рассматривай это как шанс, – предложил Майк. – Если она хороший психотерапевт, то непременно тебе поможет.

– А разве она не может помочь мне, не копаясь в моих тайнах? – Ильке сняла шапочку, тряхнула головой, рассыпав волосы по плечам, и снова надела головной убор.

Майку захотелось поцеловать ее, но он сдержался.

– Разве не в этом заключается смысл психотерапии?

Все окна в симпатичном домике Лары Энглер были ярко освещены, как будто приглашали войти. Ильке и Майк остановились и словно зачарованные уставились на дверь.

– Пойдем. – Ильке потянула Майка за руку. – У нас есть еще немного времени.

Майк не возражал. Он был готов гулять с Ильке по улицам города хоть сто лет. Главное, чтобы они были вместе и чтобы ему не нужно было задаваться вопросом, где она находится в данный момент и что делает. Его не переставала мучить ревность. Временами ему даже казалось, что она сделалась еще сильнее. Столько вопросов вертелось у него на языке. Столько сомнений не давало ему покоя.

– Честно говоря, это тетя Мари направила меня сюда, – призналась Ильке. – Она постоянно заботится обо мне.

Славная тетя Мари, подумал Майк. Приглядывай за ней хорошенько.

– Разве это не нормально, что человек меняется, когда в автокатастрофе погибают его родители?

– Но ведь твоя мама жива.

Майк прикусил нижнюю губу. От досады за эти слова он был готов надавать себе пощечин.

– Тем не менее я потеряла ее.

Майк остановился. Он обхватил лицо Ильке ладонями. Кончик ее носа покраснел от мороза. Майк нежно поцеловал его. Он оказался холодным как сосулька.

– Расскажи мне о своей маме. Доверься мне.

– Ну конечно я доверяю тебе, Майк. – Ильке не стала избегать его взгляда. Она прижала озябшие ладони к его рукам и заглянула ему в глаза. – Но правду тяжело вынести.

– Я когда-нибудь ставил тебя в неловкое положение своими вопросами?

– Нет. – Она тихонько засмеялась. – Тогда я не была бы сейчас с тобой.

– Я вынесу правду, – заверил девушку Майк. – Чего я не могу вынести, так это твоего молчания. Я же хочу лучше узнать тебя, и не только с приятной стороны.

Ильке притянула к себе его голову и поцеловала в губы. Ее поцелуй имел привкус мяты и шоколада.

– Ты не знаешь, во что ввязываешься, – прошептала она. Ее глаза были совсем рядом. Ее дыхание обдавало теплом его лицо. – Существуют такие вещи, о которых я никогда не говорила. О них… невозможно говорить.

– В горе и в радости. – Майк усмехнулся. – Разве мы не клялись друг другу?

Ильке улыбнулась и покачала головой:

– Ты меня с кем-то спутал.

– Тогда давай сделаем это сейчас.

Ильке подарила ему еще один поцелуй. Долгий.

– Спасибо, Майк.

Он обнял Ильке и крепко прижал к себе. Он был бы счастлив, если бы мог никогда больше не выпускать ее из своих объятий.

– Ты придешь после сеанса психотерапии ко мне? – Майк сдернул шапочку с ее головы и стал нежно покусывать ушко.

Ильке не выдержала, засмеялась и склонила голову набок.

– Да, приду.

– И останешься на всю ночь?

– Да.

– И…

– Да.

Майк подхватил ее на руки, поднял и закрутил так сильно, что у них обоих закружилась голова. Потом он проводил ее до маленького желтого домика Лары Энглер. Он смотрел ей вслед, когда она шла по садовой дорожке. Видел, как она открыла дверь. Прежде чем войти в ярко освещенную прихожую, Ильке еще раз обернулась и помахала ему рукой.

Стоит глубокая ночь, когда Рубен будит ее. Он сидит на краю кровати и гладит ее руку. Из прихожей в комнату падает свет. Потом появляется тень. В проеме двери кто-то стоит. Полицейский. Он держит в руках фуражку.

Ильке сразу понимает, что с родителями что-то случилось. Она также понимает, что никогда не забудет этот момент. Не забудет полоску света, косо падающую на кровать, не забудет Рубена, как он сидит и смотрит на нее, не забудет чужого мужчину, который шепчется с кем-то в коридоре, и не забудет ощущение пустоты, которое наполнило ее душу.

Родители попали в автокатастрофу. Отец скончался на месте. Маму доставили в больницу.

