«О, эти черные глаза…»
Глаза были огромные и непонятного цвета, серые с зеленым. Кажется, в крапинку. Помимо глаз была юбка, смехотворного размера. Такие мы видели только на карикатурах.
Нижний шов юбки поддерживали ботфорты коричневого цвета из настоящей кожи. Подобного издевательства мы не встречали даже в «Крокодиле». Она была очень красива. Худая. Стройная. Почти с меня ростом. И длинные мохнатые ресницы. Без косметики! Помимо этого она была дочкой Оливетти. Может, хозяина (тогда, если не ошибаюсь, фирма процветала под началом Адриано Оливетти), может, Председателя совета директоров, может, Генерального менеджера. Неважно. Важно, что от папаши красавицы очень зависел IIТура.
Шура, или Саша (Алессандро) Ресто являлся сотрудником фирмы, причем сотрудником весьма высокого звена. Начальником департамента или ведущим специалистом. Я в этой фирме не работал, поэтому не разбираюсь в их хитросплетениях. Знаю лишь, что он очень хотел показать Анне-Марии (или Марии-Луизе: от волнения и ее красоты имя запомнил неотчетливо) Ленинград и ленинградцев. Ему нужна была благосклонность ее отца.
Саша Ресто был внуком знаменитого русского актера, драматурга и руководителя Малого театра А.И. Сумбатова-Южина (Сумбаташвили). Мама Шуры – дочь любимца русской театральной публики – благоразумно эмигрировала в Италию, где Саша родился, жил и трудился на ниве производства пишущих машинок, калькуляторов и, позже, персональных компьютеров. Он отлично говорил по-русски. Поэтому часто бывал в СССР по служебным делам. Его жена Аттилия дружила с Аллой, они познакомились в Ленинградском университете, где Аттилия учила русский язык. О судьбе этой тогда на зависть благополучной семьи я рассказывал в «Снах».
Короче, в одно прекрасное утро Саша позвонил и сказал, что в Питере и очень хочет повидаться. Через пару часов мы были у гостиницы «Ленинград», что напротив «Авроры». В те времена этот отель считался одним из лучших. Вот тогда он и вышел с глазастой Марией-Грацией (или Анной-Марией). Представились. Лично я делал вид, что с дочками Оливетти пью пиво каждый день, и ее красота меня мало волнует. Что чувствовала Алла, не помню. Думаю, сжалась в нехорошем предчувствии. У женщин интуиция лучше, чем у нас. Потому, что пьют меньше.
Пошли. Через Литейный мост. Интеллигентная беседа. Блистаю эрудицией. Саша переводит. Выслушав в сжатом варианте историю города, дочь фирмы Оливетти поинтересовалась нашей семьей. Литейный мост длинный, шаг медленный. Уложился. Подошли к Литейному, 4. Я сказал, что это самое высокое здание в Ленинграде. «А Исаакий?» – проявила эрудицию итальянка. Выдал заготовленную шутку: «Отсюда видна Сибирь». Шура перевел, объяснил. Мария-Семионата улыбнулась и благосклонно взглянула на меня. Вот тут-то она что-то сказала – по-итальянски, распевно, чарующе. Шура перевел: «Она хочет посмотреть, как живет ваша семья. Вы такие симпатичные». – Ещё бы, я – музыкант (О-о, Grande!), закончил Консерваторию (Fantasticoü), папа – профессор (доцент, но они разницу не понимали – Signor Professore, и всё тут – Non puo essere!!), мама была всю блокаду в Ленинграде (Что это? – Объяснили. – О-о-о, Incredibile), Алла знает несколько языков, а по-фински говорит, как по-русски (Stunningly!!! So solo inglese, francese e spagnolo…)
Я сказал, что у нас чудная кухня в «Европейской», а в «Кавказском» – потрясающие шашлыки, настоящее грузинское вино – можно сравнить с итальянским и ещё мамалыга с сулугуни… Но Марию-Анжелу заклинило. «Я так и знала!» – молча и обреченно молвила Алла, и я пошел звонить маме.
