Мы провожали кортеж глазами, пока он не скрылся в туманном лесу. Вскоре стихли и топот копыт, и стук колес – воцарилась ночная тишина.

Ничего не напоминало о происшествии, за исключением самой юной леди, которая как раз открыла глаза. Я не могла разглядеть ее лица, но видела, что она подняла голову, растерянно озираясь. Раздался ее нежный жалобный голос:

– А где мамочка?

Наша милая мадам Перродон ласково отвечала ей, заверяя, что все будет хорошо.

– Где я? Что это за место? – вопрошала девушка. – Я не вижу экипажа и Матску. Где она?

Мадам, как могла, отвечала на все вопросы. Постепенно девушка вспомнила о несчастном случае, обрадовалась, что никто из экипажа и сопровождающих не пострадал. Услышав, что мама оставила ее здесь до своего возвращения на три месяца, она заплакала.

Я хотела подойти к ней с утешениями, но мадемуазель де Лафонтен положила руку на мое плечо:

– Погодите, ей по силам общаться только с одним человеком. Для нее даже легкое волнение сейчас чрезмерно.

Оставив нашу гостью заботам мадам Перродон, я решила, что, как только девушку уложат в постель, я поднимусь к ней повидаться.

Тем временем отец послал верхового слугу за доктором, жившим в двух лигах от нас. Для юной леди приготовили комнату.

Незнакомка поднялась, опираясь на руку мадам Перродон, медленно перешла через подвесной мост и вошла в ворота замка. Слуги, ожидавшие в зале, проводили ее в спальню.

Мы расположились в гостиной, длинной комнате с четырьмя окнами, выходившими на ров и подвесной мост. За ними открывался лесной пейзаж, который я уже описывала.

Гостиная была обставлена старинной мебелью из резного дуба с массивными шкафами и креслами, обтянутыми пунцовым утрехтским бархатом. Стены украшали гобелены в больших золотых рамах. Героев в причудливых старинных костюмах изобразили в полный рост в сценах охоты и пиров. Тем не менее комната не выглядела слишком торжественной и потому была весьма уютной. Обычно мы пили здесь чай, поскольку из патриотических чувств отец настаивал, чтобы национальный напиток наряду с шоколадом и кофе регулярно присутствовал на столе.

Итак, мы зажгли свечи и принялись обсуждать случившееся. Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен разделили наше общество. Юная незнакомка едва добралась до постели и немедля провалилась в крепкий сон. Дамы оставили ее под присмотром служанки.

– Как вам наша гостья? – спросила я, как только мадам Перродон вошла в гостиную. – Расскажите мне о ней.

– Невероятно милая девушка, – ответила мадам, – прелестнейшее создание из всех, кого мне доводилось видеть. Она примерно вашего возраста, нежная и милая.

– Настоящая красавица, – подхватила мадемуазель, которая на минутку заглядывала в комнату незнакомки.

– А какой прелестный голосок! – добавила мадам Перродон.

– Заметили ли вы еще одну женщину в экипаже? – спросила мадемуазель. – Она так и не вышла, даже когда карету ставили на колеса. Только из окна выглядывала.

– Мы никого не видели.

Мадемуазель описала отвратительного вида чернокожую женщину, на голове которой было что-то вроде цветастого тюрбана. Она глазела из окна кареты, кивала, ухмылялась, сверкая белками огромных глаз, и стискивала зубы, словно в бешенстве.

– А вы заметили, как дурно выглядели слуги? – спросила мадам Перродон.

– Да, – ответил отец, входя в гостиную, – уродливый сброд, коего свет не видывал. Надеюсь, они не ограбят несчастную леди в лесу. Отъявленные мошенники, но дело свое знают: в минуту привели экипаж в порядок.

– Смею полагать, они просто устали после долгой дороги, – заметила мадам. – Мало того что они жутко выглядят, у них такие странные лица! Худые, темные, угрюмые. Признаться, очень интересно узнать, что с ними. Надеюсь, юная леди оправится к завтрашнему дню и все разъяснит.

– Вряд ли она будет что-то разъяснять, – возразил отец, загадочно улыбаясь и слегка покачав головой, словно ему было известно больше, чем он мог сказать.

Его недомолвки разожгли во мне любопытство. Как же мне хотелось узнать, что столь сдержанно и серьезно говорила ему перед скоропалительным отъездом дама в черном бархатном платье!

Едва мы остались наедине, я попросила отца рассказать обо всем. Долго упрашивать не пришлось.