Появляется домашний врач и делает Ильке укол успокоительного. Прежде чем заснуть, она видит фрау Липольдт, соседку, которая тихо беседует с полицейским.

На следующее утро фрау Липольдт все еще здесь. Она приготовила завтрак, но никто не прикасается к еде. Рубен бледен как мел. Его вырвало. Ильке слышала это даже в своей комнате. Она неподвижно сидит за столом и с безжалостной четкостью регистрирует все, что происходит вокруг нее.

Лицо фрау Липольдт покрыто красными пятнами, ее веки опухли. Она не переоделась. Ее блузка измята и не совсем чиста. Рубен грызет ногти. Шум действует фрау Липольдт на нервы, так как она вздрагивает всякий раз, когда ломается очередной ноготь.

Идет дождь. Оконные стекла покрыты крупными и мелкими каплями. Собака лежит у двери, ведущей на террасу. Время от времени она поднимает голову и тихо скулит. Она понимает, что в доме случилась беда. Дикая серая кошка, которая обычно сидит на улице перед дверью и ждет, пока ее покормят, сегодня не пришла. Возможно, с ней тоже что-то случилось.

Ильке хочет встать, но ноги ее не слушаются. Она опирается о столешницу, почти теряет равновесие, и ее глаза неожиданно наполняются слезами. Она плачет и плачет, никак не может успокоиться.

Фрау Липольдт прижимает ее к груди. «Все хорошо, моя маленькая, все хорошо».

Но Ильке знает, что нет ничего хорошего и никогда уже больше не будет. Она чувствует себя просто ужасно, так как позволяет утешать себя, хотя плачет только из-за кошки.

– Ильке? Хотите стакан воды?

Это голос Лары. Он возвращает Ильке назад в эту красивую комнату, которая в царящем здесь полумраке, создаваемом множеством установленных повсюду светильников, приобрела совершенно другое очарование, совсем не такое, как при солнечном свете.

Ильке кивает. Возможно, стакан воды поможет ей снова разложить мысли по полочкам. Она не должна позволять прошлому так жестоко вторгаться в ее мысли. Это превращает ее саму в открытую книгу. Ильке не имеет ни малейшего представления о том, что она говорила во время таких фаз забытья.

– И только позднее я смогла оплакать родителей, – сказала она, когда Лара вновь уселась в кресло напротив.

– Ваша мама умерла в результате травм, полученных в автокатастрофе? – спросила Лара.

Как много она уже успела рассказать?

– Нет. Моя мама не умерла. Не умерла физически.

– Что вы хотите этим сказать?

– Она больше не принимает участия в жизни. Что-то в ней окончательно надломилось и умерло.

– Она живет в приюте?

Это прозвучало так страшно. Как смертный приговор, не подлежащий обжалованию. Поэтому Ильке и не хотела говорить об этом.

– Да! Она живет в приюте! И я навещаю ее так часто, как только могу! Но она не разговаривает со мной! И никто не знает, изменится ли ее состояние когда-нибудь в будущем! В приюте! И каждый день мне ее так не хватает! Потому что я не представляю, как должна стать взрослой без нее! Потому что она нужна мне! И я люблю ее! И не хочу, чтобы она умерла вместе с моим отцом! И все это я вообще не собиралась вам рассказывать!

Ильке кричала во весь голос. Она вскочила и металась по комнате. Наконец остановилась у письменного стола и посмотрела на Лару сквозь пелену слез, застилавших ей глаза.

Лара спокойно сидела и ждала. Чего она ждала, черт ее побери? Ждала, чтобы Ильке успокоилась? Или чтобы она продолжила свой рассказ и выложила ей остальные свои тайны?

– Этого вам придется долго ждать!

Ильке повернулась и направилась к двери. Лара пошла вслед за ней.

– Сегодня вы моя последняя пациентка, Ильке. Не хотите ли выпить со мной чашку чаю?

Чай! Как будто это была панацея от любой болезни. Да даже самый лучший чай в мире был не в силах помочь ей сейчас. Лара и понятия не имела, что творилось у нее в душе! Ильке сорвала с вешалки свою дубленку, распахнула дверь и выбежала на улицу. Не замедляя шага, надела дубленку. Она слышала, как Лара звала ее по имени, и чувствовала приятный холод, обдававший ее лицо.

Сейчас у Ильке было только одно желание – до тех пор бежать по улице, пока к ней снова не вернется способность ясно мыслить. А потом она пойдет к Майку. Ей не нужны слова утешения. Ей нужен Майк. Его тепло, его прикосновения.

– Майк, – пробормотала она. – Мой любимый Майк.