Мама чудно пекла блины. Таких вкусных и прозрачнотонких я более никогда не ел. Поэтому остановились на этом репертуаре. «Итак, блины, икра, которая к Новому году, лучшая посуда и приберите немного. – Будут иностранцы? – Не избежать». Мария-Грация оживилась. Но мы с Аллой не торопились. Надеялись, рассосется. Хрена с два…
Подробно рассмотрели иконы Спасо-Преображенского Собора, рассказал о пушках ограды. Зашли в парадную дома Мурузи, по которой когда-то хозяин дома входил в свою 28-комнатную квартирку. Incredibile! Un palazzo! – Посмотрим, как ты внутри палаццо запоешь!
Рассказал, что когда-то здесь стоял деревянный дом В. Кочубея. Достоевский «поместил» на это место доходный дом генерала Епанчина (роман «Идиот»). Поведал про писателя Лескова, жившего уже в доме Мурузи, про «Гранатовый браслет», действие которого опять-таки связано с домом, не забыл, конечно, про Гиппиус, Мережковского и Философова, вспомнил Пяста, рассказал про «Студию переводчиков» с фамилиями всех знаменитых преподавателей и студентов. Последняя встреча Ахматовой и Гумилева в этом доме… Про Бродского, коротавшего свои дни в квартире 28, кажется, не упоминал, но не из-за страха иудейского, а по незнанию, что мой сосед станет знаменит. Тогда многих сажали. (Имена русских писателей и поэтов её не особенно взволновали, зато информация о том, что отца хозяина дома – знатного представителя фанариотской элиты, князя Мурузи в Турции посадили на кол, как русского шпиона, вызвали нескончаемый поток восклицаний и волнений в грудях.)
Мурузи жил в 28 комнатах, Бродский с родителями – в полутора, я с Аллой и родителями – в одной комнате. Вернее эта комната была перегорожена фанеркой на два трамвая, но, кто считает… Моя необузданная эрудиция, помноженная на буйную фантазию, явно покорила красавицу итальянку, и она танком поперла в квартиру № 49.
Со входом нам повезло. На кухне никого не было. Был пыльный полумрак старинного замка, типа того, в котором предавался любовной страсти к Стефании Сандрелли герой Марчелло Мастроянни («Развод по-итальянски»).
Здесь надо пояснить, что жили мы в той части некогда большой квартиры, в которой обитала прислуга. Напротив, на той же лестничной площадке была половина господ, то есть там была ванна, прихожая, как у людей, паркетный пол и т. д. Тоже коммуналка, но приличного вида. У нас же прихожей и ваннами не пахло. Был коридор, который являлся прихожей, коридором и кухней. Он начинался у входной двери и утыкался в глухое окно. Затем тот же коридор кокетливо поворачивался и, минуя проржавевший умывальник, вел в туалет. Туалет был замечательный. Все соседи шли в него, как на доклад к министру, держа под мышкой собственный стульчак. На цементном полу туалета всегда была легкая лужица, цепочка бачка, не менее ржавая, чем умывальник, постоянно обрывалась, туалетная бумага, естественно, никогда не появлялась в чудом державшемся ящичке на облезлой стене – пользовались «Правдой» и «Известиями», цвет стены описать нормативной лексикой невозможно… Через пару лет после того, как я, наконец, вывез родителей из этого палаццо типа барак (90-й год), туалет провалился на этаж вниз.
Первая половина коридора, которая являла собой «прихожую», была загромождена двумя шкафами, стопками ненужных книг, висящими на стене велосипедами, самокатом, лыжами и прочей утварью. Из этой части можно было войти в нашу комнату и в комнату напротив, к Кузнецовым. Затем без антракта начинался коридор-кухня. Там стояли кухонные столики, полторы газовые плиты (4+2), висели облезлые полочки. У столиков и плит, как правило, стояли наши соседки. Для иностранца, как мы знали по своему опыту, это была главная достопримечательность.
