Элви сидела сзади. Вел машину молодой человек с короткими, туго закрученными кудряшками. Элви был виден в основном его затылок. Здание государственного совета уходило назад, а впереди простирался город. Она еще помнила, как рассматривала его в первый раз, когда ее сопровождали солдаты, любезные, как консьержи роскошного отеля, только при оружии. Удивлялась широким улицам и обилию зелени вокруг. Высокие красивые дома с окнами-соляриями, с садами на крышах вырастали перед ней, словно воскрес и принялся строить небоскребы Фрэнк Ллойд Райт. Здесь все было огромным напоказ. Она помнила, как это ошеломило ее тогда.

А теперь все представлялось на удивление хрупким. В столице проживали миллионы людей, но мало кто из них провел здесь больше десятилетия. Для проезда ее машины перекрыли движение, и Элви видела, как обычные люди – гражданские, горожане и военные статусом ниже нее – вытягивали шеи, соображая, кто она такая и причитаются ли ей их восторги. Здесь не было ни памятников, ни афиш, ни старых кварталов. Ее от всего этого воротило.

– Хотите воды, мэм? – предложил водитель.

– Нет, – отказалась Элви, – спасибо.

Он кивнул, не оборачиваясь. Элви откинулась на бархатистую спинку сиденья и попробовала вытянуть ноги. Все равно ныли.

Лаборатория была внушительной. Теоретически она принадлежала к Лаконскому университету, но порядки в ней царили как в армейском лагере. Часовые у ворот пропустили их без проверки, и машина принялась вилять между кампусами, направляясь к боксам. Элви играла своей тростью. За последним поворотом показался ожидавший ее человек. Она с облегчением перевела дух, увидев, что ее встречает не Паоло Кортасар. Этот вздох кое о чем говорил.

– Доктор Очида, – поздоровалась Элви, выбравшись из машины.

– Доктор Окойе. Рад, что вы вернулись. Наслышан о вашей экспедиции. Должен сказать, меня в такую из славной безопасной лаборатории не заманишь.

– Ну, мы собрали интересные данные, – ответила она, направляясь с ним по дорожке к боксу. Этот темный, лишенный окон куб был защищен от атаки даже в сердце империи, где атака представлялась невероятной. Говорят, что бог не играет в кости, но, если бы играл, они выглядели бы как этот бокс. Огромный, гладкий и непроницаемый.

– Я слышал, вас вызывали в святая святых, – продолжал Очида. – Паоло мало кого допускает к проекту борьбы со старением.

– Я об этом не просила.

– Верховный консул есть верховный консул, – сказал Очида, подводя ее к охране. Элви предъявила свое удостоверение и прошла скан-идентификацию. Процедура состояла в одном прикосновении к запястью, но все равно воспринималась как вторжение.

– Богатые и властные никогда не отличались терпением, – сказала она.

Охрана посторонилась, пропустив их. Дверь открылась с легким хлопком, вместе с ними в проем ворвался ветер. Там, согласно очередному протоколу безопасности, их обдули воздухом, просканировали каждый миллиметр тела, и только потом открылась внутренняя дверь. В боксе было, пожалуй, спокойнее. В таких лабораториях, при полудюжине университетов и научно-исследовательских институтов, Элви работала десятки лет. Правила безопасности висели на стенах – на ярком фоне, на шести языках. Пахло феноловым мылом и очистителями воздуха.

– Ну вот, – улыбнулся Очида. – Я вас провожу.

«Не вздумай успокаиваться, – сказала себе Элви. – Ты не дома. Здесь опасно».

* * *

– Очень интересный разговор у меня случился, – заметил Фаиз.

– Могу сказать то же самое о себе, – отозвалась она. – Но мой из секретных, поэтому начинай-ка ты первым.

– Ну, он до жути осторожно выбирает слова. Но, по-моему, наш старый друг Холден только что сообщил мне, что Кортасар замышляет убийство.

