ПОВЕСТЬ

А вы когда-нибудь видели солнце? Могли рассмотреть, как лучи скользят по тонким, едва распустившимся листьям, разглядеть крылья бабочки, что присела отдохнуть на лепестки одуванчика, или разноцветный сетчатый глаз стрекозы? А может, вы когда-то видели, как муха, обычная муха, чешет лапками брюшко или собирает со стола крошки? Если вы всё это можете, знайте, вы — счастливчики. Вот я не могу. Не то чтобы совсем не могу, но не так, как многие люди. Мой мир — пелена. Уж таким уродился. Глаза на месте, с мозгами всё в порядке, а вот зрения толком нет. Мама говорит, у меня какой-то жуткий минус. Да я и сам понимаю — минус. Не плюс же. Так и живу: я минус зрение. В детстве было еще ничего. Нормально было. Потом я научился читать, пошел в школу. И всё. Окончательно «посадил» глаза. Так тоже говорит мама. Мы из-за моих глаз все время ссоримся. Ей жутко не нравится, что я читаю под одеялом при свете фонарика. А что мне делать, если книжка интересная, а свет уже выключили и спать отправили? Не бросать же чтение. Мама как-то со злости все мои книги выкинула.

— Даня, читать теперь будешь только по мере необходимости! Только то, что задали по школьной программе. И днем, при свете лампы. А остальное я отнесу на помойку. И так ничего не видишь, а тебе еще учиться и дальше жить. С таким-то зрением…

Это она часто так говорит. А потом шумно вздыхает и становится такой маленькой и беззащитной, что я никогда на нее не обижаюсь. Пусть ругает сколько хочет, только бы не вздыхала и не вспоминала про мое зрение. Ее эта тема всегда очень огорчает.

Книги она, конечно, никуда не выкинула. Сделать это у нее никогда рука не поднимется. Я знаю. Спрятала на самую верхнюю полку шкафа, снизу их и не заметишь. Но я это секретное место давно обнаружил. Раньше родители там хранили подарки, купленные нам с сестрой на дни рождения. Поэтому забрался на стул и нашел мою любимую коллекцию — все истории про Алису писателя Кира Булычёва. Я их уже раз десять перечитывал, каждую строчку на зубок знаю, а не надоедают. Книги я перепрятал и стал брать по одной с собой в школу — читал на переменках. Все ребята по коридорам носятся, а я читаю. Хорошо. Только шумно и отвлекают часто.

Недавно мы пошли к одному важному врачу, и он маме «открыл глаза» на чтение. Вот смешно — глазник открыл глаза. Этот важный доктор приехал из другого города, приемы проводил. Мама говорит, что он работает в главной глазной клинике области.

— Чтение на здоровье вашего мальчика никак не влияет, — глубокомысленно заявил этот старенький профессор. Услышав такое, я крепче сжал мамину руку, обрадовался несказанно. А важный доктор продолжил: — Наоборот, чтение — это постоянная тренировка для глаз. Но… — тут он поднял палец и замер. Мы с мамой замерли вместе с ним. — …Если читать книги, написанные крупным шрифтом, при хорошем освещении и непродолжительное время.

Бой был почти выигран. Внутри у меня все пело и плясало. И когда я уселся напротив светящегося экрана, чтобы в тысячный раз в жизни рассказать, какая там написана буква — Н или К, представлял себе гору книг, которые теперь непременно прочту. Ведь теперь можно! И мама не будет против. Я даже придумал, где я их раздобуду: у моего соседа по парте Сани Головина мама работает в библиотеке, так у них дома сто тысяч миллионов детских книжек.

Я честно оттарабанил все эти Б, В, М. Все, что видел, конечно. Некоторые угадывал по памяти: за столько лет таблицу я успел выучить, и там, где меня подводило зрение, память безошибочно била в цель. У доктора от такой меткости даже очки с носа слетели. Мама тоже выглядела удивленной, но я был собой горд. Еще бы — почти все! И назубок! А потом мы пошли в темную комнату. Тут я сидел тихо, как мышка, и слушался, исправно выполнял все «посмотри вверх, вниз и вбок». Еще бы! Ведь передо мной был самый лучший доктор в мире. Он разрешил мне читать! Поэтому я знал, что могу ему доверять.

Но он, похоже, моих светлых чувств не разделял, все время хмурился и морщился. Несколько раз заставил меня скосить глаза вправо. А это, между прочим, ужасно больно. У меня даже голова закружилась.

Когда мы вышли, у мамы было такое взволнованное лицо, что мне казалось, что она сейчас из этого доктора всю душу своими расспросами вынет. Я видел, как она старательно молчит, ждет, пока он сам скажет. Но доктор ничего не говорил. Он сел за стол и принялся что-то записывать в мою медицинскую карточку. Мама ерзала на стуле и теребила в руках сумку. Когда она волнуется, она всегда что-то теребит, поэтому все сумки, карандаши, ручки и даже телефон у мамы в ужасном состоянии. Доктор молчал долго, потом посмотрел на меня и сказал:

— Даня, в холле такой чудесный детский уголок: цветные карандаши, раскраски, игрушки даже есть. Беги посмотри. Мне еще долго тут писать, соскучишься.

Мама кивнула мне и нетерпеливо подтолкнула к двери. «Раскраски, карандаши…» Будто я не понимал, что доктору просто надо обсудить с мамой мое здоровье, вдвоем, без лишних, то есть без моих, ушей.

Я неспешно прогулялся до детского уголка. Скукотища! Все для малышей. И раскраски там с такими мелкими деталями, что просто преступление было отправлять меня их рассматривать, тем более что очки мои остались в кабинете врача, а без них все эти линии, черточки и палочки сливались в один клубок. Выглядело это так, будто нитки перепутались, переплелись вместе и их не под силу было бы размотать даже самой умелой бабушке. И я вернулся к кабинету. Сначала хотел войти, но подумал, что это будет невежливо — мешать взрослым, поэтому просто уперся в дверь лбом и стоял ждал, когда она откроется. Успею отскочить или нет?!

Я честно не хотел подслушивать. Так получилось.

— Остаться без зрения в восемь лет! — вздыхала мама. Голос у нее был какой-то сдавленный, совсем чужой. Я даже не сразу понял, что это она говорит. Просто в кабинете их было двое: мама и врач, не мог же старенький доктор говорить женским голосом.

— Так и будет, если сидеть сложа руки. Не в восемь, так в десять, одиннадцать. Какая разница! Парню вашему еще жить да жить.

— Охэхохэ, — в ответ услышал я какой-то нечленораздельный хрип.

— Поймите, у него прогрессирующая миопия средней степени. Если сейчас не остановим, потом будет только хуже. Мальчишка крепкий, организм молодой. Восстановится он быстро. Стопроцентное зрение, конечно, не обещаю. Его можно скорректировать чуть позже, когда подрастет. А пока склеропластика. Затормозить процесс, немного улучшить состояние мы можем.

— Охэхохэ…

— Решать вам! Риски я объяснил, обо всем предупредил. Приедете ко мне в клинику. Госпитализацию, — тут доктор, видимо, зашуршал листами в блокноте, — госпитализацию назначаю через две недели, на понедельник. К этому времени вы должны сдать все анализы и взять справки у педиатра. Жду вас в отделении в восемь утра.

— Мы подумаем, — тихо ответила мама.

Отсюда, из-за двери, мне показалось, что так, еле слышно, со страхом можно разговаривать, только если перед тобой сидит огромный паук или кобра. Но доктор, конечно, ни на одного, ни на другого похож не был. Чего она тогда так испугалась? Моей операции? Но ведь это даже интересно. Знаю, мне уже делали — правда, другую совсем, косоглазие исправляли. Да я это плохо помню. Мне года четыре тогда было. Сейчас будет веселее. Лежать одному в больнице! Ерунда какая, поваляешься денек-другой с заклеенными глазами, и все. Зато в школу можно не ходить, а слушать аудиокниги, потом будет о чем рассказать одноклассникам.

Доктор за дверью что-то громко говорил, но я не вслушивался, думал о предстоящей операции, точнее — о предстоящем приключении. К разговору я вернулся на словах:

— …Срок вам до завтрашнего утра. Посоветуйтесь с родными, подумайте. Решать вам, — говорил доктор жестко, с напором. А потом сделал паузу и, будто обессилев, произнес: — Пожалейте парня.

— Мы подумаем, — вновь ответила мама, как по заученному. Судя по звукам, быстро сгребла со стола все мои медицинские бумажки: карточку и направления — и поспешила к двери. Открыла она ее так быстро, что я даже сообразить не успел, что надо отскочить в сторону. Так и прилетело мне прямо в лоб. В лоб прилетело, а сам я отлетел. Мама опять заохала и принялась отскребать меня от пола. Я там так растянулся! Встаю и хохочу. Смешно получилось. Только вот шишка болит и попа тоже. Бывает такое: ударишься вроде один раз, а болит сразу в двух местах. Со всех сторон болит, можно сказать.

Домой я ехал в отличном настроении. В предвкушении, что завтра ребятам в классе шишку покажу. Здоровая она получилась. Отменная. Красовалась на пол-лба, да еще покраснела, как звезда на новогодней елке. Ребятам скажу, что подрался с соседскими мальчишками. За кошку, например. Они хотели котят у нее отобрать, а я вмешался, всех разогнал. Ну получил маленько, всякое бывает, но кошку с малышами спас. Одноклассники у меня хорошие, хоть мы друг друга пока плохо знаем. В их школу я перешел только два месяца назад. Первый класс окончил в обычной, и тут мама решила, что с таким особым зрением, как у меня, надо идти в особую школу. Иначе пиши пропало. Оценки полетят, знания будут на нуле. Это она так бабушке сказала в конце учебного года. Я не сопротивлялся. В старой школе, конечно, тоже отличные ребята были, особенно Саня Песков, мы с ним за одной партой сидели да и до сих пор дружим, он ко мне во двор часто после уроков забегает. Но и парочка хулиганов там тоже водилась. Аркаша Стрельников обзывался очкастиком и другими противными словами. Обидно, конечно, было, но не слишком. Я же понимал, что это он от незнания говорит. Тем, кто видит на все сто, мир другим кажется, поэтому Аркаша понять и не может, как это — тыкаться носом в тетрадь или читать с доски, только когда стоишь в метре от нее, то есть почти вплотную. Если бы он мог увидеть все моими глазами, то, наверное, не стал бы дразниться.

В новой школе никто не дразнится, пальцем не показывает и плохие слова про зрение не говорит. Это частная школа. В классе нас всего десять человек. И надо же, четверо такие же, как я! Очкастики и слепошарики. Не знаю, мама специально, что ли, мне так школу подбирала, чтобы не чувствовал себя белой вороной? Или так получилось? Кстати, интересно, а почему вороной, а не змеей или пандой? Мне именно эти животные подошли бы. Из-за очков, конечно. У них же тоже они имеются. Был бы я тогда очковой змеей и жалил всех, кто смеется. Аркашу Стрельникова, например. Хотя нет, для змеи я слишком добрый. Зуб бы на человека не поднялся. Точнее, рука. Стрельников — неплохой парень, просто он не понимает. Это всегда так. Все ссоры и обиды из-за того, что кто-то кого-то не понимает.