Короче, вошли. Убранство комнатки, родительские кровати, подпираемые стопками книг и подступавшие прямо к обеденному столу, самодельные книжные полки и прочие прелести интерьера красавица поначалу не заметила. Она знакомилась с родителями. Папа натянуто улыбался: он смертельно боялся иностранцев. Мама суетилась. Стол был накрыт замечательно. Все остатки дореволюционной роскоши, пережившие 1917 год, Торгсин, блокаду, были предъявлены без утайки. Гарднер, Кузнецов, мейсенский фарфорик, хрустальные бокалы XIX века, шампанское (так же, как икра, припрятанное к Новому году). Лицом в грязь – ни-ни.
Долго ли коротко, но всему приходит конец. Я проблему теоретически решил ещё на улице: стакан, и гори всё синим пламенем. Дома сказка стала былью. Папа проблему сортира для итальянки вообще не заметил: иностранка в его доме – ничего страшнее быть не могло. Дамы нервничали. Наконец Анна-Мария что-то шепнула Алле. И они поднялись. Глядя на Аллу, я понял, как всходила на эшафот Мария-Антуанетта. Когда моя жена вернулась, стало ясно, что все соседки на кухне: на лице было написано, ворвавшиеся запахи подтвердили догадку.
Возвращения дочки Оливетти ждали в молчании.
Какие у нее были чудные глаза. После уборной они стали ещё прекраснее, прямо «гляжу в озера синие…». Мама заговорила что-то нейтральное, Шура с энтузиазмом стал переводить, я усугубил эффект отстранения, папа… Ну что папа, он ждал ночного звонка в дверь. Мария-Грация молчала долго. В конце концов, не дослушав мамины суждения о Верди и Россини, она спросила: «А кто эти люди? Ваши родственники?»
…Я тут же представил, как гордая соплеменница Гарибальди шествует по кухне-коридору в своих ботфортах, микроскопической юбчонке, а Агриппина Михайловна, Галина Николаевна и Ксения Григорьевна, оторвавшие свои глаза от шипящей в комбижире картошки или кипящей ухи из мойвы, разглядывают это чудо. Комментарии, надеюсь, дочь туринской фирмы не понимала. И Агриппина Михайловна, и Галина Николаевна, устроившая меня в бассейн, и Ксения Григорьевна были, в общем, хорошими людьми. Я видел от них только добро. Но, во-первых, размеры их туловищ, особенно в нижней части, не позволяли неподготовленному человеку легко просочиться в сторону туалета. Во-вторых, закаленные в перманентных и рутинных перепалках, они не привыкли подавлять свои эмоции, скрывать реакцию и выбирать непереводимые, но всем понятные выражения…
…«Это ваши родственники?» На родственников наши милые соседи никак не тянули. Мама что-то, как бы извиняясь: мол, так, зашли, постряпать… Я, заглотнув ещё 150, обозлился. Нам можно жить в этом говне, нам можно папу – Signor Professore – поливать из чайника, нам можно срать в гнилом сортире и подтираться речами коммунистических уродов, нам, пережившим блокаду, как мама, и воевавшим на передовой, как папа, можно бояться каждого шороха и каждого иностранца, а ей стыдно об этом сказать?! НАМ жить не стыдно!.. Шура сначала растерялся, так как не знал перевода ненормативной лексики, на которую я перешел, но потом оживился (он относился к советской власти примерно так же, как и я) и стал красочно излагать суть моих филиппик. Анна-Мария смотрела, не моргая, с ужасом, восторгом, изумлением, и глаза ее были прекрасны.
Неужели я когда-то играл концерт Брамса? Ведь играл! Играл и ничего не понимал. Нет, понимал, что играю и как играю. Иначе у С.И. Савшинского было нельзя. Не понимал, что это было подлинное счастье, возможно, самое большое и яркое в жизни.