Так неуместно прозвучали его слова в этом тихом саду, что Элви рассмеялась. К тому же ошеломление часто отзывается смехом.

– Сомневаюсь, что я сейчас сумела бы ему помешать, – проговорила она и добавила: – Что, так и сказал?

Фаиз пожал плечами.

– Нет, что ты. Он очень старательно и определенно этого не говорил. Мы довольно мило побеседовали о важности преподавания детям идеи негативного пространства как инструмента политического анализа. Потом обсудили всех руководителей научных проектов, кроме Кортасара, при этом он очень многозначительно смотрел мне в глаза. А потом совершил любопытный экскурс в историю Земли, в частности коснулся Ричарда Третьего…

– Темная фигура.

– Не такая уж темная. Шекспир написал о нем пьесу.

– Как называется?

– «Ричард Третий», – сказал Фаиз. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Она опустила голову ему на плечо. Плечо было теплее обычного, что неудивительно при субфебрильной лихорадке в процессе регенерации конечности.

– Я никогда не увлекалась театром, и день у меня выдался длинным. Ты на что-то намекаешь?

– Ричард был мерзавцем и поубивал много народу, но в частности – пару детишек. Наследников трона вроде бы.

– Ты тоже не увлекался театром.

– Не увлекался.

Высоко над ними двигались под звездами тонкие полотнища облаков: затмевали одни, открывали другие. Ей хотелось закрыть глаза и заснуть, а проснуться уже в их паршивой квартирке на Церере, когда еще никто не слышал о Лаконии, Дуарте и прочем. Пусть бы все заработанные ею деньги, положение, открытия растаяли, как сон, она бы ничуть не пожалела, лишь бы с ними растаяло и все остальное.

– Итак: негативное пространство, все, кроме Кортасара, и король, убивавший детей.

– Ну, строго говоря, он был принцем, проложившим дорогу к власти убийством детей. Как мне помнится.

– Блеск, – сказала она.

– И не Кортасар ли работал на «Протоген» еще до Эроса?

– И при Эросе, – подсказала Элви.

– Я к тому, что ему это было бы не впервой.

– Он создал катализатор, – сказала Элви. – Для меня. Это не значит, что я убийца.

– Ну да, – согласился Фаиз, но она угадала его мысль: «Хотя в какой-то мере значит». После десятков лет брака близость превращается в подобие телепатии.

Он вздохнул, подвинулся, обнял ее за плечи.

– Может, я додумал больше, чем имелось в виду. Просто разговор вышел странный и вроде как с намеком.

– Что-то он хотел сказать, – согласилась Элви. – Может, не совсем то, что ты понял. Но что-то.

– Ты не хочешь его разыскать и расспросить?

– Хочу.

– Если он говорил обиняками, опасаясь глаз Дуарте, он и с тобой будет не откровеннее, чем со мной.

«Если только я не скажу ему, что Дуарте уже ни за кем не следит», – подумала Элви. От этой мысли в ней остался холодный след: страх, возбуждение или понемногу от того и другого. Знать бы еще, что на уме у Трехо и виден ли Холден на радаре нового, тайного императора.

– Может, у меня что-нибудь и получится, – сказала она.

Может, и получилось бы, если бы в эту ночь не был обнаружен Амос Бартон с его карманной атомной бомбой и Холдена еще до рассвета не заперли бы в камере.

* * *

Кортасар при виде ее улыбнулся заранее заготовленной улыбкой. Свою улыбку Элви ощутила не менее фальшивой, только не знала, заметил ли он, и есть ли ему до этого дело.

– Я могу еще чем-то помочь, Паоло? – спросил Очида.

– Нет, спасибо, – ответил Кортасар, – все в порядке.

Очида удалился. Все выглядело совершенно нормально и вежливо. И во всем ощущалось угроза. Кортасар, развернувшись, шагнул к металлическим дверям. Элви пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него.

– Простите, что пришлось отложить на после обеда, – говорил Кортасар. – Я все утро провел в отделе безопасности, разбирая вещи шпиона.