А я вот всех очкариков понимаю прекрасно. Мы с мамой до моей новой школы ходили смотреть другую, ту, что на противоположном конце города, коррекционную. Пока мама с их директором и медиком разговаривала, я по коридорам слонялся. Интересно же. С одним мальчишкой познакомился взрослым, класса, наверное, из пятого. Он из кабинета вышел и по стеночке шел. Будто подпирал ее, будто она без него обвалится. Но это я сначала так подумал, а потом понял, что он видит плохо, поэтому старается ближе к опоре идти, чтобы не налететь на кого-нибудь. Там хоть и глазная школа, а тоже летают на переменах неплохо. Не все, конечно, а те, кто хоть что-то видит. Шило-то в этом самом месте у всех одинаковое, как говорит бабушка, хоть с глазами ты, хоть без. Я тому мальчишке помог до другого кабинета добраться. Все же не чужой человек, тоже очкарик, не бросишь. Да и мало ли — вдруг мне потом дружба с пятиклассником пригодится? Станет кто-то приставать из ровесников, а я такой: «У меня друг в пятом. Да он тебе…» И сразу отстанут.

Связи не пригодились, но хоть доброе дело сделал. В общем, в ту школу меня не взяли. Сказали, не дотягиваю по диагнозу. Тогда мама начала искать мне частную, то есть платную школу за какие-то громадные деньги.

— Ничего. Проживем. Только бы учился нормально. И не обижали.

«А то самооценку ребенку испортят», — так мама сказала бабушке. Я услышал совсем случайно. Не подслушивал.

Но это было давно. А сейчас я ехал домой из больницы счастливый, как кот после банки сметаны. Поводов для радости — гора. Во-первых, шишка. Я ее в окошко такси всю дорогу рассмотреть пытался, не получилось, пришлось на ощупь с ней знакомиться, как те ребята из школы. Во-вторых, операция. Целое настоящее приключение. Несколько недель самостоятельности, без бабушкиных пирогов с капустой, которые жутко не люблю, но ем, чтобы бабушку не обижать; без маминого присмотра (что я маленький, что ли?); без старшей сестры. Хотя тут как раз можно поспорить. Я ее и так почти не вижу. Живем в одной квартире и не встречаемся. Только утром в очереди в ванную или туалет и вечером, если получится. Правда, иногда она меня в школу отводит и из школы забирает. Но обычно бабушка приходит. А Светка допоздна гуляет с какими-то мальчишками. Слышал, как она по телефону подружке говорила, что ее Мирон из класса на свидание позвал. Тьфу ты, Мирон! Имя какое дурацкое. Видимо, и сам он такой же. Мииии-роооон. А она побежала к нему, чуть дверью меня не снесла. Так вылетела, что шум стоял. Конечно, пятнадцать лет, все можно. А мне вот одному гулять не разрешают. Поздно, темно, страшно, ушибешься, украдут, наступишь не туда, провалишься… Одни запреты. Гуляю только с родителями. Но с мамой гулять неинтересно. Она все время мне что-то поправляет: то шапку, то варежки, то ватрушку, если с горки качусь. Стоит рядом, контролирует. С папой — другое дело… Вот бы он поскорее из командировки приехал, он со мной бы везде ходил и все разрешал. Обещал, что скоро вернется. Билет, говорит, уже взял. Хоть бы шишка до его возвращения не сдулась. Показать. Можно, конечно, сфотографировать и отправить ему, но оно же все не то. Шишку щупать надо. На ощупь она куда внушительнее, а фотка этого ну никак не передаст. Да и видео тоже.

Папа из дома уехал очень давно. Я как раз собирался переходить в новую школу, а тут бац — родители сказали, что папе по работе надо на время переехать в другой город. В нашем городе нет таких зарплат. Каких таких, я не понял. Ну что поделаешь, родителям виднее. В общем, папа уехал… Теперь каждые выходные мы общаемся по видео-связи. Чаще нельзя, папа в будни на работе занят. Днем я ему только сообщения пишу, чтобы не отвлекать. Да он редко на них отвечает. Звонит тоже редко. Некогда. А видео — это здорово. Он вон как далеко, а вроде и близко. Только рукой не достать, на колени не забраться, на шее не повисеть, в парк вместе не сходить. Многого по этой самой видео-связи не сделать. Но он же вернется! Обязательно. Я жду. И мама ждет, и бабушка, и сестра, хоть и бегает к своему Мирону. Я точно знаю — она папу ждет. У нее в комнате на столе стоит его портрет в рамочке. Не какого-то там Мирона-Пирона, а нашего любимого папочки.

Во время следующего сеанса связи обязательно ему про врача и операцию расскажу, пусть вместе со мной порадуется. Писать пока не буду, чтобы сюрприз. Но до выходных долго. Два дня школы.

После ужина я как обычно забрался на постель с книгой. Получил же разрешение, нужно пользоваться. После слов профессора мама не должна ругаться. Даже лампу настольную поставил, специально ее на полную мощность включил и придвинул поближе, чтобы в случае чего маме показать, что вот, мол, выполняю наставления врача. Только открыл книгу, самую мою любимую, «Лиловый шар», как тут же с порога:

— Даня, не надо.

Смотрю, а мама в дверях стоит. Лицо красное, опухшее, а под глазами круги фиолетовые, будто кто специально циркулем прочертил и потом фломастером закрасил. Но она у меня даже с такими кругами красивая, хоть и растрепанная немного. Села ко мне на постель, книжку забрала и говорит:

— Давай лучше я тебе сама почитаю. Как в детстве, — и обняла меня, а потом поцеловала.

Честно признаюсь, люблю, когда мы с мамой вот так сидим. Вдвоем. В обнимку. Пока никто не видит — можно. При ребятах в школе или во дворе ни-ни. Даже в лоб себя чмокнуть не даю. Вышел уже из того возраста, чтобы нежности всякие показывать. А дома можно. Днем от мамы духами пахнет. Мне этот запах огурцы напоминает, свеженький такой, приятный. А по вечерам обычно котлетами или пирожками, всем, что на плите. Огуречные духи, конечно, приятнее. Но котлетные куда роднее. С ними мама из красивой строгой тети, немного чужой и далекой, снова становится моей. Домашней, ласковой, заботливой мамочкой.

Мама забралась ко мне на кровать. Я укрыл нас одеялом, придвинул к ней лампу, чтобы маминым глазам было приятно читать, и прижался сильно-сильно, так, что слышал, как у нее внутри, где-то глубоко в груди, зарождаются слова. Не успевала она сказать фразу, как я уже мог ее расслышать.

— Вы знаете! — закричал он. — Вы знаете, что я нашел!

— Лиловый шар? — удивился Громозека.

— Нет! — сказал отец. — Я выделил вирус! Вирус злобы. Вирус, который когда-то очень давно попал в кровь всех живых существ на планете и произвел необратимые изменения в нервных клетках жителей планеты. От людей до комара. Это удивительное и страшное открытие.

— А он заразный? — спросил с опаской Громозека, который очень боялся заболеть.

— Сейчас уже нет. Когда-то он был крайне заразным. Этот вирус попал в кровь людей, которые жили здесь. Ненависть друг к другу привела к войне и погубила их.

— А против вируса есть лекарство? — спросила Алиса.

— Наверное, лекарство можно найти. Против всех вирусов постепенно находят лекарства. Ведь вылечили люди и грипп, и рак, скоро, может быть, вылечат и насморк… Но это потребует многих дней труда, и не мне одному решать эту задачу.[1]

Мама дочитала предложение и отложила книгу.

— Вот почему людям обязательно надо причинять друг другу страдания? — задумалась она вслух над прочитанным. — Неужели нельзя без ссор, обид или вот этих дурацких лиловых шаров?

Мама будто мои мысли проговорила. Я всегда об этом размышляю, когда читаю Булычёва. Взять, к примеру, Аркашу Стрельникова, вот он зачем мне свой лиловый шар подсовывал. Обзывал, дразнил так, что и другие ребята подхватывали. Это как заразу по воздуху разносить. Один заболел, другой подхватил, смотришь — и уже весь класс чихает, плохими мыслями заражается. Это как болезнь. Так я маме и сказал:

— Они, мама, наверное, в детстве прививку от злости не ставили, вот и заразились все. А потом на других перешло. Помнишь, как я в садике ветрянкой болел, Светку заразил и мы потом зеленые в крапинку ходили.

Мама грустно улыбнулась:

— А что это за волшебная прививка, которая от злости уберечь может?

— Ну, — протянул я, — это не совсем прививка. Без всяких уколов. Наверное, если тебя очень любят, ты не можешь сделать плохое. Но любят просто так. Не за то, что домашку даешь списывать или игрушками делишься, а просто так. Вот как вы с папой любите друг друга, а еще меня и Светку.

— Да. Наверное, — рассеянно ответила мама, будто и не со мной уже разговаривала. Наверное, про книгу продолжала думать. И голос был какой-то странный.

Она погладила меня по голове, легла, отвернулась и начала расспрашивать про школу. А я-то ей уже по дороге в больницу все рассказал. Чего еще добавить? А мама опять, будто забыла. Тогда я ей начал про компьютерную игру рассказывать, в которую Олег — мой новый одноклассник — рубится. Мне играть нельзя. Зрение! Даже ноута и планшета у меня нет. Только у родителей и Светки. Я включаю иногда, когда дома никого, но так, чтобы не знали. Все следы потом удаляю. Хочется же поиграть. А Олег такую стрелялку скачал — закачаешься! Вот я про нее и рассказывал. Но мама меня почти не слушала. Время от времени говорила «угу» и «ага», но больше ни о чем не спрашивала.

Пока я рассказывал, не заметил, как уснул. Просыпаюсь — мамы рядом нет, на кухне свет горит. Блестит там щелочка внизу под дверью. Значит, мама с бабушкой чай пьют, день обсуждают. Я в коридор. Ну, нужно было, по делам. А дверь в туалет как раз у нас рядом с кухонной. Думаю, как бы пробраться, чтобы мои не услышали. Бабушка всегда ругается, когда я по ночам скачу, да без тапок по холодному полу. Дохожу до двери, только за ручку взяться, как слышу — мама плачет. Тихо так всхлипывает, а бабушка чашками гремит, чай ей успокоительный наливает. Она сама этот чай литрами пьет и родителям иногда подсовывает. Говорит, вы со своими работами совсем невротиками станете. Слово смешное какое — «невротики»! Значит, существуют и вротики. А может, даже вносики, вглазики, врутики и вголовотики.

Я подслушивать не люблю, оно само как-то получается. Не уходить же, когда маме плохо. Вот я и остался. К кухонной двери ухом прислонился — ноги без тапок мерзнут, в туалет хочется, а терплю. Вдруг бабушкин чай не сработает и маме помощь моя понадобится. А я уже тут. Наверняка она из-за меня плачет. Хотя я ей много раз объяснял, как здорово мне будет в больнице, не поверила. Вообще, у меня мама такая… порыдать любит. Глаза на мокром месте, как бабушка говорит. И сейчас она ей тоже:

— Хватит рыдать, Наталка, не конец света. Образуется все как-нибудь.

Наталка! Так маму зовет только бабушка. Она ее так называла, когда мама маленькой была.

Ну, думаю, действительно хватит рыдать. Нашла из-за чего расстраиваться! Что я, не мужчина? С какой-то операцией не справлюсь? И хотел было уже зайти и сказать это маме, но она почему-то разговор на другую тему перевела, о чужих людях заговорила.

