Элви проснулась, задыхаясь.

– Эй-эй-эй, – позвал шевельнувшийся рядом Фаиз.

Его рука легла ей на спину, удерживая в реальности. От этого сон отбежал чуть подальше. Элви потянулась к мужу. – Кошмар? – спросил он.

– Хуже. Знаешь, бывает, приснится, что ты выступаешь с презентацией, которую забыл подготовить, и теперь надо притворяться, что восемь месяцев работал над чем-то, о чем понятия не имеешь.

– Твой любимый дурной сон.

– Да. Только раньше, когда он мне снился, я просыпалась и обнаруживала, что все не так плохо, – сказала она, приглаживая волосы. – А сейчас отдала бы три пальца и один глаз, чтобы беспокоиться только о сорванной лекции.

Он подвинулся, и она ощутила знакомое тепло его тела рядом.

– Как у тебя с животом? – спросил он и, не дождавшись ответа, добавил: – Надо поесть, милая.

– Я ем. Поем. Просто…

– Знаю.

Она дотянулась до трости, но, вставая, перенесла вес на раненую ногу. Боль пришлась к месту. Элви сходила в ванную, потом принялась натягивать одежду. Было еще темно, только горели огни здания государственного совета, светился город и на фоне звезд мерцали строительные платформы.

– Возвращайся в постель, – позвал Фаиз. – Еще рано.

– Все равно не усну. Поеду в университет. Начну день пораньше.

– Тебе надо отдохнуть.

– Отдохни за меня. – Она поцеловала его в щеку, потом еще раз, в шею. На миг они замерли.

Когда Фаиз заговорил, в его голосе не было привычной легкости:

– Я придумаю, как нас вытащить, – если смогу.

– Откуда?

– Отсюда, где ты окружена психопатами и политиканами. Угоним кораблик, улетим в какую-нибудь захолустную колонию и остаток жизни станем учить огурцы расти на ядовитой почве. Здорово будет.

– Рай, – согласилась она. – Ложись обратно. Я приду, когда смогу.

Ночью здание было почти приятным. Тишина в нем чем-то напоминала свободу. Охраны и дронов слежения не стало меньше. Возможно, просто мозг за тысячелетия эволюции привык считать все происходящее в темноте тайным, личным, особенным.

Элви засунула руки в карманы и прошла в столовую. Там должно было что-то найтись: на худой конец, кофе и сладкий рис. Все равно большего ей в себя не впихнуть.

Работа в лаборатории Кортасара была мучением. Там имелась пара приличных виртуальных контекстных переводчиков. С их помощью Элви разбирала те части записей, где Кортасар переходил на термины наноинформатики: комплексные воображаемые потери информации, функции Деринера, имплицитные умножители – в терминах экзобиологии она понимала это как функциональную регуляцию присутствия на территории на протяжении поколений. Она представить не могла, как они оба или по отдельности будут объяснять это адмиралу Трехо. Впрочем, когда-то она умела объяснять когерентную эволюцию первокурсникам. Может, и теперь что-нибудь придумает.

В столовой было тепло и тихо. Официант кивнул ей. Или это охранник. Один черт. Элви взяла себе чашку чая – кофе вблизи пах слишком едко и агрессивно – и багет с маслом и мармеладом. Ей не хотелось ни в боксы, ни в частную лабораторию Кортасара. Не хотелось проводить еще один день с Карой и Ксаном. И здесь оставаться не хотелось. А больше всего ей не хотелось делать то, что надо было. Доносить Трехо на Кортасара.

Элви искала доказательства. Она надеялась найти в его заметках дымящийся пистолет. Она перебрала все, что нашла относительно пресуществления Дуарте – этот термин выбрала она, а не они, – в надежде найти подтверждение, что Кортасар и не думал отправлять Терезу по стопам отца и ничего подобного не делал. Не нашла. Либо он этот эксперимент не записывал, либо стирал так старательно, что Элви не обнаружила следов.

На ее терминале была функция напоминалки. Чтобы предупреждать о скором начале совещания, например, и сообщать ей, когда остальные уже собрались. Она записала несуществующую встречу с Кортасаром и Терезой, не установив точного времени. Теперь, как только эти двое оказывались в непосредственной близости, ей приходило уведомление и будет приходить, пока кто-то из них не отменит встречу. Элви была почти уверена, что только ее неожиданные появления в медицинском крыле мешают Кортасару приступить к работе над Терезой.