– Амос Бартон, – кивнула Элви. – Келли мне рассказал. Странное дело, я была с ним знакома. Мы одновременно оказались на Илосе. Он спас жизнь моему мужу.

– Ну, в пещере у него был атомный заряд, так что… – Кортасар неопределенно махнул рукой. – Я работал с экспертами. Трехо самым внимательным образом отслеживает архивы связи. Похоже, что этот ублюдок здесь довольно давно.

– Мы узнали зачем?

– Пока нет, но, может быть, еще спросим.

– Я думала, он убит.

– О, еще как. Очень даже убит.

– Как же тогда?

Он предъявил замку свой шнур, и механизм открыл дверь. За ней был более темный коридор с толстыми, дополнительно укрепленными стенами. Мысль, что простая протомолекула из бокса – не самая опасная штука в лаборатории, немного отрезвляла.

– Илич запорол дело, – сказал Кортасар. – Не по своей вине. Он не знал, что оставлять труп нельзя.

Дверь за ними сомкнулась с низким лязгом. Как в тюрьме. Коридор выполнял роль шлюза.

– Илич увел всех охранять маленькую принцессу, – рассказывал Кортасар, – оставив позади беднягу с простреленной головой.

Элви слышала в его голосе издевку и думала о Ричарде Третьем.

– А должен был кого-то поставить охранять тело. Или сжечь его перед уходом. Но он действительно не виноват. Правила, касающиеся ремонтных дронов, ему сообщили, но причин для их введения не объясняли.

Открылась вторая дверь, в коридор пролился свет.

– Не понимаю, – сказала Элви.

– Поймете, – небрежно произнес Кортасар, входя в свою личную лабораторию. Он явно дразнил Элви.

Эта лаборатория была меньше бокса. Элви узнала кое-какие принадлежности – как у нее в лаборатории экзобиологии: матричные секвенсоры, анализаторы протеомы, длинноволновые и низкорезонансные сканеры. Остальное выглядело чуждым, как все известные ей артефакты чужаков. Кортасар, ни на что не глядя, подошел прямо к большой клетке из прозрачного полимера – такие использовали для приматов и крупных подопытных животных.

– Трехо считает, что лишняя пара глаз в этом деле не помешает, но вам, скажу откровенно, понадобится догонять не один месяц, прежде чем вы сможете хотя бы задать разумные вопросы, – сказал он. – Однако для начала… Вот один из первых случаев. Песчинка, из которой в нашей ракушке растет жемчужина.

В клетке находились двое детей: мальчик лет семи или восьми и девочка, которую уже можно было назвать подростком. Глаза сплошь черные, зрачок поглотил и радужку, и белок. Девочка, встав, подошла к передней пластине клетки. Кожа у нее была с сероватым оттенком. Двигалась девочка почти нормально, но, остановившись, застыла в ужасающей неподвижности.

– Что… – Элви осеклась, не зная, как закончить вопрос. Она слышала фразу «мурашки по коже», но до сих пор считала ее фигурой речи.

– Это были Александр и Кара Биссеты – при жизни, – произнес Кортасар. – Дети из первой научной экспедиции, отправленной на Лаконию еще до того, как верховный консул переместил сюда своих сторонников. Мальчик погиб при несчастном случае. Девочка вскоре после того отравилась, съев какое-то местное растение. Вот что получается, когда мертвое тело оставляют среди ремонтных дронов. Ну… иногда. Они не всегда берутся чинить, но уж если берутся… – Он кивнул на мертвых детей. – Получается вот это.

– Я вас не знаю, – сказала девочка.

– Меня зовут Элви.

– А я Кара. Вы тоже будете делать нам больно?

«О, – думала Элви, – какого хрена! Мне плевать, какой ценой. Только бы выбраться отсюда, а уж я найду способ никогда, никогда не возвращаться».

– Первоначальные тела умерли около двадцати лет назад, – продолжал Кортасар. – Эти восстановленные из них артефакты статичны.