— Да ты ничего не знаешь. Он же в школу сегодня приходил к ней. Стоял за забором и ждал, когда после уроков выйдет.

— Да ну! Откуда знаешь? — это уже бабушка спросила. Тоже, видимо, про других интереснее послушать, чем про меня.

— Анька младшую дочку из школы встречала, видела.

— Соседка?

— Да, — ответила мама. — Он близко не подходил, за кустами прятался. Но, мне кажется, заметила она его. Весь вечер не разговаривает, в комнате заперлась.

— Бедная девочка! Предупреждала я, что правда откроется. Нельзя так с людьми, как в игрушки играть.

Бабушка хотела еще что-то сказать, наверняка что-то интересное про соседку, но тут я себя выдал. Точнее, меня выдал наш кот Бакс. Подошел сзади тихонько, лапой меня по ноге огрел, ну я и подпрыгнул от страха и в кухню ввалился. Глаза шальные, дверная ручка в руках. Я ее так и не отпустил. Мама и бабушка на меня смотрят удивленно, я на них испуганно. А Баксу хоть бы хны. Напал на меня и спокойно к миске пошел, слопал свою порцию и назад к лежанке. Я с ним в коридоре снова столкнулся, когда бабушка меня тапкой в спальню погнала. Ругалась, грозилась да и поддала немного, что чужие разговоры подслушиваю. Не больно, но обидно. Хотя… справедливо, конечно. Но я все равно ничего не понял, если честно. Что они там про тетю Аню говорили, кто к школе приходил и почему соседка так огорчилась. А самое главное, почему от этого плакала мама. Я до подушки добрался и сразу же про это забыл. Нужны мне их разговоры! Есть мысли и поважнее. Например, про шишку. Надо ее завтра классу во всей красе показать. А потом и папе. Ему понравится!

Утром я глаза открыл — темно за окном. И в комнате темно. Смотрю на часы на мобильнике — всего шесть с пятью минутами, а квартира уже своей жизнью живет. Мама со Светкой ругается, бабушка на кухне сковородками гремит. Значит, нервничает. Я это без проблем угадываю. Обычно бабушка тихо готовит, еле-еле кастрюльки переставляет, особенно по утрам, когда все спят, а она разбудить боится. Говорит, что утро должно начинаться с ароматного запаха завтрака, а не с шума. А тут вот… Еще и не утро даже. Так, поздняя ночь. А шум уже на всю ивановскую — это тоже бабушкино любимое выражение. Я, когда маленький был, думал, что Ивановская — это фамилия какой-то крикливой тетки. Она разговаривает шумно, вот и слышно всю Ивановскую. Мама мне потом про площадь в Москве объясняла и что наша бабушка неправильно это выражение произносит. Там про крик должно быть. Но мне моя Ивановская, которая тетка, а не площадь, нравится больше. Я с ней с самого детства. Привык уже. В общем, ругаются они, а я лежу и слушаю. Мама кричит, что он не должен был так поступать. И вырастешь — поймешь! Светка, что ей и так все ясно. И дверью хлопает. Это они, наверное, про Мирона ее. Бабушка как-то давно уже возмущалась, что она бегает по мальчикам вместо учебы и может что-то принести в подоле. Еще уши мне приказывала закрыть, будто я маленький. Про подол я, честно, не понял. Но про остальное-то ясно. Светка с этим Мироном целуется. По-взрослому! Фу, гадость! Бабушке, наверное, тоже не нравится, когда целуются, иначе так не возмущалась бы.

А тут бабушка молчит. Сковородками грохает и молчит себе. А мама голос сорвала, хрипит у Светки под дверью, просит открыть. И плачет. Тут я уже не выдержал, побежал маму успокаивать. Все, что думал про Мирона-Пирона, ей рассказал, дураком обозвал, а мама вдруг как рассмеется. Хохочет и меня обнимает.

— Мирон-Пирон! Света, мама, вы слышали? Пирон! Ха-ха-ха!

Мама от смеха аж по стеночке сползла. Села на пол как была — в юбке, в которой на работу ходит, и хохочет, надрывается. Светка из комнаты высунулась, ржет во весь голос, а сама плачет. Слезы градом катятся. Нос распух, во все лицо стал. Светка всегда по сто раз в зеркало смотрится, на носу какие-то черные точки ищет, а тут даже про них не вспомнила. Села рядом с мамой, на плечо ей голову положила, рыдает.

— Пирон, — говорит.

Бабушка из кухни с кастрюлей каши вышла, к косяку дверному прислонилась и смотрит на нас:

— Ну и семейка у меня. Мирон-Пирон, — и сама как от смеха прыснет.

Смех у нее булькающий. То ли смеется, то ли кашлять собирается. Бабушка булькает, и каша в кастрюле булькает. Как только на пол вся не выбулькалась, пока бабушка ее до стола донесла.

Так мы завтракать и сели: хохочем, ложки стучат, о края тарелок бьются, а Светка слезами кашу заливает. Манную. Сладкую. Преступление просто — из-за ерунды бабушкину кашу портить.

Доели кое-как и в школу со Светкой пошли. Она меня до крыльца довела и убежала, чтобы к первому уроку успеть. Ей от моей школы до своей минут пятнадцать топать. А я на ступеньках остался, одноклассников ждать. Не всех, конечно, а с кем подружился: Ростика, Лёву и Владу. Она у нас в компании одна девчонка. Влада как раз первая и пришла.

— Привет! — крикнула.

Даже до ворот школьных не добралась, уже кричит. И портфель снимает. Лихо так, в один щелчок. На кнопку впереди нажала, которая лямки скрепляет, плечи назад опустила, раз — и сумка уже на земле. В лужу застывшую плюхнулась. Влада посмотрела, рукой махнула.

— Побежали листья разбрасывать? — это она мне.

А меня долго упрашивать не надо. Я портфель давно снял, как только Светка ушла, и сменку рядом кинул, с ними бегать неудобно.

Порядком мы в листве искупались. Потом еще Ростик подошел, помог мне Владу засыпать по шею. Тут по-честному надо было, чтобы полностью, с руками. А Влада посидеть нормально все не могла. Машутся у нее руки, когда разговаривает, каждое слово — взмах. Как тут одному нормально зарыть! А вместе справились. Влада в листьях немного посидела да как вскочит — и давай нас обкидывать. У меня лист даже к очкам прилип. Пока отдирал, Ростик с Владой успокоились, встали рядом, начали грязь с курток счищать, с шапок стряхивать. Как-никак на уроки скоро, минут через пять где-то. Тут и Лёва прибежал. Расстроился, что мама его поздно привела и он веселье пропустил. Пнул кучу из листьев, которую мы нагребли, и говорит:

— Не хочу в школу. У некоторых каникулы вовсю, а нам опять правила зубрить.

— Каникулы только через неделю, — отозвался Ростик.

— Ну это у нас. А старшеклассники из пятнадцатой гуляют. Несправедливо.

— Ага, — говорю, — гуляют. У них там завал. Вот у Светки контрольная скоро, готовилась на выходных.

— Твоя Света как раз и гуляет, — отвечает мне Лёва. — Около аптеки стояла, когда я в школу шел.

Я ему не поверил. Светка меня сюда забросила и к себе побежала, а аптека, о которой Лёва говорит, совсем в другой стороне. Каникул у нее никаких нет. Прогуляла? Не может такого быть. По вечерам, конечно, она постоянно на улице, но уроки никогда не пропускает. Светка — отличница, медаль золотую хочет, после девятого в десятый собирается. Либо Лёва обознался, либо тут в Мироне-Пироне дело. С самого утра сегодня он нашей семье жить мешает. Встречу — взбучку задам. И не посмотрю, что девятиклассник. На стул встану, если так до носа не дотянусь, но он свое получит, чтобы Светка с мамой не плакали.

После уроков меня забрала Светка. Я из дверей — она около ворот стоит, по телефону разговаривает. Я Ростику и Лёве руки пожал, Владе махнул и побежал к сестре. Идем домой. Она со мной не разговаривает, в наушниках музыку слушает. Я молчал, молчал, а как к нашему дому подходить стали, не выдержал:

— Ты в школу не ходила, да? — спросил громко, на всю улицу, чтобы Светка точно расслышала.

Она глаза округлила, наушник один вытащила и спрашивает:

— Откуда знаешь?

— Просто знаю!

Светка забеспокоилась, хмыкать начала, наушник то воткнет в ухо, то опять в руках держит.

— Видел, что ли?

Я ей:

— Видел!

А она ехидно так:

— А как ты видел, если ты в школе был? Или сам уроки пропустил, а на меня сваливаешь?

Тут я замялся. И правда — получается, что я прогуливал и за сестрой подсматривал. Как бы я еще узнал, что ее в школе не было? Лёву сдавать не хотелось. Что о нем Светка подумает? Разболтал чужую тайну: подсмотрел и доложил. Вот на день рождения ко мне Лёва придет, Светке неприятно будет. Коситься на него начнет, мол, настучал. Не пойдет так.

— Другие видели, — уклончиво так отвечаю. — И рассказали.

— Про меня?

Киваю:

— Про тебя!

— Одну?

Снова киваю:

— Ага!

Тут Светка остановилась, меня к себе развернула и рядом на корточки присела. В глаза смотрит. Вижу, волнуется.

— Даня, ты только маме с бабушкой не рассказывай. Я первый раз. Нужно было так.

Я в третий раз кивнул. Нашла, о чем просить. Что я, сестру родную сдавать буду? Да у родителей и без Светкиных прогулов забот полно. Я опять кивнул, и мы дальше пошли. Я шел и улыбался. Это хорошо, что она отпираться не стала и всю правду мне сказала. Теперь у нас на двоих общая тайна появилась, о которой никому знать нельзя. И Светка тоже повеселела. Один наушник из уха вытащила и мне отдала. Они у нее удобные, беспроводные, можно делиться. Только раньше она никогда этого не делала.

Следующие две недели пронеслись быстро. Мы с мамой и бабушкой бегали по врачам, сдавали анализы, брали справки. Я даже не заметил, как настал тот день, когда пора было ехать в больницу. Наверное, когда сам куда-то бежишь, время бежит вместе с тобой. Не угонишься. Вот бы папа так на свой поезд спешил, как дата операции. Потому что в обещанный день он не приехал. Сказал, что по дороге на вокзал такси попало в пробку и он опоздал на поезд, только хвост его увидел и рукой махнул. Я сразу представил, как он бежит за вагонами и просит забрать его с собой. А поезд ту-ту — и уезжает. Хоть бы кто на стоп-кран нажал. Но нет! Папа остался в том командировочном городе и теперь ждет, когда будут билеты на другой рейс. Не на вокзале сидит, конечно, дома, ведь поезда до нас ходят редко. Да и что-то не так с билетами, мало их совсем продают с его станции.

После того как мне папа позвонил и про пробку с поездом рассказал, я постыдно ревел всю ночь. Уткнулся в подушку и сопел, чтобы мои не слышали. Не хотел их расстраивать. Мама и без этого то с бабушкой, то со Светкой поругается, а круги под глазами у нее день ото дня всё черней становятся. В тот вечер, когда папа сказал, что не приедет, мама с бабушкой опять шептались на кухне и чашками с успокоительным чаем гремели. Я не слышал, о чем говорят, плакал, но понял, что им тоже без папы плохо.

