Холодно, боже мой, как же все-таки холодно – как мы вообще здесь живем, на этой планете, в этом узком, совершенно несвойственном природе интервале температур? Ширина нашей зоны комфорта – жалкая пара десятков градусов, градус вправо, градус влево – и все: либо глобальное потепление, либо новый ледниковый период.
Я проснулся в одиночестве, Жанны не было, и я понятия не имел, куда она делась. Зато в голове, в качестве сомнительной необязательной компенсации отчетливо слышались какие-то голоса, а когда они время от времени замолкали, я чуть ли не физически ощущал внутри чье-то присутствие. Я даже несколько раз с силой тряхнул головой, но этим лишь раззадорил поселившегося во мне наблюдателя, а потому решил сосредоточиться на том, на что в состоянии был еще повлиять, – согреться, мне нужно было согреться. Но для начала хорошо бы измерить температуру.
Поиски термометра неожиданно отняли у меня много времени и почти все силы – я знал, что он где-то в квартире, но это мое знание было чересчур абстрактным, так что я бродил как сомнамбула из комнаты в комнату, из спальни в ванную, из прихожей в гостиную, словно многократное посещение одних и тех же мест действительно могло мне помочь. А вообще, это даже в чем-то забавно – когда внутри твоей головы есть что-то еще, что-то тебе не принадлежащее. Ощущаешь себя немного матрешкой – это новое, поселившееся в тебе нечто не прилегает к твоим мыслям вплотную и при ходьбе тихонько постукивает об изнанку черепа, шизоидным метрономом отсчитывая сделанные по квартире шаги – тум, тум, тум, тум…
Время шло, градусник все не находился, и когда я в очередной раз проходил мимо спальни, из-за неплотно прикрытой двери до меня вдруг донеслись какие-то голоса. Я остановился: ни один из голосов не принадлежал Жанне. Пару мгновений я оторопело размышлял, стоит ли мне входить, но потом все-таки сделал неуверенный шаг, осторожно приоткрыл дверь…
И очутился в кабинете Хуторянского.
Художественный руководитель театра сидел в своем массивном кожаном кресле и удивительным образом казался гостем в собственном кабинете. Он затравленно и подобострастно и вместе с тем с какой-то слезливой стариковской нежностью смотрел на диван у окна, на котором, подогнув под себя ноги, полусидела-полулежала Оксана Кочубеева. Она была в светло-желтом платье в горошек, чересчур коротком и чересчур призывном, правда без капли вульгарности. В руках Оксана держала пухлую, прошитую по левому краю стопку листов бумаги и не торопясь дочитывала последние страницы.
– Хорошая пьеса, – осторожно проговорил худрук, когда Оксана закончила читать и отложила рукопись в сторону.
– Да, хорошая, – без энтузиазма согласилась Оксана. – Только не говори, что ты собираешься ее ставить.
Хуторянский встретился взглядом с Кочубеевой. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, но в конце концов худрук сломался, отвел глаза и полез в стол за бутылкой коньяка, намереваясь скрасить им свое очевидное мини-поражение. Но Оксана покачала светловолосой головой, и бутылка тотчас исчезла со стола.
– Костя, ты же сам видишь – пьеса написана под Кристину. Или у тебя в труппе полно бывших балерин? Посмотри, ведь это практически мюзикл, главная героиня там танцует с самой первой сцены, как только у нее внутри начинает играть музыка.
Хуторянский побагровел, словно раскусил секретную ампулу с краской, – от шеи, через двойной подбородок и обвисшие дряблые щеки к прогрессирующим залысинам. Типичная реакция то ли пойманного с поличным, то ли неожиданно столкнувшегося лицом к лицу со своей совестью.
– И не нужно на меня так смотреть. Сам знаешь, у Никиты легкая рука. У «Журавлева в небе» была номинация на «Золотую маску». И у «Музыки» тоже обязательно будет. Поэтому я не хочу отдавать его новую пьесу какой-то там Кристине.
