Она родилась 14 октября 1984 года вместе с четырьмя ее братцами и сестрицами. Это был первый помёт ее матери Найги, ощенившейся на третьем году жизни. Ее отцом, которого она, как большинство собак, никогда не видела, был палевый с белыми отметинами Миг, а дедом по материнской линии – серый Волчок, давший целую ветвь потомков в племени западносибирских лаек.
Ровно через месяц все пятеро лайчат были доставлены в Общество кровного охотничьего собаководства.
Был четверг. По этим дням в Обществе бывало особенно людно: собирались лаечники. Шумноватые, деятельные, привыкшие к дальним, порой рисковым поездкам в звериную глухомань, еще пахнувшие, казалось, дымком таежного костра, они толпились в коридорчике, находили знакомых, кучками стояли на улице. Они плотно обступали столы «вождей» секции лаек, перед которыми лежали книги породы, кинологические «студбуки», журналы собачьих брачных знакомств. Но руководители секции и без записей знали назубок родовые линии достойнейших производителей, устойчиво передававших поколениям лучшие черты характера и статей. Энтузиасты-подвижники, они, отложив все домашние дела, приезжали сюда каждую неделю, чтобы окунуться в круговерть шумных обсуждений, где и как организовать испытания лаек по белке, кабану или медведю, где назначить будущие свидания ничего не подозревавшим пока остроушкам для получения потомства. В руках руководителей секции находилось будущее московского лаечного племени.
Результаты этих свиданий привозили сюда, чтобы показать потомство и получить свидетельства, удостоверяющие щенячьи личности. С затаенной гордостью хозяин извлекал из короба очаровательных лайчат, а то и попросту вытряхивал их на пол. Толстолапые увальни, поросшие медвежачьей шерсткой, таращились на собравшихся лиловатыми младенческими глазками, расползались по полу, ковыляли по раскрытым на столе «студбукам». Вожди секции придирчиво осматривали и оценивали прибавление: заглядывали в глаза, раздували шерстку, даже принюхивались к дыханию.
– У здорового щенка изо рта должно припахивать свежей редечкой!
Для многих щенков этот день был прощанием с матерью, с гнездом. Новый хозяин, для которого породистый несмышленыш становился самым дорогим существом на свете, полный планов на будущую охоту, увозил щенка куда-нибудь на Север, в Сибирь – московские лайки пользовались широким спросом.
Волею случая первым в роду охотников, всегда державших легашей, я тоже завел лайку. Судьба сама подарила мне бездомного красавца Пыжа. И я стал лаечником. Это отвечало духу времени: вытесненная урбанизацией и невежественным хозяйствованием на земле, вековая классическая русская охота откатилась на Север, в сибирскую глубинку, в малодоступные для сеттера или пойнтера угодья. Десяток лет я счастливо охотился с Пыжом, наслаждаясь его аристократизмом и послушанием, но – недолог собачий век…
Прошло время, и я стал наведываться на лаечные четверги. Сердце мое подтаивало при виде покрытых звериным пухом неуклюжих увальней, но… Что-то все еще мешало мне относиться к одному из них, как к «своему». Своим все еще был Пыж, непреклонной была память о нем. Пока не прибыло на смотрины семейство Найги…
Упитанные, похожие на байбаков[36] кутята были «высыпаны» на пол комнатенки. Пятеро пегих лайчат принялись исследовать новое место, башмаки расступившихся любопытных. Впрочем, пегими были не все. Самая маленькая сучонка была совершенно белой. Она же была и самой деятельной. Она тут же отправилась путешествовать, путаясь в многостволье человеческих ног. Гнездо было хороших кровей, отменно выкормленные щенки казались один лучше другого – у меня разбежались глаза…
– Я бы посоветовал вам обратить внимание на эту особу, – деликатно порекомендовал Сергей Глебович Добров, один из вождей секции, ныне, к сожалению, покойный…
Он имел в виду белую сучонку. Но я и сам уже «положил глаз» на нее. Совет лишь укрепил меня. У «особы» при ее окрасе был блестящий угольно-черный нос, высоко расположенные ушки уже стояли, крутая витулька хвоста лихо закинута на спину. Вот только глазок… Краешек левого глаза был голубоватым.
– Это ничего, – успокоил Сергей Глебович. – Просто, как говорится, прокол радужки. Вернее всего, кто-то из братцев-сестриц задел коготком. На зрении не отразится.
– Непоседа из непосед, – представил ее хозяин. – Никому в гнезде покоя не дает.
Глазок мы все-таки проверили. Зрение вроде бы не пострадало.
И я решился. «Возможно, это знак судьбы, отметившей по-своему исключительность персоны», – утешил я себя.
Необычная масть, необычный характер… Кто не мечтает, приобретая щенка, о славном будущем своей собаки!