В общем, в больницу меня повезла мама. Приготовила чемодан с вещами. Зачем-то купила мне пижаму с синими мячами и мягкие тапочки, хоть я в таком сто лет не сплю и не хожу. А там, в палате, придется при всех это добро надевать. Мы с мамой немного поспорили, я несколько раз выкладывал пижмятину (я ее так маленьким называл), забрасывал пустующее в чемодане место книгами, но мама, как сказала бабушка, проводила ревизию и запихивала все обратно. Так я и поехал в больницу — с тапками и пижмятиной, но без книг. Правда, телефон и наушники взять разрешили. Первое — для связи, так как интернет мама в нем отключила, второе для развлечения, слушать скачанные аудиокниги. Ну и на том спасибо.

Добрались мы до больницы нормально, на двух автобусах. Потом в очереди часа два сидели — ждали, когда меня примут и запишут в пациенты. Ну а там добро пожаловать в отделение. Заходим: светло, красиво, на стенах мультяшные герои нарисованы. И не только в коридорах, в палатах тоже. Мама меня вместе с постовой медсестрой в палату проводила, начала вещи раскладывать: полотенце, зубную щетку, шорты, носки, майки. Будто я сам не разберусь. Пижмятину вытащила и под подушку сунула. Хорошо хоть, спрятала быстро, а то на соседней койке кудрявый пацан в это время сидел и на нас с мамой глазел. Может, не заметил пижамы. А то я ее все равно надевать не буду, в трусах стану спать. Я уже переоделся, а мама не уходит. Суетится, постель мне застилает, складочки на простыне разглаживает. Дома так не разглаживает, некогда ей, а тут старается. Все углы у простыни уже истеребила.

— Данечка, я пойду?

— Угу, — я киваю.

Мама хочет меня обнять, но какое там. Тут же этот пацан незнакомый. Я, может быть, тоже не прочь с мамой пообниматься, но не при людях.

— Здесь хорошо! — говорит мама и обводит взглядом палату.

Палата четырехместная, в центре большое окно, по бокам от него два ряда кроватей. Мое место слева около двери. У того пацана напротив. Одна пустующая постель застелена аккуратно, видимо, на ней и нет никого. Вторая как попало. Вышел сосед, наверное.

— Угу! — я снова киваю.

— Ты не скучай тут. Я завтра приеду, привезу вкусненького чего-нибудь. Сегодня не до этого было: и так сумки тяжелые. А завтра — обязательно.

Мама заглядывает мне в глаза и ободряюще улыбается. А у самой губы дрожат и слезы наворачиваются. Я хотел попросить, чтобы она не волновалась и за операцию не переживала, но мама опередила, сказала:

— Сыночек, я с тобой. Обязательно все хорошо будет!

Потом мама быстро чмокнула меня в лоб, попрощалась, забрала сумку и застучала каблуками по коридору. Цок-цок-цок! Я даже сообразить ничего не успел.

Она только ушла, я на кровати сижу, осматриваюсь, подходит ко мне пацан:

— Привет, — говорит. — Я Выдря.

Ну ясно же, пошутить человек хотел. Я ему:

— А я Тыдря!

Он на меня странно так посмотрел, отошел сразу. Вроде бы «ну и дурак» пробормотал. Но я толком не расслышал, поэтому возмущаться не стал.

Это я потом узнал, что у него фамилия такая — Выдря. Мне подумалось, что прозвище. Ну от слова «выдра». А я тогда Скворец, от Скворцов. Меня иногда так и называют. Но не представляться же прозвищем при первом знакомстве. Оказалось, что его Сашей зовут. Мы с ним потом подружились. Так и звали друг друга — Выдря и Тыдря.

А пока меня сосед не заинтересовал. Не до него было. Я, конечно, когда в больницу ехал, все-все понимал: и про тапочки с пижамой, и про операцию, и что один тут буду, но с мамой было как-то спокойнее. С ней мне совсем не боялось. А тут… Нет, не страшно, одиноко как-то стало, неуютно. Я забрался на подоконник, поджал под себя ноги, даже тапочки не снял, скукожился весь. Моя палата на втором этаже, справа от входа в больницу. И если сильно-сильно вжаться в левый угол окна, приклеить к холодному стеклу щеку так, чтобы она превратилась в блин, и скосить глаза, то можно рассмотреть кусочек крыльца.

Люди входили и выходили: маленькие, большие, старенькие, в серых пальто и ярких курточках, в шапках и без шапок, в капюшоне или платке. Я смотрел, не отрываясь ни на секунду. Ноги затекли, глаза устали и наполнились черными мушками, а щека заледенела, как кусок мяса, который бабушка вытаскивает из морозилки, чтобы приложить к очередному моему синяку. Мамы не было… Не могла же она мимо меня пробежать?! Или могла? Пока я с этим Выдрей разговаривал. Ууу… Прилип не вовремя. Мне захотелось сделать этому кудрявому что-нибудь этакое, обидное, ведь из-за него я маму пропустил. Вот кто его просил подходить со своими знакомствами?

Маме я, конечно, мог позвонить в любое время, спросить, где она, но так не хотелось, так было бы неинтересно, поэтому продолжал всматриваться в силуэты выходивших из больницы людей. Вот дядька, с которым мы столкнулись у дверей кабинета, куда мама отдавала мои больничные бумажки, вот две девочки-близняшки в одинаковых розовых шапках — с ними, и с девочками, и с шапками, мы виделись в гардеробе, три медсестры в толстых разноцветных тулупах, еще несколько незнакомых женщин и… Тут мое сердце заколотилось! Она! Оранжевая шапка с белыми полосками, светлая куртка, рыжая огромная сумка, вмещающая в себе миллион разных нужностей. Мама спускалась по ступенькам медленно, тяжело, словно не хотела уходить. Я сильнее влип в стекло. Вот сейчас она пройдет мимо того высокого дерева, свернет в сторону автобусной остановки, и всё — я ее больше не увижу, а она так не узнает, что я сижу на подоконнике и машу рукой. Еще несколько шагов, и я останусь здесь совсем один. Мама дошла до дерева, потом неожиданно вернулась к зданию больницы, будто что-то забыла, но внутрь не вошла, встала чуть поодаль от моей палаты и посмотрела вверх на блестящие ряды окон. Ура, раздалось у меня внутри! Ура! Она меня ищет! Нужно было, наверное, забарабанить кулаком по стеклу или вовсе открыть створку и что-нибудь ей крикнуть, но я молча ждал. Увидит или не увидит! И только я об этом подумал, как мама посмотрела в мою сторону, улыбнулась и рукой помахала. И я ей помахал. Так мы махали друг другу, наверное, с полчаса, ну или пару минут — в общем, долго. Потом мама кивнула и быстро, не оглядываясь, пошла к остановке. Почему-то стало очень хорошо, оттого что она меня нашла и просто улыбнулась. И уже совсем не одиноко. Я спрыгнул с подоконника и позвал кудрявого пацана:

— Выдря, а эта кровать чья?

Выдря, видимо, не умел долго обижаться. Он обрадовался моему вопросу, только открыл рот, чтобы что-то сказать, но ответить не успел. Со вторым соседом я познакомился в ту же самую секунду. Настежь распахнулись обе двери палаты (до этого одна была закрыта), лязгнула каталка, и медсестры завезли внутрь бледного пацана с наклейкой на правом глазу. Он был почти в сознании. Почему почти? Бормотал что-то непонятное, когда его перекладывали на кровать. Потом приподнялся, попытался встать сам, но завалился на сторону, будто мешок с картошкой. Медсестры его с трудом удержали.

— Пить попросит, воды не давайте. Губы ему смочите. Вот ватка, — сказала постовая сестра, бабушка с фиолетовыми волосами. Я с ней познакомился, когда в отделение оформлялся.

У нас с Выдрей физиономии, видимо, изрядно вытянулись от этих слов.

— Да не бойтесь вы. Он только с операции. Скоро очухается. А я через полчасика загляну. Кстати, вы, гаврики, тоже скоро так путешествовать будете, на каталке. У тебя, Выдря, операция назначена на завтра. У Скворцова через два дня. Могли и сразу бы сделать, да доктор наш уезжает на конференцию, так что жди. Скоро и тебе глазки подлечим. Не скворцом, а соколом будешь.

— Светлана Ивановна, — недовольно окликнула постовую вторая медсестра, помоложе, — нам еще двоих везти.

Они ушли, а мы с Выдрей нависли над бледным пацаном. Видок у него был еще тот. Волосы взъерошены, лицо сине-зеленое, левый, неоперированный, глаз то открывается, то закрывается. Неужели и меня таким привезут — ни рыба ни мясо, а белая пижама с повязками?

Мы на пацана этого насмотрелись и пошли с Выдрей в машинки играть. Не мои, конечно, Выдрины, я в такое уже давно не играю. Ну если только иногда и совсем немного. А у него оказались классные, коллекционные, старые такие: КамАЗы, БелАЗы, «Чайки», «Волги». Играли мы молча, постоянно оглядываясь на бледного соседа. Я представлял себя на его месте. Выдря, наверное, тоже. Еще бы! Ему такое уже завтра предстоит.

Соседа звали Максимом. Он под вечер окончательно очухался, и мы познакомились. У него такая жуткая история оказалась. Мы с Выдрей со своей миопией прям глазастики по сравнению с ним. Он, оказывается, в глаз себе ножом угодил, рука сорвалась, когда мачту для настоящего корабля строгал. Как вообще без глаза не остался?!

— Ничего сначала не понял. Не, ну потом заорал, конечно. Мама в сенки выбежала и тоже давай орать. Папка со двора прям с лопатой прискакал спросить, чего это мы. Врачам позвонил. После на скорой ехали до города, но это я уже плохо помню.

Максим с родителями в деревне живет рядом с областным центром. Оттуда и везли. А потом операцию ему сделали. А через некоторое время вторую. Вот как раз после нее мы с Максом и встретились.

— У меня теперь глаз хрустальный!

Это он нам хвалился и показывал то, что было под повязкой. Нам с Выдрей как-то страшновато было, поэтому мы отнекивались и не смотрели. Хотя очень хотелось. Мы стеклянных глаз никогда не видели. Он прозрачный и светится, как у супергероев. Это нам Макс так сказал. Он свой глаз уже видел — наклейку с лица отодрал. Не всю, так, краешек, чтобы посмотреть. Медсестра его как-то за этим делом около зеркала застала, ругалась на все отделение, даже врачу рассказала, и врач к нам зашел. Вот тут-то мы и узнали, что глаз у Макса самый обычный, только с новой запчастью внутри — искусственным хрусталиком, который ему после травмы поставили вместо прежнего. Макс сначала от такой новости немного сник, но потом снова повеселел, юморить начал. Сколько мы с Выдрей в больнице лежали, столько нас Макс и веселил. Истории рассказывал разные: про животных, которые у них водились, про друзей, как они шалаш на дереве строили-строили, на ветках не удержались и все попадали в колючки, про бабку-соседку, которая их по двору шваброй гоняла за то, что собаку ее злющую прикормили, а она перестала на прохожих лаять. Как же мы с Выдрей хохотали! Медсестры только успевали прибегать и шикать. Тишину, мол, нарушаем. Да и какой может быть дикий хохот после операции?! А мы все равно хихикали, уткнувшись носами в подушки.