– Оксаночка, – худрук подал наконец голос, и этот голос заметно дрожал, – но ведь невозможно разбрасываться такими пьесами. Ну? Давай попробуем что-нибудь сделать. Давай перепишем ее под тебя. Попросим Никиту уменьшить количество танцев…
– Костя, а ты ничего не забыл, нет? – Оксана покачала красивой головой. – Да у меня к премьере уже такого размера живот будет, что я не то что танцевать, я вообще на сцене только сидеть смогу.
В кабинете наступила тишина. Последний аргумент Оксаны, очевидно, весил больше, чем Хуторянский мог унести – все-таки возраст давал о себе знать.
– И вообще, – наконец проговорила Оксана примирительно, – может, пора отдохнуть немного от современных пьес? Ты уже давно из классики ничего не ставил. Вон хоть того же «Пигмалиона»…
Она кивнула на увешанную старыми афишами стену, и Хуторянский проследил за ее взглядом. Я последовал его примеру и повернул голову к афише, на которую указала ведущая актриса театра.
На выцветшем плакате помимо названия спектакля и фамилии режиссера-постановщика были фотографии исполнителей главных ролей – мужчины и женщины. Не успел я еще толком рассмотреть изображение актрисы, как неведомая сила внутри меня очнулась и заставила сосредоточиться на фотографии мужчины. Короткие светлые волосы, ямочка на подбородке и слегка удивленное выражение лица – левая бровь у мужчины была немного выше правой. Я опустил глаза и прочитал: Юрий Гайдук, и в тот же миг почувствовал, как глубоко во мне словно сдвинулись какие-то пласты, пришли в движение тектонические плиты, глаза защипало и к горлу подступил шершавый комок.
– Нет, Оксан. Какой же «Пигмалион» без Гайдука, что ты? Мы его уже больше двадцати лет не ставили. С тех самых пор, как Юра в Москву перебрался. Так и не сумев отогреть свою Снежную королеву.
Оксана ничего не ответила, а я вдруг понял: еще немного и сторонний наблюдатель в моей голове расплачется. И расплачется он от радости. Я сделал над собой усилие и подавил уже проступившие на ресницах чужие слезы.
– Ну не знаю, – наконец пожала плечами Оксана. – Тогда что-нибудь другое, не «Пигмалиона», это я так, к примеру сказала. В общем, что угодно, только не «Музыку».
В кабинете опять наступила тишина.
– Оксаночка…
– Ну что? Что – Оксаночка?
– Но что же я скажу Никите? – Хуторянский теперь чуть ли не блеял, жалобно и совершенно потерянно. – Ведь у него будет травма.
На этих его словах Оксана резко поднялась с дивана – мелькнули голые коленки – и вплотную подошла к сидящему в кресле режиссеру. Она плавным выверенным движением руки распустила длинные светлые волосы, тотчас скрывшие ее шею и округлые плечи. Затем опустилась на колени между ног худрука, положила полную ладонь ему на ширинку и сказала:
– Уверена, ты что-нибудь придумаешь. Ты же у нас специалист по работе с молодежью.
Не скрою, я бы, наверное, задержался еще немного в кабинете Хуторянского, просто так, из чистого любопытства, но мое тело против воли развернулось к двери, я взялся за ручку и оказался в прихожей. И тотчас вспомнил, где видел в последний раз термометр. Я дошел до кухни и обнаружил на каменной столешнице безуспешно разыскиваемый целое утро прибор. Которым тотчас и воспользовался. Тридцать два градуса Цельсия.
Ну что же, тридцать два так тридцать два.
