Милый, прости меня. Как у тебя, так, видно, и у меня все сошлось, и я ждала твоей записочки как спасения, а она взяла и добавила…

Даша принесла сегодня твое письмо, и уже гораздо лучше. Всего-ничего – написать несколько теплых слов, я уж не говорю: горячих.

Твои новости все интересны. Вот только новость про Чарли мне не понравилась. Я так понимаю, что его воспитание кончилось ничем. И стало быть, меня опять ждут неприятности. Он, кажется, напугал меня на всю жизнь. Я тут шла, и на меня залаяла собака у чьего-то крыльца. Я сейчас же ушла с этой улицы и пошла по другой, настолько испугалась.

Ездили с Бобышевыми гулять в парк Аллертон, в получасе езды от Урбаны (были там когда-то с Наташей и Дашей, и у меня есть снимки оттуда). Выехали – светило солнце, а приехали – тучи. Всю дорогу ветер гудел за окном машины как трактор. Такая весна: то жара, а то прохлада. Мне нравится и то, и то. Прохлада даже больше, потому что она длит весну, иначе лето жарило бы уже вовсю. По дороге Галя давала очередной урок ботаники. Нежно-фиолетовые деревья называются red bud. Точный перевод: красный бутон. А по-нашему кизил. Никогда не видела такого красивого цветения кизила. Розовые и белые деревья – яблони. Розовый куст, из-за которого выглядывает моя физиономия на карточке, что стоит у тебя на столе, называется surprise. По-нашему – сюрприз. Но еще более по-нашему – выскочка. Так называются эти цветы в России. Фотография как раз из парка Аллертон.

Я спускалась из дому к машине, и защелкал соловей. Каково было мое изумление, когда это оказался красный кардинал. Он сидел на электропроводе и щелкал по-соловьиному. Галя объяснила, что в Америке нет соловьев, а по-соловьиному трещат кардиналы. Стихи про американского соловья, стало быть, придется переписывать.

Смотрела по телику старый фильм Doors, хороший и печальный.

Целую.

25 апреля

Милый, вчера была моя вторая публичная лекция. На деле та же самая, но публика другая. Я бы сказала, изысканная. Университетская элита. Включая Бобышева и Ричарда Темпеста. А также главу Русско-Восточноевропейского центра Марка Стейнберга. А также моего нового знакомого Ральфа (шпиона). Человек 20. Все хорошо. Даша сидела без дела. На вопросы я отвечала сама. Разговор был очень оживленный. Даша не преминула заметить, что я так легко говорю, потому что предмет хорошо знаком, а вот если бы новые темы – я бы плавала. Охотно согласилась. Во-первых, чего же спорить, когда так и есть. А во-вторых, чего же спорить, когда знаешь, что нарвешься на что-нибудь еще.

Вечером впервые приняли участие в социальной жизни двух департаментов, журналистики и public relations, которыми руководит Рон Йейтс. Нас пригласили на весеннее чествование стипендиатов-студентов и отмеченных премиями преподавателей. Дело было в большом зале, где стояло больше тридцати круглых столов и было человек 200 приглашенных. Мы сидели за столом № 4. Рон – рядом с нами за столом № 2. Подали еду, все поели, на кафедру взошел Рон и произнес вступительную речь. Часть вечера была посвящена умершему в прошлом году декану public relations Родселлу (он пишется Rodsell и читается по-американски Радселл). У него занималась Наташа, я его тоже знала. Дали какие-то папки двум приглашенным профессорам из Китая и из Японии. Меня тоже представили, сказав, кто я и что, и дали ручечку в коробочке. Я сообразила, что на меня не было рассчитано, обо мне позабыли, поскольку я никогда не появляюсь в департаменте, и вспомнили в последний момент, потому мне досталась всего лишь ручечка. Некоторым преподавателям, а также студентам вручали чеки, что, конечно, тоже было приятно. Мне, увы, и чека не досталось. В конце выступил почетный профессор департамента журналистики Роберт Рид, который сначала мне ужасно понравился. Тем, что говорил, и как говорил. Импровизируя, умно, про современную журналистику, про ее суть и опасности, которым она подвергается. Но дальше началось что-то странное. Интонация предполагала, что сию минуту он закончит, но этого не происходило ни в первые четверть часа, ни во вторые, ни в третьи. Я измучилась и перестала слушать. Он говорил ровно час! Я сказала Даше, что никакое качество ужина и ручечки не перевешивают количества этой речи.

Между прочим, две моих студентки, Шеннон и Алина, тоже были награждены именными стипендиями.

Целую тебя.

28 апреля

Мой милый, где же ты?

Ездили в офис разговаривать со студентом Куртом Метцгером, который попросил о встрече. Он, как и студентка Нэнси Новак, хотел уточнить причины, по которым получил С (по-нашему 3). Мы повторили то, что написали ему раньше. На самом деле студенты хотят не повторения объяснений, а контактов, которые, как они надеются, позволят заслужить снисхождения. Этот Курт – очень красивый и очень умный молодой человек. Но свой ум он употребляет не по делу – не чтобы учиться, а чтобы нравиться. Не тут-то было. Мы с Дашей – серьезные леди, и нас, как рыбку на крючок, не поймаешь. Расстались мы, естественно, улыбаясь. Посмотрим, что он напишет на этот раз.

У нас есть еще один обаятельный студент Том Рыбарчик. Собственно, не студент, а аспирант, его офис рядом с нашим. Даша ездит сюда без меня, и он часто заходит к Даше поболтать. За его плечами очень интересный опыт: он принимал участие в работе группы университетских исследователей, решивших установить, кто сдал виновных в Уотергейтском скандале. И установили. У нас он, однако, тоже ленился. Пришлось написать ему записку, типа того, чтобы он включил мозги, которые у него, похоже, имеются. Он включил и написал хорошую работу, за которую получил А (то есть 5).