– Никак, поросеночка купили? – удивилась лифтерша в нашем подъезде, приглядываясь к торчавшей из пазухи мордочке.
– Белого медвежонка! – распахнул я куртку, под которой чернели на белом три точки – глаза и нос.
Сучонка с ее щенячьими белыми ресницами и розовыми веками в самом деле смахивала на поросенка. Но и на медвежонка тоже. И потому после недолгих поисков имени она получила кличку Умка.
Мы ожидали ночного плача, но Умка по родительнице не тосковала. Ее больше занимало новое место. В первую же ночь, упираясь головой в тумбочку, она ухитрилась забраться на постель.
Мы выдворили ее, но ход был найден: через полчаса она снова оказалась на кровати. Стало очевидным, что подобная предприимчивость, если она не будет сдерживаться «моралью», может привести к конфликтам. Мы стали относиться к ней построже. Однако поиск методов воспитания она, по-видимому, считала делом только воспитателей, не имеющих к ней никакого отношения. Она была настойчива в осуществлении своих желаний, эксцентрична в поведении, буйно отдавалась играм и, увлекшись, частенько переступала границу: могла ощутимо прихватить или ушибить зубами. Шумные, с воплями и лаем, игры сменялись внезапно глубоким сном, который без всякого перехода мог снова обернуться азартной игрой.
При выборе собаки той же породы мне хотелось, чтобы она как можно меньше напоминала Пыжа. Тот был кобель, эта – сучонка; тот был черно-пегий в «маске» – эта белая; тот был очень сдержан в своих чувствах, а эта… Кажется, мои пожелания были удовлетворены с лихвой!
Ко времени приобретения Умки я был давно и бесповоротно убежден, что настоящая охота – исключая, разумеется, весеннюю – может быть только с собакой, и не вообще с собакой, а именно со своей, которую сам вырастил и поставил на работу. Убеждение это родилось еще в мальчишеские годы, когда я начинал охотиться и какое-то время обходился без собаки. Старательно разбирая следы, вытаптывая зайца или отыскивая затаившуюся утку-подранка, я был вынужден в какой-то мере сам быть «собакой» и понял, чего мне недостает. Первой моей собакой была гончая, которая, несмотря на сомнительное происхождение, в результате настойчивой нагонки стала работать и показала, что охота со своей собакой – это совсем не то, что унылый «самотоп».
Я присматривался к подраставшей лаечке, подмечал ее наклонности и старался, сколь возможно, повлиять на нее так, чтобы она была послушна, понимала, чего от нее хотят, и была готова к сотрудничеству на охоте. Меня переполняли надежды: все предки моей лайки имели дипломы разных степеней, подтверждавшие работу по зверю и птице, и получали только отличные оценки экстерьера. Известно, случаются выродки, «в семье не без урода», но Умка пошла не из роду, а в род: она была энергична, подвижна, сметлива и очень наблюдательна, подмечала малейшие изменения в привычной обстановке.
До первой прививки в трехмесячном возрасте мы выводили ее гулять на территорию огороженной подстанции, где не было собак. На воле она смирела, залезала в сугроб, теряясь на белом, что-то тщательно вынюхивала, до чего-то докапывалась – это свойство дотошной «копухи» не вязалось с ее взбалмошным легкомыслием. Когда ее уносили домой, она негодовала, противилась и закатывала истерики. Вырываясь, она однажды острым как бритва коготком расцарапала мне сверху донизу щеку – поди объясняй каждому, что это сделал не кто иной, как собственная собака!
Весной, когда Умке стало немногим более полугода, у нее впервые проявился охотничий инстинкт. И в очень неподходящем для этого месте. На воду бассейна фонтанов перед университетом на Воробьевых горах с громким «шварканьем» опустился селезень и поплыл, крутя головой. Это произошло на глазах Умки. Она вырвалась и с криком бросилась в бассейн. Селезень-горожанин не испугался, но на всякий случай стал отплывать в сторону. Довольные неожиданным развлечением гуляющие столпились на краю и наблюдали, как лайка-подросток, плавая между раскрашенными чугунными лилиями, – слава богу, они не фонтанировали, – пыталась настичь красавца селезня. Он становился ближе, ближе… Подпустив собаку, селезень взлетал и шлепался на воду в другом конце длинного бассейна. Умка разворачивалась и пускалась за ним…
С трудом удалось мне отозвать, извлечь на высокий гранитный борт дрожавшую от возбуждения, скулившую Умку. Я был смущен большой аудиторией зрителей, среди которых двое были в милицейской форме, что грозило штрафом, но больше все-таки был обрадован охотничьей горячностью подраставшей лаечки. К тому же – по утке, ведь по этой дичи Пыж отказывался работать наотрез.