Я собрал все одеяла, что были в квартире, сложил их на диване в гостиной и залез в самый центр получившейся многослойной берлоги. То, что называлось заумным словом «пассивное согревание», имело на самом деле очень простую цель – нужно было полностью изолировать тело, дать ему возможность самому себя отогреть. А для этого все методы хороши. И все материалы: овечья и верблюжья шерсть, бамбуковое волокно, синтепон, хлопок и пух, комфорель, холлофайбер, микрофибра, силиконизированный полиэфир… Главное, закутать себя как можно плотнее и обязательно укрыть шею и голову.
Я провел под одеялами целый час, может больше, все надеялся, что тело одумается и все-таки включит нутряное тепло – дрожи не было, но и согреться не удавалось, словно кровь в венах стала патокой, несговорчивой и густой. Ну а какая терморегуляция без жидкого теплоносителя, верно? Содрогаясь от жуткого холода, я вылез из-под одеял, дошел до кухни, достал из холодильника несколько бутылок с минералкой и соком, вылил содержимое в раковину, наполнил бутылки горячей водой. Вновь залез под ворох одеял и подушек, на этот раз обложившись со всех сторон самодельным водным теплом.
Тридцать два градуса, без перемен.
Так, хорошо, нужно сосредоточиться и немного подумать – даром, что ли, нас теперь двое у меня в голове? Где-то здесь, в недрах просторной и такой неуютной сейчас квартиры (ну кто, скажите, оформляет свое жилище в виде дрейфующего к Северному полюсу ледника?) должен находиться подарок одного из клиентов «Цельсиуса», мелкорозничного и позабытого, словно прошлая жизнь. После получасовых поисков одеяло с электрическим подогревом отыскалось на балконе, я включил его в сеть и накрылся им с головой. И практически сразу нагревательные элементы внутри плотной ткани очнулись, наполнили стеганую изнанку напористым сухим теплом. А я вдруг успокоился и с облегчением выдохнул – гениально (странное слово, и как будто совсем не мое)…
Я не помню, сколько времени провел под электрическим одеялом, знаю только, что умудрился даже ненадолго заснуть. А когда очнулся, все тело было словно из камня – оно окоченело, застыло, им было не пошевелить. Я нащупал термометр, зажал его в деревянных негнущихся пальцах и со второй попытки измерил себе температуру.
Тридцать два градуса.
Словно имбецил, случайно узнавший о существовании двузначных чисел, я пялился на показания прибора и ничего не понимал. И не я один – тот, кто с недавних пор поселился внутри моей головы, тоже был по-настоящему сбит с толку. Нет, правда, как такое возможно, куда же девается подводимое к телу тепло? А как же термодинамика, закон сохранения – у меня диплом Политеха, я не совсем идиот. Я еще раз засунул термометр под мышку, еще раз убедился в незыблемости новой константы.
Тридцать два градуса.
Градуса Цельсия.
Точно: мне нужно поговорить с кем-нибудь в «Цельсиусе», там всё знают про отопление и теплообмен.
Я с трудом поднялся, отыскал телефон, онемевшими подушечками пальцев отыскал в смартфоне номер отдела продаж.
– Але, это компания «Цельсиус»?
Я дождался утвердительного ответа на том конце провода и, путаясь в неповоротливых, застывающих прямо на языке словах, заговорил:
– Мне очень холодно. Я замерзаю. Мне нужно подвести подогрев к ногам, лучше всего водяной, у него самая высокая теплоемкость. Нужно поставить солнечные батареи в черепную коробку, по пластине на каждое полушарие. Нужно обмотать тело… Але? Але, меня слышно? Але?
Я в изнеможении замолчал, из последних сил вслушиваясь в трубку, но вместо слов меня накрыл чудовищный скрежет и свист. Он постепенно разрастался, перемещаясь по шкале к неразличимо высоким частотам, и это неожиданно сдвинуло с места то, что с утра сидело в моей голове. Я почувствовал тошноту и сильное головокружение, ощутил странную легкость в руках и ногах и вдруг понял – еще пара мгновений, и чужое сознание покинет меня.
И еще вспомнил – у меня уже неделю задержка.