Первым концертом Брамса заканчивал Консерваторию. Только сейчас, когда уже все ушло, и ничего не вернуть, стал понимать. Даже не понимать, а вновь ощущать тот восторг, то упоение, которое испытывал, вживаясь в эту музыку, в каждую ее интонацию, гармонию, наслаждаясь роскошеством фактуры, сливаясь с каждым пассажем, октавным скачком, вибрирующими октавными трелями, поражаясь смелостью и неожиданностью отклонений и модуляции, проникаясь авторской мыслью и возможностью по-своему ее истолковать, очаровываясь тем неповторимым, навсегда ушедшим волшебством сотворчества с Брамсом.
Каждый урок с Савшинским был изнурительным, ошеломляющим и неожиданным чудом. С первой встречи в конце марта 1959 года, когда привели меня – пятнадцатилетнего неумеху, вознамерившегося поступать в Консерваторию («у нас в десятилетке так в третьем классе играют» – первоначальный диагноз С.), – до последних пассажей коды первой части Первого концерта Брамса. В этих пассажах было всё: отчаяние, неистовство, восторг, пропасть прощания. Как оказалось, навсегда.
В начале первого ночи середины июня 1966 года заканчивался мой выпускной экзамен концертом Брамса. Заканчивался лучший период моей жизни.
Прелюдия, Хорал и Фуга Франка,
«Аврора», первая часть,
9-я соната Скрябина («Черная месса»),
«Подражание Альбенису» Щедрина,
Концерт Брамса d-moll, первая часть.
…И всё.
Ранее огорчался, что не узнал имя легендарного экскава-торщика-классика. Время ушло. Пастернак умер, экскаваторщик, не читавший Пастернака, видимо, тоже умер, страна, где было возможно, не читая, осуждать, казалось, приказала долго жить… Но нет! О радость, как говорил Фарлаф. О счастье, добавлю от себя. Нашел потомка. Внебрачного сына или двоюродного племянника. Даже с фамилией.
Читаю и дивлюсь: «… Второй приз («Русской премии») – Дарье Вильке (Австрия) за роман-медитацию «Межсезонье» – не знаю, не читал, но наверняка – ажурно-бессмысленное плетенье словес очередной дамочки, скучающей над венским шницелем и куском торта «Захер», и от нехер делать <…> что-то там пописывающей» (Выделено мной. – А.Я.). Внебрачный экскаваторщик гребет не мусор, а литературу. Зовут белобородого юного стахановца Виктор Топоров. Я с мадам Вильке не знаком. Не читал, поэтому не знаю\ Не поленился, глянул в Biblio-гид. Работает в двух университетах, переводит. Вряд ли есть время скучать. Кажется, вегетарианка, то есть шницель не потребляет. Да и по поводу торта – сомнительно. Впрочем, кому какое дело… Поначалу подумал, может, это шутка юмора. Учился этот В. Топоров у М. Задорнова. Ан нет. Видимо, очень он хочет рубануть пресловутый шницель с тортом, но принципы не позволяют. Дальше – больше. «Первый приз Дм. Вачедину (Германия) за сборник рассказов «Пыль» – никогда не слышал этого имени и, будем надеяться, никогда больше не услышу». – Почему?
И, конечно, «колбасная эмиграция». Без этого наши патриоты не могут.
Шутка юмора не у В. Топорова. Шутка юмора у тех, кто утверждает, наивно веря, что СССР откинул коньки, а сейчас другая новая Россия. Нет! СССР даже в скукоженном, пародийном и убогом виде не задушишь, не убьёшь. Эту песню запевает молодежь.
Жив курилка-экскаваторщик во всех ипостасях.
__________________________________________________________________________
Откуда эта сплошная линия, ума не приложу. Обозлился, что не мог точно сформулировать следующий – вычеркнутый – абзац и стал изо всех сил бить кулаком по клавиатуре. Тут и линия выскочила. Как убрать, не знаю. Пусть остается. Будет напоминать об опасности вспышек беспричинной неудержимой ярости, которая часто посещает мой организм. Поэтому и в Россию не еду. Вдруг не ограничусь клавиатурой… Не дай Бог!