А под работой, она не сомневалась, он понимал вивисекцию. Элви дожевала багет и запила остатками чая. До рассвета оставалось еще несколько часов. Если ждать утра, храбрость ее покинет. Она убрала тарелку и чашку, потянулась до боли в ноге и подошла к работнику столовой.

– Могу я вам чем-то помочь, мэм?

– Мне нужно поговорить с адмиралом Трехо.

* * *

Трехо она застала одетым в его кабинете. Ярко-зеленые глаза адмирала припухли от недосыпа, помятая рубашка наводила на мысль, что ее не первый день носят не снимая. На столе у него грудой валялись использованные одноразовые дисплеи: осадок от потока сверхсекретных докладов из собственной системы и тех, что умудрялись пробиться из других. Улыбался Трехо тепло, умело и, вероятно, неискренне.

Элви трудно давалось общение с безумным императором, преступным ученым и монстрами – убийцами цивилизаций, сожравшими ее команду и надкусившими ее саму. Ей стало неуютно от мысли, что Трехо приходится еще тяжелее.

– Доктор, – приветствовал ее Трехо. – Рано поднялись.

– Как и вы.

Он указал ей на стул.

– Я – поздно засиделся. Координация с другими системами – сложная задача. Все, что можно, я перепоручаю помощникам, но верховный консул никогда не спал, и работать за него и за себя… затруднительно.

– Когда вы последний раз спали?

– Целую ночь? Честно говоря, долго считать.

Элви села и сложила руки на коленях. Тревога в груди шипела и крутилась, как ракета фейерверка. Сон представлялся словом из незнакомого языка. Оба они уже не знали, что оно значит.

– Я могу для вас что-то сделать, доктор Окойе? – поторопил ее Трехо. Элви сообразила, что на секунду отключилась.

– У меня нет твердых доказательств, – сказала она, – но я полагаю, что доктор Кортасар собирается причинить вред дочери верховного консула. Возможно, убить ее.

Трехо вздохнул и опустил глаза. Элви приготовилась к бою. Она понимала, как зыбки ее аргументы. Явись сюда Холден, чтобы высказать свое обвинение, оно весило бы немногим больше. Ее доверие к этому человеку скорее подрывало ее позиции, чем подкрепило бы его мнение. У нее не было ничего, кроме глубочайшего внутреннего убеждения. Но она готова установить здесь флаг и защищать его, пока Трехо не примет ее всерьез.

Она ожидала услышать: «Какие у вас доказательства?», или «Что навело вас на такую мысль?», или «Зачем бы ему это делать?» Но вместо вопросов адмирал только тянул шею вбок, пока не хрустнул позвонок.

– Состояние верховного консула без изменений?

– Насколько я могу судить, – сказала она. – Но…

– Что мы можем сделать, чтобы привести его в себя?

– Не знаю. Честно говоря, не знаю даже, возможно ли это.

– Мы сделали его таким, – сказал Трехо. Голос стал жестким, как наждак. От бессилия, страха или гнева. – Почему не можем открутить обратно?

– По той же причине, почему нельзя вылить молоко из кофе или разварить обратно сваренное вкрутую яйцо. В физике полно процессов, которые идут только в одном направлении. Этот в том числе.

– Нет ли способа регенерировать ему нервную систему, как делается после травм головы?

Элви смешалась. Она обдумала несколько вариантов разговора, но ни в одном из них адмирал не переходил на другие темы, игнорируя ее опасения. Она не знала, что делать.

– Ну, гм… это немного не то. Клетки его мозга в целости. Кортасар изменил их функции. При регенерации тканей мы находим пострадавшие участки и стимулируем в них рост новых клеток.

– Если мы сознательно повредим его мозг и накачаем в него зародыши нормальных клеток, он отрастет обратно?

– Простите?

– Выжгите ему гиппокамп, регенерируйте его. Затем затылочную долю или что там еще. Перебирать одну за другой, убивая каждую часть и замещая свежими тканями, которые работают как у нормальных людей, пока не восстановим полностью. Это возможно?

– Я… не знаю, – сказала Элви. – Это парадокс с кораблем Тезея. Получите ли вы, заменяя отдельные части чего-либо, прежний объект. Философский вопрос. Но все равно регенерация центральной нервной системы – хитроумная работа. Вам бы надо поговорить с медиками. С врачами. Я же биолог.