Кстати, об операциях. Сашка Выдря своей боялся до жути. Когда за ним утром пришли, трясся весь, руки похолодели, губы побледнели. Я уж думал, волосы тоже выцветут и станут белыми. Седеют же люди в один миг. Бабушка говорила, что так на войне бывает. Ну или когда внуки не слушаются. Я из-за Выдри тоже нервничать стал. Пока его обратно на каталке не привезли, даже есть нормально не мог. Слушал аудиокнижку вполуха. Все представлял, как ему сейчас глаз штопают иголкой. Обязательно большой. С черными нитками. Выдря мне, конечно, нравился, но, честно сказать, переживал я больше за себя. Мне же тоже туда идти скоро. Поэтому, чтобы отвлечься, я с бабушкой по телефону поговорил, с мамой, Владой, до Светки и папы не дозвонился. А жаль! Папа мне сейчас очень был нужен. Да и с сестрой можно было поделиться. Она же мне про прогулы рассказала. Значит, доверяет. Вот и я бы ей доверил свою тайну, что боюсь операции даже сильнее, чем Выдря.

Сашка быстро очнулся после наркоза. Обычно он мало разговаривает, а тут будто прорвало. Рассказывал про друзей из детского сада, про одноклассников и секцию какую-то с единоборствами. Все уши мне прожужжал, пока они в трубочку не свернулись. Так мама шутит, когда я болтаю без умолку. Макс при этом спокойно спал полдня, на Выдрю внимания не обращал почти. Кивнет, поддакнет и опять на боковую. Хотя сам говорил, что во время тихого часа спать не собирается. Ну-ну! Храп на всю палату стоял. А мне неудобно. Человек, может быть, впервые за семь лет решил высказаться, как тут отвернешься или уснешь? Правда, Выдрю потом самого сморило. Я наушники в уши, глаза закрыл и не заметил, как тоже уснул. Проснулся уже ближе к ужину. Смотрю, а в палате народ. Человек пять Выдрей или Выдрёв — родственники нашего, проведать пришли. Обычно встречи с родными около входа в отделение проходят, но тут, видимо, медперсонал решил исключение сделать. Все-таки первый день после операции.

— Доброе утро, — говорю. Это я спросонья не разобрал, как правильно приветствовать надо. А они смеяться начали. И мама, и папа, и бабушка, и брат Выдрин старший вместе с каким-то дядей.

— Доброе утро, Тыдря, — сказал мне тот, кого я за Выдриного папу принял, уж очень они похожи. — Нам Саша уже про ваше знакомство рассказал. Ну вот по-разному нашу фамилию коверкали, а Тыдрей еще никто не называл.

И опять давай смеяться. Не зло, по-доброму как-то, но мне неловко стало. На постели заерзал, попытался тапочки надеть — не попал. Мама Выдрина за меня вступилась.

— Костя, не смущай мальчика. А ты, Данил, — это она уже мне сказала, — вставай и беги на ужин, звали всех.

Я и побежал. Макс за мной поплелся. Сидим в столовой, он запеканку вилкой ломает. Вижу, что грустный, а понять, что случилось, не могу.

— Ты чего?

— Нормально, — буркнул Макс и саданул по вилке. Кусочек запеканки улетел на другой конец стола, побалансировал на краю и жидкой лепешкой шмякнулся на пол.

— Нормальней некуда, — заметил я.

Макс недовольно хмыкнул, раскраснелся:

— А чего они?! К Сашке толпой целой приехали. Шумят в палате, гогочут. Отдыхать мешают.

Я глаза на него вытаращил. Совсем, что ли? Мама с папой приехали, здорово же, тем более Выдря после операции.

— Подумаешь, шумят. К тебе будто не приезжали?! — спросил я и осекся. Верно! К Максу уже второй день никто не приходил. Даже передачки не оставляли, на посту бы сказали, если что.

Макс насупился и уткнулся носом в тарелку. Не ел, ковырял и складывал один кусок на другой. Запеканочная гора становилась все выше, пока не перевалилась через край. Макс с шумом отодвинул от себя тарелку и направился к выходу из столовой. А я остался. От стыда хотелось провалиться сквозь землю вместе с больничным столом.

— Куда? — остановила Макса у дверей санитарка. — А убрать за собой?

Она подтолкнула его к окошку приема грязной посуды, но Макс ловко вывернулся, сказал пару нехороших слов и убежал. Санитарка так и осталась стоять с открытым ртом, подыскивая нужные выражения, а потом заметила пятно запеканки около нашего стола и переключилась на меня:

— Скворцов! Ты чего тут грязь развел?! После ужина сам все уберешь! И даже не думай возражать, врачу расскажу, что взрослым хамишь. Или родителям, чтобы тебя на место поставили. Твои-то не такие, наверное, как у этого, — она махнула рукой в сторону двери, видимо указывая на Макса, — примут меры.

— Это не я! — попытался оправдаться. Все, кто был в столовой, оторвались от ужина и уставились на меня.

— А кто? Крюков? Тогда удивляться и нечего. Этого дома не приучили. Четверо детей, он старший, а родители непутевые.

Последнее слово прозвучало в полнейшей тишине. Никто не стучал ложками и не прихлебывал чай, все превратились в слух. Санитарка подошла ко мне и выхватила тарелку.

— Хватит с тебя. Завтра вроде операция, есть много нельзя. Иди давай отсюда.

— А пол помыть?

— Иди, говорю.

Я шел по коридору и думал о Максе: «Если это правда, то как же ему тяжело. Как можно не приехать к ребенку, если у него травма, если у него серьезная операция, и вообще… просто так. Вот у Выдри и у меня хорошие семьи. А Максу, наверное, очень обидно видеть, как все друг друга любят, потому он и злится. А завтра мои приедут…»

Утром меня разбудили рано. Макс и Выдря спали. Медсестра вручила белую пижаму и отправила вместе с другими сонными бледными привидениями, которым, как и мне, предстояла операция, на седьмой этаж. Лифт, стальной и холодный, противно дребезжал, когда мы поднимались. Казалось, что в больнице враз отключили все отопление. Тонкая пижама, прикасаясь к телу, тепла не давала, наоборот, холодила. Поэтому вместе с лифтом стучали, скрипели и мои зубы.

— Ложитесь на каталки, — велела медсестра и вышла.

Мы улеглись и стали ждать. Разговаривать не хотелось, поэтому в палате стояла тишина. Всего нас было пять человек: три девочки и два мальчика, если считать вместе со мной. Я видел их раньше в коридорах отделения и в столовой, но не знал, кого и как зовут. А знакомиться не собирался.

Через какое-то время медсестра вернулась, поставила уколы и снова ушла. А мы лежали и рассматривали пятна на стенах, трещины на пластиковом подоконнике, лампочки и друг друга. Я свернулся комочком, подтянул ноги к груди и, пытаясь согреться, чуть ли не с головой укутался в серо-белую простыню. Она была такой тонкой, что просвечивала. Но даже свет тут был белым, холодным и неуютным.

Мы ждали. И каждый раз, как звучала чья-то фамилия, я тихонько вздрагивал. И вот, когда в палате остались только я и девочка лет четырнадцати, назвали и меня:

— Скворцов. Твоя очередь.

Не сказать чтобы я рвался на операцию. Хотелось, чтобы это скорее закончилось и я снова оказался если не дома, то хотя бы в палате. Там в окно светило солнце, там Сашка Выдря гонял по постели машинки, а Макс рассказывал истории про домик на дереве. А еще, наверное, ко мне бы пришли родители!

Но… Я напялил шапочку и бахилы. Забрался на операционный стол, слабо улыбнулся врачу, который пытался меня подбодрить, зажмурился, когда делали укол, и провалился в темноту.

Металлический лязг каталки…

Громкие голоса…

Холод…

Это все, что я помню.

Наверное, меня куда-то везли…

Наверное, я с кем-то разговаривал…

Наверное, еле приподнимаясь и бормоча, я перекладывался на свою постель…

Наверное, все это было. Но возможно, и привиделось. Как рассказывала мама, во время наркоза люди часто видят странные сны. Мой сон был не странным, не страшным, а каким-то противным. Липким, как паутина, промозглым, как ноябрьский ветер. Внутри у меня все корчилось и кукожилось. Не покидало ощущение тревоги, чего-то неприятного, что скоро обязательно должно было случиться. Хотелось плакать.

Но больше всего — вынырнуть из этого сна и вернуться в реальность. Сон отпускал медленно, по частям. Сначала я стал слышать собственный голос, потом почувствовал, как шевелю пальцами на ногах, но когда наконец окончательно пришел в себя и попытался открыть глаза, передо мной была все та же темнота. Веки склеились. Дотронуться и разлепить руками — невозможно. Оба глаза закрывали плотные марлевые повязки.

— Мама! — вырвалось у меня. — Мама!

Говорить тяжело, язык застревает во рту, губы сухие, и очень хочется пить.

— Макс, смотри, Тыдря очнулся, — услышал я голос соседа.

Рядом засуетились. Я чувствовал, что Макс и Сашка подошли к кровати.

— Дрыхнешь долго. Мы на полдник уже сбегали. Булку тебе на тумбочке оставили.

— Да погоди ты, Макс, — прервал его Выдря. — Даня, ты нормально?

Я неуверенно кивнул. Сам не понимал, нормально ли я.

— Спи. Мы тихо посидим, не будем мешать.

Я тут же провалился в сон. На этот раз мне виделось что-то доброе. И просыпаться совсем не хотелось, если бы не мамин голос:

— Даня, Данечка…

Ух ты! Мама приехала! Я хотел сразу отозваться и обнять ее, но тут понял, что мы не одни:

— Наташ, не буди. Видишь, он спит.

Папа! Это был папа! Ура! Он здесь! Он рядом! Как же здорово!

Я лежал спиной к ним, свернувшись клубочком и уперев коленки в стену, и улыбался во все тридцать три зуба. На самом деле зубов у меня было меньше, некоторые выпали, а новые не выросли, но я все равно улыбался. Вот это сюрприз! Родители не говорили, что папа купил билет на поезд. Вот так подарок! Надо и мне им сюрприз сделать. Пусть думают, что я сплю, а я потом как повернусь, как напугаю их! Я беззвучно хихикал и представлял, как удивятся родители.

— А это нормально — так долго спать? Вечер уже. Вдруг ему большую дозу наркоза поставили и он никак очнуться не может? — волновалась мама.

— Все с ним нормально. Мальчишки сказали, что он просыпался, — папа говорил спокойно, уверенно.

— Все-таки надо спросить у медсестры.

— Не надо! Вспомни, что сказал врач — операция прошла хорошо!

— Это тогда было хорошо, а сейчас, может, ухудшение какое-то. Он же такой слабенький! — голос у мамы задрожал. Послышалось монотонное шуршание. Наверное, она опять что-то теребила в руках. Переживала. Всё! Хватит их разыгрывать. Я собрался повернуться и обрадовать родителей, но…

— Нормальный он! Не слабенький! Не хлюпенький! Не слепенький! — папа вышел из себя. — Пацан как пацан. И не надо над ним трястись.

И тут не выдержала мама:

— Конечно, тебе никогда ничего не надо: ни здоровьем сына поинтересоваться, ни приехать вовремя. Вот зачем ты его с поездом обманул? Знал же, что переживать будет!