– Нет особых причин скрывать от тебя. Дама выразила нежелание обременять нас заботами о своей дочери, ссылаясь на то, что девушка – создание нервное, слабого здоровья, однако не страдает припадками и наваждениями любого рода и находится в абсолютно здравом уме. Дама сама обо всем заговорила, я не спрашивал ни о чем.

– Как странно было упоминать такое! – отозвалась я. – Совершенно излишне.

– Тем не менее что сказано, то сказано, – рассмеялся отец, – и раз уж ты хочешь знать все подробности, то их осталось совсем немного. Дама сказала: «Я еду по делам жизненной важности». Она подчеркнула это: «По делам тайным и неотложным. Я вернусь за дочерью через три месяца, а до тех пор она не откроет вам, ни кто мы такие, ни откуда прибыли и куда направляемся». Вот и все. По-французски она говорила очень чисто. Сказав, что дела «тайные», она замолчала на несколько секунд и строго смотрела мне в глаза. Полагаю, поездка действительно очень важная. Ты сама видела, как поспешно она уехала. Надеюсь, я не совершил большую ошибку, приняв юную леди в нашем доме.

Что касается меня, я была в совершенном восторге. Мне не терпелось увидеть гостью, поговорить с ней. Я ждала, когда позволит доктор. Вам, городским жителям, не понять, каким большим событием в моей одинокой жизни стало бы появление новой подруги.

Доктор прибыл только к часу ночи, но как можно было лечь спать, когда у нас наверху была таинственная гостья? Уснуть я была не в состоянии настолько, насколько мне неподвластно было догнать пешком экипаж, на котором умчалась дама в черном бархатном платье.

Спустившись в гостиную, доктор сообщил нам благоприятные вести о состоянии пациентки. Она уже совершенно пришла в себя, выглядит здоровой, пульс ровный. Она не получила никаких телесных повреждений, небольшое нервное потрясение сошло на нет. Нет причин ограничивать общение с ней, разумеется, можно навестить ее, если мы обе этого желаем. Получив разрешение, я тотчас отправила горничную спросить, позволит ли гостья заглянуть к ней на несколько минут.

Горничная тотчас вернулась с ответом: незнакомка будет очень рада меня видеть.

Разумеется, я не заставила себя ждать.

Нашу гостью разместили в одной из красивейших комнат замка. Возможно, она была немного помпезной. На стене у изножья кровати висел темный гобелен, изображавший Клеопатру с аспидом у груди. Чуть поблекшие гобелены на других стенах также изображали классические сцены. Золоченая резьба деревянных рам и яркие краски прочего убранства уравновешивали мрачный колорит старинных гобеленов.

У изголовья горели свечи. Девушка сидела. Ее фигурку облегал мягкий, расшитый цветами шелковый шлафрок[10] на атласной стеганой подкладке. Это его мать набросила на ноги дочери, когда та лежала на земле в лесу.

Я подошла к кровати и хотела поприветствовать гостью, как вдруг отшатнулась и потеряла дар речи. Что случилось? Сейчас я вам расскажу.

Дело в том, что я увидела то самое лицо, которое с детства являлось мне ночами, о коем столько лет я с ужасом вспоминала, когда никто и не догадывался, о чем я думаю.

Девушка была прехорошенькая, ее даже можно было назвать красавицей, и в первый миг ее лицо выглядело таким же печальным, каким я его запомнила.

Но в следующее мгновение оно озарилось странной застывшей улыбкой: она узнала меня.

С минуту, наверное, мы молчали, затем гостья нарушила тишину. Я по-прежнему была не в силах говорить.

– Вот это чудо! – воскликнула она. – Двенадцать лет назад я видела твое лицо во сне, и с тех пор оно постоянно меня преследует!

– Действительно, чудо! – отозвалась я, с трудом оправляясь от ужаса, лишившего меня на какое-то время дара речи. – Двенадцать лет назад я тоже видела тебя – не знаю, во сне или наяву. Я не могу забыть твое лицо. Оно стоит у меня перед глазами.

Улыбка ее смягчилась. Странное выражение исчезло, у нее были восхитительные ямочки на щеках и умный взгляд.

Мне стало спокойнее, и я повела беседу в более гостеприимном ключе: искренне поприветствовала гостью, сказав ей, сколько радости доставил ее визит нам всем и мне в особенности.

Произнося свою речь, я взяла ее за руку. Я немного стеснялась, как это бывает с людьми, не привыкшими к обществу, но сама ситуация сделала меня красноречивой, даже смелой. Она пожала мои пальцы, положила сверху ладонь, и глаза ее сияли. Взглянув на меня, она улыбнулась и покраснела.