– Кортасар такое проделывал.

– Этика Кортасара глубоко, глубоко порочна, – сказала Элви. – Я почти уверена, что он использовал Дуарте вместо подопытного животного, чтобы отработать методику под себя, и думаю, что он готов пожертвовать и Терезой. Я из-за этого к вам и обратилась.

– Как насчет того, что атаковало пространство кольца? Можем ли мы определенно предсказать, представляет оно угрозу в будущем или нет? Если я поставлю на место Медины другой корабль, его съедят? Или нам ничего не грозит, пока мы не взрываем новых нейтронных звезд?

Элви не хотела смеяться. Само получилось. Профессиональная маска Трехо на миг соскользнула с лица, и она увидела под ней ярость и отчаяние.

– Откуда мне знать? – ответила она. Громче, чем собиралась, но сдерживаться не стала. – Я не знаю, кто они и каким образом глотают корабли. У нас есть отчеты? Данные? Без них я могу только гадать. И какое отношение все это имеет к Терезе Дуарте?

Трехо прошел к своему столу, открыл новое окно и перевел его к ней на ручной терминал. Элви посмотрела. Она узнала изображение «Сердца бури». Самый знаменитый корабль Лаконии. Картинка была сверхреалистичной, словно стабилизированный и обработанный снимок с телескопа. Вокруг корабля появилось несколько мерцающих искорок.

– Был бой? – спросила она, и тут изображение стало таким белым, что даже от квадратика на экране было больно глазам.

– Это уже известно всей системе Сол. Будет известно и всей империи. «Буря» погибла. Террористическая ячейка сепаратистов выкрала секретную технологию Лаконии и обратила против нас. И теперь у меня на руках один корабль класса «Магнетар», тринадцать с лишним сотен колец, которые надо контролировать, и единственное место, откуда это реально возможно, населенное… – Он кивнул на ногу Элви. «Той дрянью, что это сделала».

– Понятно.

– Мы не сумели восстановить ни единой трансляционной станции. Все, что я отправлял за врата, кто-то сбивал камнями. Террористы обмениваются сообщениями, посылая через врата технический эквивалент жестянок и жевательной резинки, и помешать им я не могу. Если бы я мог ввести в пространство колец флот, я бы контролировал всех, поскольку там – бутылочное горлышко. Единственное узкое место. Если это невозможно, я не способен контролировать империю.

– Если только… – начала Элви, но Трехо не позволил себя перебить. Его прорвало, и остановить эту лавину слов было уже невозможно.

– Все – все и каждый на каждом корабле, станции, планете будут ждать, что сделает верховный консул. А он сейчас в двух коридорах отсюда водит руками, как паршивый студентишка, впервые попробовавший галлюциногенов. Власть держится на уверенности. Не на свободе. Не на праведности. Не на силе. Власть держится на том, что люди верят, что она власть. И не задают вопросов. А сейчас Лакония заглядывает в глотку, где накопилась уйма вопросов, на которые мы не сумеем ответить.

К концу речи он повысил голос. Сорвался на скрипучий визг. Элви вдруг живо вспомнилось детство в Каруле. Хозяин бакалейной лавки, где каждую неделю закупались они с отцом, узнал, что повысили арендную плату и ему придется либо переезжать, либо закрываться. Он говорил таким же голосом, так же захлебывался в потоке событий. Так же ярился перед лицом неумолимой действительности. Элви на удивление утешила мысль, что между скромным бакалейщиком и самым могущественным в галактике человеком так много общего. Не подумав, она потянулась к нему и взяла за руку. Трехо отпрянул, словно от ожога.

Чтобы овладеть собой, ему понадобилось два долгих прерывистых вдоха. Когда он снова заговорил, Элви узнала прежнего Трехо.

– Ваша беда, доктор Окойе, в том, что вы считаете самой насущной проблемой ближайшую к вам. Но вы ошибаетесь. Каким бы ни был Паоло Кортасар – а я не питаю иллюзий относительно этого человека, – он незаменим.

Молчание между ними затянулось до неловкости. Элви почудилось, что она заглянула за край пропасти, о которой еще минуту назад не знала.

– Вы имеете в виду, что вы не против?

– Я постараюсь уберечь девочку, – сказал Трехо. – Постараюсь не оставлять его с ней наедине.