— Я обманул? Да если бы не твоя идея скрыть от детей развод, ничего этого не было! Кто говорил: «Дай им время привыкнуть, что живем раздельно! Пусть Даня сначала в новую школу пойдет. Это дополнительный стресс для ребенка. Подожди, пока сделают операцию»?! Я? Я это все придумал?

— Тихо! Разбудишь!

— Спит он, — папа понизил голос. Теперь он говорил шепотом, но казалось, что вот-вот сорвется на крик. — Что так, что эдак, все плохо! Всем плохо!

Мама всхлипнула:

— Я как лучше хотела!

— Хотела она. Правду надо было говорить, а не хотеть!

О чем они?! Зачем? Какой развод!

Вжаться в стенку… Накрыться с головой и спрятаться… Стать невидимкой… Никогда не просыпаться, если это правда… Или, наоборот, скорее открыть глаза и понять, что все приснилось, и забыть.

Родители продолжали тихонько ругаться. А я тер кулаками щеки и прикладывал одеяло к мокрым повязкам. Казалось, я лежал так целый час. Ревел, боясь пошевелиться и выдать себя. Мне хотелось, чтобы они замолчали, ушли, исчезли, пропали, чтобы произошло хоть что-то, что помогло мне забыть то, что я сейчас услышал. Я вспомнил, как лежал в предоперационной палате, накрывшись простынкой, и мечтал, чтобы все скорее закончилось. Как же хорошо было тогда… Пока я ничего не знал.

— Даня! Ты проснулся?! — голос у мамы был испуганным. Я не шелохнулся.

— Данил, ты слышал? — папа легонько потянул меня за руку. Я вырвался и накрылся с головой.

— Данечка! — вздохнула мама и попыталась меня обнять.

«Видеть вас не хочу! Уйдите! Уйдите все!» — вертелось у меня в голове, но сил, чтобы это крикнуть, не было.

Зашла медсестра:

— Скворцов! Посещение окончено. Родители, дайте ребенку отдохнуть!

«Уйдите! Уйдите быстрее! Ненавижу! Предатели!»

— Еще пять минут, — попросил папа.

Мама прижала меня к себе, заговорила быстро, в самое ухо. Я укрылся сильнее и попробовал отодвинуться, но не вышло.

— Даня, я не хотела, чтобы ты так узнал. Мы оберегали тебя. У тебя столько всего случилось в последнее время: школа, больница… Хотели рассказать позже, когда ты поправишься. Пойми, так получилось. Взрослые люди расстаются, но продолжают любить своих детей. Мы с папой очень любим и тебя, и Свету. Вы — наша жизнь. Прости меня, сыночек, я хотела как лучше.

— Скворцовы! — сердито крикнула медсестра.

— Сейчас! — так же сердито отозвался папа.

Мама неловко чмокнула меня в одеяло, в то место, где, по ее мнению, должна была быть щека, и, всхлипывая, вышла из палаты. Ко мне наклонился папа:

— Мама правильно сказала. Мы вас любим. Держись! Я позвоню, как доберемся до дома.

Его шаги стихли. А через пару секунд в палату ворвались Макс и Выдря. Они что-то оживленно обсуждали, смеялись, рассказывали мне истории. Я не слышал их. Казалось, что я один. В этой палате, в больнице, в мире. У нас больше нет семьи, а значит, ничего больше нет. «Взрослые люди расстаются, но продолжают любить своих детей», — кажется, так сказала мама?! А друг друга мама с папой любить перестают?! Видимо, да. Но ведь так не бывает. Нельзя просто взять и разлюбить кого-то. Бабушку, например, да пусть она хоть каждый день овсяной кашей кормит, все равно не разлюблю. Или кота Баксика, хоть он иногда промахивается мимо туалета и делает дела в мои кроссовки. Если любишь, то разлюбить нельзя. Не получится, даже если очень захотеть. Неужели они этого не понимают?!

Время тянулось медленно. Мне казалось, что прошла вечность с момента ухода родителей, а вечер никак не наступал. Я ничего не видел, но прекрасно понимал, что происходит вокруг. Лежал и слушал разговоры соседей по палате, дребезжание кастрюль в больничной столовой, шаги медсестер, вслушивался в привычные звуки привычного мира, которого для меня больше не существовало. По моей просьбе Выдря отключил звук на сотовом. Поэтому меня никто не беспокоил, хотя, думаю, родители всё же звонили.

А потом мне сняли повязки…

Когда впервые после операции открываешь глаза, вокруг все другое. Мир меняется. Нет, зрение лучше не стало. Мне по-прежнему нужны толстенные очки, но пелена спа́ла. Теперь все иначе, все другое. А еще — это очень больно. Открывать глаза после того, как долго держал их закрытыми и ничего не видел. Как много я, оказывается, не видел. Даже собственную семью. А оно вон как, никакой семьи давно уже нет. Хоть под каким углом посмотри. Я вернулся в палату и лег на кровать. Закрыл глаза. Меня должна была спасти темнота. Но, увы, ее не было. Осеннее солнце пускало в окно солнечных зайчиков. Они прыгали по палате, скакали по проходам и спинкам кроватей, забирались на тумбочки и лезли на стены. Я видел их даже с закрытыми глазами. Вокруг все было слишком ярким и солнечным и бессовестно радостным. Как можно веселиться, когда… Я снова свернулся клубочком и накрылся одеялом.

Вот бы вернуть все назад и никогда-никогда не делать операцию, не слышать разговор родителей, не замечать того, что происходит вокруг. С пеленой жить куда приятнее, спокойнее.

— Скворцов, к тебе пришли! — в палату заглянула медсестра, которая только что снимала мне повязку. Заглянула и сразу убежала. Видимо, пошла дальше превращать слепошариков, как я, в нормальных бесповязочных людей.

«Иии… Куда бы деться?» — промелькнуло в голове. Ни маму, ни папу видеть совершенно не хотелось. Только бабушку и Светку. Но сестра вряд ли приехала бы одна, а бабушка… Она старенькая, не станет же она трястись час в маршрутке, чтобы на пятнадцать минут увидеть внука. Хотя нет. Бабушка станет! Она меня любит. Не то что некоторые.

— Выдря, сбегай узнай, кто ко мне пришел, — шепнул я соседу.

Выдря оторвался от телефона и удивленно посмотрел, как я выпутываюсь из одеяльного кокона. Нужно было бежать, пока мои, если это, конечно, мама или папа, не зашли в палату. Одеяло не поддавалось, я попал ногой в пододеяльник, и, пока дергал ей, как бешеная лягушка, послышался треск. Порвал. От медсестры мне влетит.

Сашка жутко тормозил. Он все еще валялся на кровати.

— Ну, пожалуйста, — умоляюще попросил я, уже твердо стоя на ногах, точнее заталкивая их в тапки.

— Ну ок! — пожал плечами Выдря и вышел из палаты.

Я следовал за ним. Прильнул к дверному проему, один нос и макушка торчали, и смотрел, как он топает к главному сестринскому посту, затем поворачивает к выходу из отделения. На несколько секунд Сашка скрылся из виду. Тудум-тудум-тудум. Это мое сердце колотилось. Наверное, у преступников, когда они совершают что-то плохое, сердце бьется именно так: быстро-быстро. А время, наоборот, тянется медленно, словно только что купленный слайм. Я в эту минуту тоже был немного преступником.

Наконец показался Выдря. Он ткнул пальцем на дверь, потом провел себе по волосам и сделал вид, что откидывает со лба длинную прядь. Мама! Ко мне приехала мама. Все! Не отвертеться! Где бы я ни спрятался, она меня из-под земли достанет. Сашка махнул мне рукой, мол, беги, а сам повернул обратно. Ага! Решил помочь и немного задержать маму. Во Выдря! Хоть и тормоз, а соображает!

Оставаться в палате нельзя. Значит, придется выбираться в коридор и искать что-то подходящее. Я пробежал глазами по табличкам на дверях и увидел спасительное: «Туалет для персонала». Обычно он закрывался на ключ, который врачи, медсестры и санитарки носили с собой, но сейчас дверь была приотворена и оттуда лился свет. Вот это удача! И всего в пяти шагах от моей палаты.

Я выскочил в коридор, быстренько перебежал на другую сторону и на цыпочках начал красться к туалету. Не утерпел и посмотрел на дверь в отделение. Выдря что-то увлеченно рассказывал моей маме, она слушала, но скорее из вежливости, потому что все время крутила в руке телефон и пыталась уйти.

Эх! Как же я соскучился по маме. Она такая красивая стоит, хоть и сердитая немного. На Выдрю, наверное. В руке у мамы сумка-передачка. Из нее коробка с соком торчит, моим любимым, яблочным. Везла тяжести в такую даль. Вот бы она пришла сейчас, села рядом на кровать, обняла меня, обдав запахами огурцовых духов и котлет, которые она, наверное, жарила целое утром, чтобы привезти в больницу. Я бы ей все-все простил. И их развод, и обман.

Мне стало очень грустно. Но вместо того чтобы побежать маме навстречу, я юркнул в щель, плотно закрыл за собой дверь, задвинул щеколду. Зачем я им нужен, если они все равно меня не любят. И, даже если любят, могут в любой момент разлюбить, как друг друга. Зайдут как-нибудь утром ко мне в комнату и скажут: «Все, Данил, ты теперь будешь жить отдельно, мы с тобой разводимся. Извини, у взрослых так бывает». Я представил себе эту сцену — в глазах защипало. Так и не понял, от слез или из-за недавней операции. А потом вдруг подумал про Светку. С ней же тоже может такое случиться. Ну, что родители ее разлюбят. И все вокруг перестанут друг друга любить. Мне представился лиловый шар. Вот он, большой, сверкающий, катится по нашей квартире и распространяет вирус злобы. Или, скорее, нелюбви. Родители уже заразились, скоро он и до нас доберется.

В коридоре послышались суетливые шаги. Топ-топ-топ в одну сторону, топ-топ-топ в другую. Потом голоса. Еще шаги. Их стало больше, будто человек пять одновременно бегали взад и вперед, дверьми хлопали. Ищут! Может, выйти, а то мама переживает?! Сейчас всю больницу поставит на уши. Только я к щеколде прикоснулся, чтобы открыть, как с обратной стороны кто-то ключами бренчать начал, сует их в замочную скважину, крутит, а дверь не поддается. Меня прям холодный пот прошиб. Нет, буду сидеть до конца. Сейчас все увидят, что я в туалет для врачей пробрался, еще и от них влетит, не только от мамы. Много-много минут прошло, а по коридору хождения так и не прекратились. У меня рука уже затекла, так крепко за ручку держался. И запахи эти… туалетные. Фу! Надышался на всю жизнь. Нужно выходить. Но как?!

Но тут меня осенило: «А чего я боюсь? Врачам можно сказать, что я сослепу перепутал таблички. А мама… Мама сама виновата. Я не просил их разводиться, не просил меня обманывать. Не просил! Если у меня нет больше семьи, значит, и воспитывать они меня больше не могут. Захочу — буду сидеть здесь. Захочу — выйду и не стану с ней разговаривать».