Предпоследняя лекция была о женщинах-журналистах. Нарисовала три портрета: Светланы Сорокиной, Ирины Петровской и Анны Политковской. Народ, однако, никак не подходил, в результате на лекции было 16 человек вместо полагающихся 23. Я спросила: где вы? Они засмеялись и сказали, что, во-первых, весна, а во-вторых, окончание учебного года и все, как сумасшедшие, пишут papers для всех преподавателей. Я же задумала спич, в каком решила поблагодарить за отзывы о лекциях и еще раз подтвердить принципы, каким была привержена. После чего собиралась подарить на память сувениры с логотипом Комсомольской правды. В общем, я так и сделала. Но мне кажется, если бы класс был полон, эффект был бы другой. Я и так рада: сняла с себя тяжесть в прямом и переносном смысле – все весило и занимало место, и я притащила на урок целый чемодан. Но, собственно, непонятно, какого эффекта я ждала. Реакция такая: открыли, внимательно рассмотрели, тихо засияли, а уходя, каждый подошел и сказал отдельное спасибо. В обычные дни студенты не только не подходят (если только им что-то специально не нужно), но даже не прощаются. Я догадываюсь: у нас был бы шум. Тут шума не было. Видимо, из той же оперы: коллектив или отдельные личности, каждый сам по себе. Не хорошо и не плохо, а так. Все равно они симпатичные, и мне по душе, что они такие, а не другие.

Может быть, я вкладываю слишком много сердца во все.

Дружочек мой, осталась одна лекция!

Целую.

29 апреля

Милый, ходила обедать со шпионом Ральфом Фишером. Он проникся ко мне такой симпатией, что пригласил на ланч вторично. Попросил рассказать о моей частной жизни, в частности, о муже. Я спросила: о котором? Он с изумлением спросил: а сколько их у вас было? Я ответила: три. Он сделал мне старомодный комплимент: дескать, ничего удивительного. Я аккуратно рассказала о первом и последнем. Сам он женат 62 года. Я посмотрела на него внимательно и поняла, что в молодости и зрелости он был замечательно красив. Знаешь, как бывают красивы рослые стройные американцы с правильными американскими чертами лица. Как жаль, что старость все съедает. Дал прочесть автобиографию. Прочла с интересом. Оказывается, заслуга создания великолепного русского раздела университетской библиотеки принадлежит именно ему. Видно, что он любит Россию – отсюда интерес ко мне. Спросила, что значит G-2 (это военное подразделение, в котором он служил в конце второй мировой войны). Как и думала, разведка. Но связанная с Китаем и Японией. С Россией нет. Больше того, он пишет про маккартизм, который отразился на многих преподавателях русских дисциплин и исследователях, работавших по русской тематике, – на нем, по счастью, нет.

Была в гостях у Бобышева, в его офисе. Позвонила, а он говорит: я нашел в интернете заметку про наш вечер, про вас хорошо, а про меня ничего, я надулся, но за вас порадовался. Поскольку Армори и факультет иностранных языков в пяти минутах ходьбы друг от друга, я пошла поглядеть, что там. Текст про вечер называется Кукурузная поэзия – верно потому, что Иллинойс – кукурузный край.

«Сегодня в Урбане читали свои стихи Дмитрий Бобышев и Ольга Кучкина. О них обоих я ничего не знал до сегодняшнего дня. Люди это весьма знаменитые, Бобышев – ученик Ахматовой, друг Бродского, ему Окуджава посвящал стихи и прочее-прочее. Кучкина – журналист «Комсомолки», писательница и поэтесса. Как я понял, она проводит в Урбане семестр, читает лекции, а Бобышев тут постоянный профессор. Народу было человек 15, чтение стихов прерывалось переводом на английский, смысла в котором не было, ибо ни красоты звука и слова, ни нити рассказа он не передавал. Ольга Кучкина очень понравилась. Трудно сказать что-то конкретное. Конечно, видна сильная традиция, безупречное искусство поэта и чтеца. Но главное – это чрезвычайное переживание окружающего, не притупленное жизненным багажом и чем бы то ни было. Я никогда не встречал поэта такой чистой пробы. Я думаю, такие были на вечерах в Политехническом музее, конечно, без перевода на английский».

Парня зовут Сергей Фролов, очевидно, очень юный человек и учится в Иллинойском университете. У него свой сайт и всяческая литературная болтовня.

Бобышева напечатали в пятом номере Нового мира. Он, однако, не успел порадоваться, как получил удар: Независимая в журнальном обозрении написала, что этот поэт пропадал и лишь недавно возник из небытия, и что его стихи – смесь Вознесенского с архаикой. Я, как могла, его утешала.

Мы с Дашей рвем бумаги. Как резидентура, которая покидает резиденцию.

Целую.

30 апреля

Суббота, стекла заплаканные, всю ночь и все утро идет дождь. Я не понимаю, где ты и почему молчишь. От этого нервничаю, и у меня дрожат руки.

Слава Богу, ты позвонил.

По субботам и воскресеньям я вижу приезжих – туристов из других американских городов или не туристов, а людей, у которых есть свой интерес к университету. Их можно узнать по тому, как они идут, обычно группками, и как смотрят по сторонам. Но даже если человек один, его можно узнать по другому поведению. Они выходят из Армори, а я направляюсь туда. И в который раз ловлю себя на мысли, что иду к себе, а они приехали к нам. Как будто я местная. Я сворачиваю дела и думаю о Москве, о тебе, а между тем, эта иллинойская весна как часть моей духовной и душевной жизни не отпускает и заставляет думать, что все будет не так просто, когда я покину ее.

1 мая