Она очень мило ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, все еще удивляясь происходящему, и она сказала:

– Я должна поведать тебе о своем видении. Это очень странно, что нам с тобой, каждой из нас, приснился столь яркий сон о другой. Что ты увидела меня, а я – тебя такими, какие мы сейчас, хотя тогда мы обе были детьми. Мне было лет шесть, я спала беспокойно и тревожно и проснулась в комнате, совсем непохожей на мою детскую. Она была обставлена громоздкой мебелью темного дерева. Там стояли шкафы, кровати, кресла, скамьи. Кровати, как мне показалось, были пусты, а в самой комнате никого, кроме меня, не было. Некоторое время я оглядывалась. Особенно меня восхитил кованый подсвечник с двумя рожками, который я бы точно узнала вновь. Я заползла под одну из кроватей, чтобы добраться до окна, но когда выбралась из-под нее, то услышала, что кто-то плачет. Я подняла глаза, не вставая с колен, и это точно была ты, такая, какой я вижу тебя сейчас. Там была красивая девушка с золотистыми волосами, большими голубыми глазами и нежными губами, такая, какая ты здесь, сейчас, передо мной. Ты была такая красивая, и я забралась на кровать, обняла тебя, и, наверное, мы обе уснули. Меня разбудил твой крик: ты сидела и кричала. Я испугалась, сползла на пол и, кажется, на миг потеряла сознание, а когда пришла в себя, то снова оказалась в своей детской, дома. Твое лицо я никак не могла забыть. И это не просто сходство. Ты та самая девушка, которую я видела в детстве.

Наступил мой черед поведать о подобном видении, что я и сделала, к нескрываемому удивлению моей новой знакомой.

– Даже не знаю, кому из нас стоит больше бояться, – сказала она, улыбнувшись. – Если бы ты не была такой красивой, я бы тебя испугалась, но ты такая, какая есть, и мы обе так молоды. Я чувствую лишь, что познакомилась с тобой двенадцать лет назад и мы очень близки. Во всяком случае, кажется, нам суждено было стать подругами с самого раннего детства. Интересно, испытываешь ли ты такие же странные чувства, как и я? У меня никогда не было подруги. Обрету ли я ее в тебе?

Она вздохнула, и ее чудесные темные глаза сияли.

По правде говоря, мои чувства к прекрасной незнакомке были смешанными. Я действительно ощущала, как она выразилась, что мы с ней очень «близки», но во всем этом также было что-то отталкивающее. В моих противоречивых чувствах, однако, притяжение к гостье, бесспорно, преобладало. Она заинтересовала и совершенно покорила меня – такая красивая и невероятно привлекательная!

Тотчас я заметила, что она изнемогает от усталости, и поспешила пожелать ей доброй ночи.

– Доктор рекомендует, – добавила я, – чтобы на ночь с тобой осталась горничная. Одна из них уже ждет, она исполнительная и спокойная, ты сама в этом убедишься.

– Очень любезно с твоей стороны, но я не смогу уснуть, если в комнате кто-то будет. Мне не нужна помощь, и я, прости великодушно мою слабость, всегда запираюсь изнутри. Наш дом однажды ограбили, двух слуг убили, и я ужасно боюсь воров. Я вижу в дверях ключ. Это уже вошло в привычку. Умоляю, не сердись.

Она порывисто обняла меня и прошептала:

– Спокойной ночи, дорогая. Как же трудно с тобой расстаться, но все же пора. Увидимся завтра утром, только не очень рано.

Она со вздохом откинулась на подушку и снова пробормотала:

– Спокойной ночи, дорогой друг!

В молодости мы часто импульсивно заводим друзей и влюбляемся с первого взгляда. Расположение гостьи льстило мне, хоть я и не понимала, чем оно вызвано. Нравилось, что она сразу же доверила мне тайну своего детства. Судя по всему, она была уверена, что мы станем близкими подругами.

На следующий день мы встретились вновь. Моя новая подруга казалась мне совершенно очаровательной. Черты ее при свете дня отнюдь не поблекли, я по-прежнему считала, что в жизни не встречала девушки красивее. Неприятные ассоциации, связанные с детскими воспоминаниями о ней, уже не были столь яркими, как в первые мгновения неожиданного узнавания.

Она призналась, что, впервые увидев меня, испытала не меньшее потрясение и смутную неприязнь. Теперь мы вместе смеялись над нашим мимолетным испугом.