Так я и сделал! Как только голоса и топот переместились в другой конец коридора, отодвинул щеколду и быстро, не смотря по сторонам, прошел в палату. Макс и Выдря были на месте. При виде меня лица у обоих вытянулись. Я юркнул под одеяло и замер. Решимость как ветром сдуло, а по спине забегали мурашки, как от холода. Сейчас она придет! Сейчас она меня заметит! Сейчас…

— Он здесь! — прозвенел голос медсестры, и я услышал быстрое топ-топ-топ. Мама влетела в палату вихрем. Остановилась около моей кровати, замерла, а потом прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Я старался не смотреть на нее, упорно наматывал на голову одеяло, но взгляд почему-то все время возвращался к маминой фигуре. Мне так хотелось обнять маму. Ну, пожалуйста, скажи, что это неправда, сядь рядом, чтобы я мог крепко-крепко прижаться к тебе и слушать, как в груди рождаются слова.

Но мама так посмотрела на меня… Увильнуть, закрыться я не успел. Она уже не плакала, но ее лицо… опухшее, с фиолетовыми кругами под глазами…

— Я рада, что ты нашелся, — сдавленно проговорила мама, подняла сумку и вышла из палаты.

А я остался. И ничего ей не сказал. Но и она тоже… ни-че-го. Наверное, она действительно меня разлюбила. Как папу!

— А чего ты от мамы сбежал? — спросил вдруг Выдря. — Обиделся на что-то?

Я молчал. Не поймет он. У него-то родители нормальные, не то что мои, не разводятся. Я видел, когда они приходили. Смеются, Выдрю своего обнимают, сладости ему суют. И друг с другом спокойно разговаривают. Как ему мои проблемы понять?!

— Ну и ладно, — ответил Сашка.

А Макс ничего не спросил. Посмотрел так… с жалостью, что ли… и спать лег. И мы с Выдрей тоже спать легли. Меньше всего мне хотелось объяснять им свой поступок. Уснуть я не мог долго. Ворочался, перекатывался с боку на бок, и сон потом приснился нехороший. Не помню какой, но проснулся я от собственного крика.

— А у меня сестра младшая скоро будет! — поделился на следующий день за завтраком Выдря. Сидим все вместе в столовой, а он тут на тебе — новость!

— Хочешь? — спросил Максим, засовывая в рот ложку с кашей.

— Угу, — ответил Выдря. Он уже успел откусить приличный кусок хлеба и поэтому ничего ответить больше не мог.

— И а бы ател! — пробулькал Максим, потом проглотил суп и сказал: — Только брата! Сестра — это бе… У меня их три. Неинтересно.

— Младшая еще ничего, наверное, — ответил я, — а вот старшая, как у меня…

Чтобы передать весь ужас своего положения, я глаза закатил. Мальчишки понимающе закивали. Мол, поддерживаем. Только Сережа из соседней палаты, которого сегодня почему-то посадили за наш столик, не кивал. Он чай допил, стакан пустой с шумом поставил и так решительно сказал:

— А я свою люблю. Сестра у меня самая лучшая.

Тут мне как-то неловко стало. Получается, что я Светку не люблю?! Ерунда. Очень даже люблю. Только сказать об этом стесняюсь. А Сережа — нет, смелый, даже завидно. Но вот я ляпнул уже, что старшая сестра — это о-го-го как плохо, как теперь выпутываться?!

— Ну… моя тоже ничего. Веселая и добрая, — промямлил я, а сам понимаю: неубедительно это звучит. И уши покраснели. Все-таки сестра у меня теперь самый близкий человек. После бабушки, конечно. Нехорошо о ней так говорить. Сегодня, открыв глаза, я твердо решил не думать о родителях, а попробовать заняться важными делами.

В больнице их хватает. Например, пока все истории Выдри и Макса переслушаешь и свои расскажешь… Язык устанет. И уши. А если еще в соседние палаты ходить, то вообще… Одно обидно, что медсестры этого не понимают, особенно наша «фиолетовая бабушка» — постовая сестра, с которой я познакомился в день приезда в больницу. Она ничего вроде, но ругается постоянно, стоит только прошмыгнуть рядом с Сережиной дверью или заглянуть к девчонкам. У них палата рядом с туалетом. Очень удобно, между прочим. Идешь по коридору вроде как по делам, а сам смотришь, что они там делают. Мы с Выдрей и Максом даже соревнования устраивали, кто больше раз в палату к девчонкам заглянет, тот и выиграет. У Макса два раза получилось, у Выдри и у меня — ни одного. Это потому, что мы вместе пошли. Нас «бабушка» застукала и обратно отправила. Да мы и не сильно расстроились, весь день страшилки рассказывали, потом Макс с Сашкой убежали «капаться», а я один в палате остался. И именно в этот момент мне Светка позвонила. До этого мама, папа и бабушка весь день названивали и сообщения писали. Я на беззвучный поставил, чтобы слышно не было. А тут Светка… Ну я и взял трубку.

— Привет, братишка, — говорит.

Я говорю:

— Ага. Привет.

— Как твои глаза? Видят?

Я кивнул. Светка, наверное, это как-то через трубку поняла, потому что продолжила:

— А мои лучше бы всего этого не видели…

Она помолчала, вздохнула.

— Дань, ты же знаешь все, да?

— Угу.

Светка зашмыгала носом, вот-вот разревется.

— Хорошо, что ты в больнице. Дома кошмар. Мама все время плачет. Они с бабушкой ругаются постоянно. И папа… Он приходил, вещи забирал.

Светка рыдала в трубку. Я молчал, глаза сами по себе стали мокрыми, а потом… потом мне стало так обидно, что не выдержал:

— И пусть уходит. Совсем! Я ждал папу. Я думал, он уехал, он вернется и все будет как раньше. Я его так долго не видел. Он наврал про поезд, понимаешь, он все наврал. Он не хотел приезжать, он не хотел нас видеть. Вот бы и жил себе в этом другом городе. Зачем он приехал?!

— Даня, — Светка говорила еле слышно, — папа никуда не уезжал. Это нам так сказали. Они с мамой поругались, и папа снял квартиру в соседнем районе. Я его видела, Даня. Он приходил ко мне. Мама тогда узнала, и мы с ней поругались. А потом… Помнишь, когда я пропускала школу? Я встречалась с папой.

— Ты с папой? Ты!

Я не мог поверить в это. Нет! У нас же был секрет. Один на двоих, мой и Светкин! Мы же были командой! Оказывается, секрет этот был не мой, а от меня. Это был секрет против меня. Значит, она тоже меня обманывала все время.

— Даня! Даня! Ну прости, Даня. У тебя операция… Я не хотела расстраивать. И папа просил. Даня!

Светка что-то кричала в трубку, я не слушал, нажал на отмену вызова.

Они всё знали, а я не знал. Они все обманывали! Папа виделся со Светкой, а я? На меня он не приходил посмотреть?! Хоть издалека, хоть чуточку, хоть один раз…

В палату заглянул Сережа.

— Даня, к тебе папа приехал. У входа в отделение ждет.

Папа! Только не сейчас!

Я выглянул в коридор, пробежался взглядом по дверям кабинетов и тут же нашел что искал. Сестринская! Вряд ли там кто-то есть. Обычно медсестры собирались в этой комнате утром во время пересменки или под вечер, когда особых дел уже не было, чай попить. Мы иногда слышали, как звенели чашки.

В конце коридора показался Макс — вырулил из туалета, «закапался» уже, наверное. Он видел, как я шмыгнул в коридор, приоткрыл дверь в сестринскую, чтобы убедиться, что там никого нет, и юркнул внутрь. В кабинете действительно было пусто. Кое-где лежали вещи сотрудников, на столе — пара чашек и конфеты. Мне стало неуютно, будто я проник в чужую квартиру. Это тебе не в туалете сидеть. Нужно было выбираться. Но папа! Мне совершенно не хотелось его видеть, особенно после слов Светки.

Я выскочил из сестринской и практически столкнулся с Максом.

— Аккуратнее будь! — проворчал он. А потом хитро улыбнулся и показал на дверь: — А ты чего тут? Опять от своих прячешься?

Я кивнул. И тут мне в голову пришла гениальная идея.

— Макс, там мой папа в коридоре. Выйди скажи, что я на процедурах. И чтобы не ждал. Я на весь день!

— Ага! Так он и поверит.

— Не поверит, и ладно. Все равно, пусть уезжает. Не хочу никого видеть, — ответил я.

Макс пожал плечами:

— Твое дело. Скажу. Мне-то что.

Он ушел, а я вернулся в палату и стал ждать. Уже и Выдря появился, вернулся с процедур и стал собирать вещи (завтра у него намечалась выписка), и аудиосказка закончилась, и где-то далеко в коридоре зычный голос медсестры объявил о начале тихого часа, а Макса все не было. Мы с Выдрей уже лежали в кроватях, когда в дверях появился довольный Макс. Он тащил пакеты с передачкой.

— Ну как? — тут же спросил я.

— Папа приезжал, навез кучу всего, — просиял сосед.

— А что сказал? — я волновался. Мне казалось, что папа будет ругаться, а Макс вон какой счастливый. Странно это. Да и вообще, мой же папа, а Макс с ним так долго болтал да еще пакет к своей койке понес, уселся и начал вкусности на тумбочку выкладывать, как будто это ему принесли.

— Он в рейсе был, только вернулся и сразу сюда. А еще близняшки, Вика с Ликой, сильно заболели, поэтому мама не могла приехать. А папа в день операции был здесь. Только поздно очень, как раз после работы заскочил, но его не пустили. А позвонить — никак. У меня телефона же нет. Я его летом посеял где-то на стройке, когда с пацанами шалаш делали.

Я ничего не понял.

— Какие Лики-Вики? Нет у нас таких. И папа мой ни в какие рейсы не ходит.

— Ну это твой не ходит, а мой ходит, — засмеялся Макс.

— А твой при чем? Мой же приезжал?!

— Ага, — кивнул сосед, протягивая Выдре пригоршню мармеладных мишек. — Сначала твой, потом мой. Я твоему сказал, что ты просил, и он ушел.

— И он ничего не передал? — спросил я.

— Неа, — отозвался Макс. — Мармеладки будешь?

Я мотнул головой. Вон какой у Макса отец хороший. И у Выдри тоже. После рейса в больницу бегут, сладости покупают. Мне почему-то стало грустно, что папа вот так быстро сдался. Не ждал, даже не искал меня, как мама. И передачку не оставил. Вот, значит, как хотел меня увидеть. Конечно! Поэтому-то он только со Светкой тайком и встречался. Я ему не нужен. Ни ему, ни маме, и Светка тоже меня обманула.

— Ты чего расстроился? Держи, — окликнул тут Макс и что-то бросил в мою сторону. Я, не глядя, поймал. В руках у меня был фиолетовый мячик-попрыгунчик. Такие продаются в автоматах в обмен на десятирублевые монетки. Бьешь мяч об пол или стену — он отскакивает высоко и далеко. Я их когда-то коллекционировал. Дома до сих пор хранится полная банка похожих попрыгунчиков. А тут фиолетовый… почти лиловый. После книги Булычева он для меня — цвет раздора. Я сунул мячик под подушку.

Если тихонько проскользнуть мимо сестринской, спуститься по лестнице в подвал, забрать из гардероба куртку с ботинками и выйти через черный ход, то к утру можно добраться до остановки. Я помню, где она. И даже автобус знаю. Мы с мамой как раз выходили из нашего междугороднего, когда приехали сюда, а на противоположной стороне дороги, от будки с буквой «А», отъезжал длинный синий пазик.

— В Терехово поехал, — мечтательно сказала тогда мама. — Я в детстве часто в этой деревне бывала, у школьной подружки бабушка там жила.

