Выйдя из кабинета дяди Воваси, майор Смершов всюду громыхал черными сапогами – искал, на ком бы сорвать злость. Но все сотрудники попрятались от его сапог по своим служебным кабинетам и помещениям, никто не хотел с ним связываться. И первые, на кого он наткнулся, – его единственные близкие существа, Порядок и Дисциплина. Сидят у дверей Вань-Любаниной спальни на задних лапах, сердито сопят в намордники. Учуяв сапоги хозяина метров за сто, вскочили на все четыре, затрепетали ушами, хвостами завиляли.

– Ну что, мои хар-р-рошие? Сторожите секретный двойной объект? Смотрите у меня – чтобы таракан туда не прошмыгнул, на, чтобы муха оттуда не вылетела, на! – майор потрепал собак за холки. – Чего это вы такие вялые? Почему глаз не горит? Вас покормили? Может, намордники давят, мешают входу кислорода и выходу углекислого газа, на?

После слова «на», которое майор Смершов зачем-то вставляет в конце почти каждой фразы, следует короткий выдох, напоминающий легкий хрипец. Или звук «х». Майор снял с овчарок кожаные намордники, собаки радостно оскалились, от души зарычали и лизнули ему жилистые руки своими влажными языками.

– Теперь лайте на здоровье, ребята! Облайте каждого, кто на вас косо посмотрит. А если чутье подскажет, что рядом враг, – хватайте его за ногу или за жопу. Там разберемся, кто такой. Мы им покажем, что такое Порядок и Дисциплина, на! Они у нас тут на цыпочках ходить будут.

Майор достал из кармана два кусочка сахара, положил овчаркам на носы. Немцы отработанным до автоматизма движением загребли серый сахарок кончиками розово-алых завитых языков и отправили в свои черные пасти. И аж застонали от удовольствия и благодарности.

– Ай молодцы! – деревянное лицо майора просияло. – А я вам служебное помещение на первом этаже подыскал. Светлое, просторное, со всеми удобствами. Пойду уборщицу найду, чтобы вылизала там все, чтоб ни одной пылинки, на.

И майор Смершов загромыхал черными сапогами по коридору.

Ваня-Любаня сидели в это время на подоконнике и думали, чем теперь будут заниматься в восьмиугольной спальне после обеда, особенно когда спать совсем не хочется. Для тихого часа им выдали специальные льняные полосатые пижамы, у Вани полосы вдоль тела, у Любы – поперек.

Вдруг ребята с Любиным визгом спрыгнули с подоконника – сзади, прямо за их спинами что-то взорвалось!

…Слава богу, это не взрыв, не теракт. Это всего лишь Анджела Д. запрыгнула на карниз в крайне взрывном состоянии. За черной волнистой решеткой она опять похожа на маленькую, но матерую шимпанзечку. Держась одной лапой за прутья решетки и размахивая другой, Анджела начала вещать и верещать что-то нечленораздельное, но чрезвычайно важное. Нечленораздельное – для всех, кроме Вани-Любани. Ваня ее понимает без всяких словарей и зажмуриваний, и это понимание мгновенно передается Любе.

– Спаси-спаси-спаситель, караул! Меня в собачью конуру поселили! Меня, твоего ближайшего родственника – в вонючую конуручу собачучью! Ни в одном зверопарке, ни в одном цирке мира Анджелу так не унижачили! Я буду жаловаться! – кричала Анджела, грозя кому-то длинным и плоским обезьяньим кулачком. – Я в цирке большим человеком была – главной жал-жалобщицей и главным борцом за справедливость. Это я выбила для четвероногих артистов один выходной день в месяц! И дополнительные пол-литра молока за вредность – тоже моя работа! Это я добилась отмены телесных наказаний и увольнения дрессс-сировщика, который их применял! Я, я, я! Но как только я решила создать проффф-союз четвероногих артистов цирка – меня тут же продали в зверопарк, собаки! Пока меня не переселят из конуры в нормальные человекобразные условия – я объявляю голодоффф-ку! А лучше верни меня обратно в наш шимпанзечий вольер в зверопарке, спаси-спаси-спаситель! Я только твое третье ушко найду – и больше мне здесь делать нечего. Раздевайся догола, пожалуйста. Будем вместе ухо искать!

От таких заявочек у ребят вытянулись лица, отчего они стали еще больше похожи на парочку арестантов за решеткой. Ваня уже успел расстегнуть верхнюю пуговицу на Любкиной поперечно-полосатой пижаме, как вдруг из-за дверей раздался бешеный лай и тихий сдавленный крик «Мамочка!». Анджела от страха моментально испарилась, а Ваня-Любаня с опаской приоткрыли дверь спальни и просунули обе свои головы в коридор.

А там… еще секунда – и Порядок с Дисциплиной в клочья разорвут насмерть перепуганную, вжавшуюся в стенку няню Клаву в розовом плащике и голубом платочке.

– Сми-и-ирна! – командным голосом визганула Люба, и овчарки вытянулись у дверей по струнке.

Как утром в лаборатории. Только там они были в намордниках, а теперь у них все зубы и пара влажных красных языков – тоже стоят по стойке смирно. Даже черно-палевая шерсть встала по стойке смирно. У Порядка вообще все стоит по стойке смирно. И только сдавленный скулеж прорывается сквозь тяжелое прерывистое собачье дыхание.

– И вот так до утра будете стоять, пока не поумнеете, – пригрозила Любаня, проходя вместе с братом между парализованными Порядком и Дисциплиной. – Какая сволочь с них намордники сняла? Клава, какая ты красивая! Заходи к нам, у нас как раз тихие два часа, мы с Ванькой подыхаем от скуки.

– Я их боюсь, – ответила Клава пересохшим ртом, стараясь даже не глядеть в сторону застывших «немцев»-сторожей. – Давайте прямо тут, в коридорчике попрощаемся.

– Никаких коридорчиков, – отрезала Люба. – Прощаться будем в спальне, где ты нас будила по утрам и пела колыбельные по вечерам. Не бойся, пошли, – и она потянула Клаву за руку.

Вань-Любанины лица оказались нос к носу и глаза в глаза с мордами Порядка и Дисциплины. Овчарки смотрели на ребят в упор и о чем-то тихо переговаривались друг с другом.

– Вань, чего им надо? – спросила Люба. – Переведи.

– Нашла переводчика! Я немецкий только со словарем понимаю, и то только самые простые предложения.

– Но в лабулатории же получилось без словаря! Попробуй, не ленись, – вдруг опять получится.

Ваня всмотрелся в страшные овчарочьи пасти и тут же – в их тревожно бегающие черные глаза. Левая половина головы загудела, голубая змейка на левом виске ожила, запульсировала. В голове как разноцветные мячики запрыгали неизвестные немецкие слова, какие-то Bruder, Besitzer, Befehl[3]. Они вдруг зависали в воздухе, умолкали и превращались в русские.

– Чьи команды нам теперь исполнять, брат? – спрашивала Дисциплина. – Старого хозяина или этого нового Хозяища?

– Спроси чего полегче, – отвечал Порядок. – Попали мы, сестренка… Давай так: когда приказывает хозяин, исполняем его команды. А когда приказывает Хозяище – то его. А они пусть между собой выясняют, кто из них сильнее и главнее. Наше дело маленькое, служебное. Все, пропускаем Хозяища и эту трусиху с животом.

И Порядок с Дисциплиной, освободив путь в спальню, уселись со свирепым видом по обе стороны от дверей.