– Но если он принесет вам ее голову, вы пожмете плечами и замнете дело.

Трехо развел руками.

– Если он скажет, что, пожертвовав ею, сумеет разгрести эту кучу, я сам найду ему нож. Таков мой долг. Я офицер Лаконской империи, – сказал он. И добавил, помолчав: – Как и вы.

В кабинете стало мало воздуха. Элви с трудом дышала. Трехо то ли не заметил ее отчаяния, то ли сделал вид.

– Ваша цель, доктор Окойе, – стать второй парой глаз, чтобы не упустить ничего в экспериментах доктора Кортасара. Вы с ним сотрудники. И сотрудничаете так плотно, что между вами просвета не видно. Вам это может быть сложно или отвратительно – мне до того нет дела. Мы на историческом переломе, и будьте добры соответствовать.

– Она ребенок, – сказала Элви.

– Я согласен: лучше, чтобы она осталась в живых. Я сделаю, что в моих силах, – ответил Трехо. – Но пусть между нами не будет недопонимания относительно приоритетов. Чем скорее вы найдете способ вымешать сливки из кофе, тем быстрее она окажется в безопасности. Все, что препятствует попыткам излечить Дуарте, – ваш враг. Все, что способствует, – друг. Вам ясно?

«Я отказываюсь» встало у нее в глотке. Она чувствовала слова как твердое тело. Она ощущала их форму. И знала, что Трехо ее не отпустит. Оттуда, где она сейчас стояла, возврата не было.

– Яснее чистой воды, – сказала она. – Яснее воздуха.

– Спасибо, что уделили мне время, доктор Окойе. Моя дверь для вас всегда открыта.

Ей такое прощание показалось ироничным.

Элви вышла в коридор, потом в просторный вестибюль, потом в темный сад. На востоке первый свет уже притушил самые тусклые звезды. Воздух пах пригорелой корицей. Такой запах заменял брачный призыв одному из видов туземной фауны – роющим, похожим на личинку жука организмам. Аналог земного птичьего пения. Она долго стояла и не могла им надышаться.

Она не один десяток лет работала в полях, исходила несколько новых планет с сумкой для образцов и анализатором. Возможно, никто, кроме нее, не повидал столько эволюционных древ. Столько бесчисленных вариантов решений, выдававшихся эволюцией в ответ на более или менее одинаковые условия под разными звездами. Глаза существовали в каждом мире, потому что воспринимающие свет организмы лучше выживают. Рты почти всегда располагались вблизи органов восприятия, потому что организмы с кормовой координацией совершеннее, чем организмы без нее. Наверное, ни один ученый не убивал и не расчленял во имя науки столько представителей различных видов, сколько она. И все-таки она не считала себя убийцей. Сообщницей в убийстве. Чудовищем.

На горизонте показалось что-то вроде столба дыма: миллионы крошечных зеленых завитых штопором червей поднимались в небо и расплывались облаком. Они мерцали в разрастающемся свете, создавая биолюминесцентный экран. Природа повсюду, где бывала Элви, оказывалась прекрасной. И жестокой. Она не знала, почему ждет от человечества иного. Зачем притворяется, что правила, применимые к пумам или паразитическим осам, не касаются ее. Кровь на когтях и клыках присутствует на всех уровнях развития. По Библии, даже ангелы убивали детей человеческих, если так велел бог.

Рой на горизонте окончил представление, означающее готовность к спариванию: свет погас, тела стали серыми. Облака окрасились розовым и красным, как на любой планете, где имелось достаточно кислорода, чтобы рассеивать коротковолновую часть спектра. Запах корицы усилился.

– Удачи, жучок, – пожелала Элви. – Пусть у тебя все получится.

Она вернулась в здание и вышла с другой стороны, где ее ждала машина.

Элви не стала обмениваться любезностями с шофером, просто села, и они углубились в огромный город, где как раз гасли огни, потому что взошло солнце. Высотки, улицы, склады и театры – больше всего это напоминало ей огромный улей.

С университетской стоянки она прошла к боксам. Кортасар сидел на скамейке у глухой стены куба, в руке держал чашку кофе, а на колене пристроил кукурузный маффин.

Он улыбнулся Элви.

– Прекрасное утро, а?

У него были темные глаза. Темные щеки в светлых пятнах недобритой щетины. Он выглядел профессором-химиком, а не чудовищем.

– Пора за работу, – сказала она.