Терехово! Вот именно туда я и решил сейчас отправиться. Если мама говорит, что там хорошо, значит, так и есть. Деньги на проезд у меня имеются — в куртке лежат. Я их из копилки взял перед тем, как в больницу ехать, хотел за проезд сам заплатить, но мама не позволила. Сказала, что еще пригодятся. Как будто знала. Там и на билет, и на еду хватит. Как до места доберусь, выберу себе большое крепкое дерево и сделаю дом. Домик на дереве! Мечта! Макс рассказывал, что его сколотить нетрудно, были бы ветки подходящие. Потом заведу кур, чтобы яичница каждое утро была, и собаку, которая станет меня и кур охранять. Для них придется конуру и сарай делать внизу, под деревом. К себе же не возьмешь, свалятся. А чтобы не замерзли, подстелю пижмятину с мячами. Штаны — курицам, футболка — собаке. Мне все равно она не нравится, а им тепло будет. Да и другой одежды у меня полно, сумка вон не закрывается. Вжик! Никак! Вжик! Не поддается! Только шум от этого замка.

— Тыдря! Ты чего там делаешь? — это шептал Сашка.

Ну вот! Разбудил на свою голову.

— Ухожу! — так же тихо ответил я. Вжик! Молния на сумке неожиданно поддалась. Я взвалил поклажу на плечо, взял с тумбочки очки и сотовый и направился к двери. Но тут выход мне загородил взъерошенный Выдря.

— Куда собрался-то? Домой, что ли, не терпится? Выписка через два дня всего!

— Вот именно, что через два! Мне раньше уйти надо.

Выдря непонимающе хлопал глазами.

— Случилось что-то у твоих? Завтра попросись. Может, выпишут. А лучше, чтобы родители позвонили врачу. Тогда он точно отпустит.

Я попробовал обойти Выдрю, но сосед не пускал. Да еще эта сумка… никак не хотела проходить в проем, цеплялась за косяк, а в ней ужасно громко звякали ложка с кружкой.

— Ты не понимаешь! Надо мне! Не домой! Просто…

— Ночью?

Настойчивость Выдри начинала злить. Я кивнул и предпринял новую попытку протиснуться в щель между соседом и дверным косяком. Но тот не пускал.

— Не пойдешь, пока все не расскажешь! Это из-за родителей? Ты несколько дней от них прячешься.

Ну вот что за Выдря! Что за человек! Надо же ему влезть!

— Ты не поймешь! — огрызнулся я. — У тебя же все хорошо! Твои же родители не разводятся и не врут про убежавшие поезда и тайные встречи с сестрой.

И тут Выдря заржал! Не засмеялся даже, а заржал как конь. Гы-гы-гы! Будто в этом было что-то веселое. Даже Макс, который всегда спал как убитый, пушкой не разбудишь, заворочался в постели и что-то промычал сквозь сон. Ох уж этот Сашка! Зря я ему рассказал. Знал же, что не поймет.

— Тихо ты! Чего смеешься?!

— И ты из-за этого сбежать собрался? Ну и дурак!

Вот это был повод подраться. За такие слова Выдря обязан был ответить. Я замахнулся, но тут сумка соскользнула с плеча, потянула вниз, и я весь как бы потянулся за ней. Вместо удара получился какой-то жалкий тычок в бок, а сумка с грохотом упала на пол. Где-то неподалеку от нашей палаты распахнулась дверь.

— Ложись! — крикнул мне Выдря, и мы помчались к своим кроватям.

Сумку-предательницу я машинально загнал ногой за тумбочку. Времени хватило, только чтобы улечься, накрыться одеялом и закрыть глаза. Я даже тапки не снял.

В палату заглянула сонная медсестра, повертела головой из стороны в сторону, зевнула и пошла обратно. Досыпать.

Мы еще несколько минут полежали молча, потом я сказал:

— Сам дурак! Всю операцию сорвал. Выпишут тебя завтра, тогда и сбегу.

Выдря высунул нос из-под одеяла. Из коридора в палату проникал мягкий приглушенный свет, он падал как раз на кровать соседа, поэтому я мог видеть его лицо. Точнее, очертания, ведь очки до сих пор держал в руке. Сосед улыбнулся:

— А зачем?

— Надо так! Они меня обманывали, говорили, что папа в командировку уехал, что скоро вернется, а сами знали, что это не так. И Светка, моя сестра, с ним виделась. И мама с бабушкой молчали. А потом оказалось, что они развелись и не любят друг друга. И нас не любят. Нет, не нас! Только меня! Со мной-то папа не встречался, не приходил к школе, только к Светке. Ему все равно. И маме все равно. И тебе тоже, чего прикидываешься?! Какая разница, сбегу я или нет. Тебя завтра вся семья Выдрей встречать будет, радоваться. У тебя же родители не разводятся!

Я выдохнул. А Сашка опять улыбнулся:

— Ага. Потому что давно развелись.

— Чего? — я не верил ушам. Не может такого быть.

— Того. Мои два года назад развелись. У мамы теперь новый муж — дядя Игорь, папа один живет. Я к нему часто приезжаю.

— А как же… сестра? Ты говорил, что у тебя скоро сестра родится?

— Ну да. У мамы и дяди Игоря. Он мне нравится, веселый, в походы меня часто берет, на лыжах кататься. С папой, конечно, жить лучше, он же папа, но и так тоже неплохо.

— И они тебя все любят? — я не мог поверить, что так бывает. Наверное, Выдря придумал все, чтобы меня поддержать.

— Еще как любят! Не, сначала мне тоже обидно было, но потом привык. Это же ничего страшного, что развод, так тоже жить можно. Мама и папа рядом, не ругаются, как раньше. Красота!

«Да уж, красота!» — подумал я и отвернулся.

В ту ночь мне снился туман. Серой пеленой он окутывал деревню под названием Терехово. Я никогда там не бывал, но во сне точно знал, что это она. По улице, тренькая звонком, ехал на велосипеде Выдря, перед ним бежал Макс и освещал дорогу хрустальным глазом. Во сне глаз у него действительно светился — мерцал холодным бледным светом предоперационной палаты. Я следовал за ними. Деревня заканчивалась, сквозь марево виднелся лес: острые макушки выныривали из тумана, словно из дымовой завесы, и тоже казались серо-черными, будто обугленными. Мальчишки остановились возле огромного дерева и внезапно скрылись из виду, будто растворились или их засосало в туман. Сверху меня кто-то окликнул. Я поднял голову — на ветках висел плохо сколоченный домик, похожий на собачью конуру. Из него выглядывали лохматый пес и пестрая курица.

«Красота! — хором заверещали они, увидев меня. — Красота, Даня! Красота!»

«Красота!» — повторил я вслед за ними и проснулся.

Утро еще не наступило, но в отделении было неспокойно. Где-то горела лампа, и ее отсвет проникал в палату, нарушая царивший в ней полумрак. Спросонья коридорные шорохи показались мне непривычно громкими и пугающими. И немного таинственными! Суетились, взволнованно шептались и переругивались медсестры, хлопали дверьми соседней девчачьей палаты. А потом вдруг громыхнули колеса каталки и гулко покатились по линолеуму. Кто-то жалобно закричал: «Мама». Потом еще и еще. Все надрывней и настойчивей. Послышался плач. Девчонка ревела тихо, сдавленно, будто зажав рот ладонью, поэтому можно было различить второй голос, мягкий, обволакивающий, но слегка дрожащий. Он неотрывно следовал за первым. Я узнал его. Так разговаривала мама, когда я попадал в беду. Да это и была мама. Но не моя, не со мной, не рядом…

Я затаил дыхание. Лежал и слушал… Долго-долго просто лежал и слушал. Медсестры уже разошлись, в коридоре погас свет и все смолкло, а ласковый голос в соседней палате все нашептывал что-то доброе.

На следующий день Выдрю выписали из больницы. Я остался. Валялся на кровати, бродил по коридорам, жевал кашу в столовой, слушал аудио-сказки, смотрел в окно, катая по подоконнику мячик-попрыгун, а ночью… не сбежал.

Когда спустя день наша постовая «бабушка» сказала, что выписка готова и за мной приехали, я попрощался с Максом, закинул на плечо сумку и направился к выходу из отделения. Сердце колотилось бешено, но бежать было некуда. Да и зачем? Может, прав Выдря и мне стоило попытаться?! У него же получилось.

Они меня ждали. Красивые, нарядные: мама с букетом цветов, папа с коробкой, в которой, судя по цветастой картинке, лежал новенький набор лего. Светка, как всегда, держала в руках телефон. Не хватало бабушки и Бакса. Наверняка они ждут дома с тортиком. Я стоял за дверью и смотрел на свою семью, слушал, о чем они говорят. Казалось, что эта тонкая деревянная перегородка, которая нас разделяет, мой последний шанс что-то изменить.

— Представляешь, он прятался от меня в туалете! — вздохнула мама.

— Ерунда! От меня скрывался в какой-то кладовке, — усмехнулся папа.

Светка рассмеялась:

— Во Данька дает! И где он такие места находит? Если бы я пришла, под матрас зарылся бы?

Папа гоготнул ей в ответ. Через секунду не выдержала мама. Я стоял и слушал, как они смеются. Дружно, все втроем. Если смеются, значит, до сих пор любят друг друга, подумал я. Ведь когда любишь, так хорошо смеяться вместе. Я набрал побольше воздуха и шагнул из своего укрытия.

— Я таких мест много знаю!

И тут они накинулись на меня, как мухи на варенье. Обнимали и подбадривали. Папа жал руку, Светка чмокнула в щеку. Мама опять плакала, правда, при этом не забывала улыбаться. А я улыбался в ответ. Потом взял ее за руку и папу тоже, и мы так пошли по больничному коридору. Мне было совсем не стыдно, что меня ведут за ручку. Было здорово, как в детстве. Потом мы долго ехали в наш город. Папа всю дорогу рассказывал какие-то смешные истории, мама описывала приключения Бакса, Светка кивала и поддакивала, и мы все смеялись. И было все как всегда. Почти как всегда. Папа высадил нас около дома, помог занести вещи и уехал. Мы со Светкой вышли его провожать. Стояли около подъезда и смотрели, как машина скрывается за поворотом. У меня вдруг заслезились глаза. Наверняка от яркого света. За то время, пока я лежал в больнице, осень стала зябкой, промозглой, но солнца было еще много. Оно отражалось от белого снега и слепило глаза, лезло так, что я начал плакать. Я знал, что увижу папу совсем скоро, что он всегда будет с нами, но почему-то все равно плакал. Солнце… Это только солнце.

— Даня, пойдем.

Светка небольно ткнула кулаком в плечо, потом натянула мне на ухо шапку. Она всегда как-то странно выражала свое участие, но я понял. Ей было так же, как и мне. Впервые, наверное, нам было с ней одинаково. Папина машина давно уехала, а я все смотрел вслед. Вдруг вернется?! Руки замерзли, я сунул их в карманы куртки. В правом на дне лежал фиолетовый мячик-попрыгунчик, подаренный Максом. Мой личный лиловый шар! Я крепко сжал его. Резина была холодной и довольно твердой, не раздавишь. Поэтому я размахнулся и запулил мяч далеко-далеко, куда-то в сторону дороги, за тот поворот, который унес папину машину. Больше он мне не был нужен. Я поправил шапку и поспешил за сестрой. Домой. Там меня ждали.