Успокоительное: «Дедуля, ты кто сегодня, дедуля или слон?» – «Не знаю. А ты как мыслишь?» – «Я мыслю…э – э, сегодня ты слон». Слон, так слон. (Аарону 2,5 года.)
Считается, что балерины думают ногами. Возможно. Однако уровень этого мышления, его результативность, не говоря уже о культуре и красоте, намного превышает умственную деятельность некоторых министров культуры, целых кабинетов министров, администраций президентов или руководящих партийных органов.
То, что я белогвардеец, Алексей С. прав. Если бы родился лет на 60 раньше, вешал бы большевичков и, особенно, чекистов на фонарях и осинах. Залетевшего жучка прихлопнуть рука не поднимается, муравьюшку аккуратно выношу из комнаты. А этих, надеюсь, – рука не дрогнула бы. Ещё совсем пацан был, помню, мечтал не об объятиях возлюбленной Фанфан-Тюльпана – прелестной Джины Лоллобриджиды, не о подвигах д’ Артаньяна, как грезили мои сверстники, а о том, как иду в промерзшей, заледеневшей шинели в бой под Ново-Дмитриевской в составе Марковского Офицерского полка, покрывшего неувядающей славой Добровольческую армию.
Большевиков-чекистов той формации можно (и нужно!) было ненавидеть. Нынешних и ненавидеть как-то постыдно и унизительно.
К нашим соседям напротив – Кузнецовым иногда приезжал родственник, племянник Агриппины Михайловны. Вообще Кузнецовы были самые симпатичные соседи по квартире. Дядя Коля работал шофером и возил нас на своей трехтонке на дачу в Репино. Сама Агриппина Михайловна была цыганкой и, говорили, в детстве пела в ресторанном хоре для Куприна. Жили они бедно, часто стреляли в долг (и всегда отдавали!).
Когда приезжал племянник, квартира оживала. Все высыпали на него посмотреть и о чем-либо спросить, пообщаться.
Все любили его. Он был очень высок, даже чуть горбился, будто боялся задеть головой поток, хотя высота потолка в доме была более 4 метров. Всегда улыбчив, внимателен. Я уже в погонах разбирался. Воинское звание было не слишком высокое: капитан. Китель неизменно идеально подогнан, подворотничок ослепительно свеж, хромовые сапоги зеркальны. Все смотрели на него с восторгом, обожанием, удивлением. Даже сосед «через стенку», у которого был личный телефон, Г.Е. Киселев выходил и как-то подобострастно спрашивал у капитана, как идет служба и вообще… Г.Е. был полковником, преподавал историю партии, все наши знакомые старались в нашей комнате говорить тихо, так как связывали с ним непонятную мне тогда аббревиатуру МГБ. Но повторяю, даже Г.Е. несколько робел перед племянником А.М.
Я этого не понимал. Капитан был добр, участлив к нуждам коммуналки, привозил редкостные гостинцы своим родственникам, и нам перепадало: часто извлекал из кармана синих галифе конфеты и угощал нас, малышей. Только глаза у него были серые и очень внимательные, глаза никогда не улыбались, улыбался только рот, да щеки с ямочками…
Позже мне по секрету сказали, что он служит личным охранником товарища Сталина.
После смерти И.В. он горбился ещё больше, как бы уменьшился ростом. Был пару раз, в потрепанном пиджаке, нечистой обуви. Никто на кухню не высыпал. Потом он пропал. Говорили, умер. Совсем молодой.
Попытался представить, как товарищ Сталин надевает плавки, ласты, натягивает на изрытую оспой рожу маску, резиновую шапочку и прыгает в Керченский залив за кувшинчиками. Или летает с клювом на голове и в белой простыне с птичками. Попытался, но не смог.
Впрочем, даже верному ученику Ленина никогда бы не пришло в голову сравнить трупик своего учителя, догнивающий на Красной площади, с нетленными мощами угодников Божьих, покоящихся в пещерах Киево-Печерской Лавры.
Подполковник, он и есть подполковник.