– То есть они навсегда останутся детьми?

– Да. Они всегда будут напоминать незрелые человеческие особи, – сказал Кортасар, – однако не в точности. Их строение и химия большей частью совпадают со строением и химией исходных тел, но чрезвычайно стабильны. Теломеры не укорачиваются. Митоз повторяется до бесконечности. Не возрастает количество старых клеток и бляшек. Имеется пара дополнительных механизмов иммунного ответа и кое-какие любопытные структуры. Прекрасная работа.

– Поразительно… – Слово упало с губ Элви как камень в колодец. Мертво и гулко.

– От них и берет начало интерес верховного консула к бессмертию. Он счел, что, если изучить структурные и функциональные отличия этих образцов и применить ту же технику не к трупу, а к живому организму, наподобие того, как на основе долговечных архитектурных структур было создано карбосиликатное кружево… ну, получится интересно. Я начинал с моделей животных и добился достаточного успеха, чтобы перейти к опытам на людях.

Элви навалилась на трость, борясь с тошнотой и головокружением.

– Дуарте на это согласился?

Кортасар обратил к ней недоумевающий взгляд.

– Разумеется, согласился. Это предлагало решение самой большой его проблемы. Как удерживать империю галактического масштаба на протяжении многих поколений? Поставить над ней бессмертного правителя. Ну, вот и они. Создания, снабженные всем необходимым, чтобы не стареть и не умирать.

– А он не опасался, что… не знаю… не боялся ошибки?

– Он понимал, что риск есть, но считал, что возможный результат его оправдывает. Мы действовали очень осторожно, а верховный консул вполне доверял моим способностям.

– Вот как, – проговорила Элви. – Ясно.

– Все шло хорошо, пока вы не спровоцировали вот это. – Он указал на ее раненую ногу. – Все получалось. И еще может получиться, если внести поправки на новом объекте.

– Я ничего не провоцировала. Сагали выполнял приказы, – сказала она, одновременно думая: «Новый объект, например, Тереза…» Нет, это представлялось не слишком похожим на правду. Кортасар снова обернулся к детям в клетке. «Нет, он решил испытать на себе…»

– Разумеется, все фиксировалось, – продолжал Кортасар. – Вы найдете все отчеты во внутренней системе. Время на ознакомление с ними я вам не ограничиваю.

– Во внутренней?

– За пределы этого помещения проект не выходит. Верховный консул недвусмысленно потребовал, и сомневаюсь, чтобы адмирал Трехо решил снизить уровень секретности.

Вся эта частная лаборатория была меньше ее кабинета в здании государственного совета. Младший ребенок подошел к тому, что было когда-то его сестрой. Здесь Элви будет непрерывно находиться, под их взглядами. Не затем ли Кортасар это устроил, чтобы ей стало не по себе? И предоставленная ей информация наверняка будет далеко не полной.

– Постойте, – спохватилась она. – Тело Амоса Бартона пропало.

– Его сейчас ищут, – ответил Кортасар. – Было бы очень полезно получить для сравнения взрослый образец. То есть он бы дал больше, если бы я мог посмотреть его сканы и данные медосмотров до модификации трупа. Появилась бы возможность действительно продвинуться вперед. Но я и так буду им рад. В том коридоре туалетная комната. А если захотите поесть, вероятно, лучше выйти наружу. У нас был всего один случай непреднамеренного заражения протомолекулой, однако…

– Поняла. – Она подсела к монитору. Стул скрипнул.

– Я загляну к вам позже, – сказал Кортасар. На этот раз он забыл улыбнуться.

Дверь за ним закрылась, и Элви обратилась к отчетам и собранным данным. В голове гудел пчелиный рой. Для нее такое было уж слишком: от всего этого мутило, и Элви сидела как на иголках. Следовало ожидать, что труды Кортасара отскочат от мозгов и стекут лужицей на пол. Попробуй тут углубиться в них как следует.

Но едва она начала просмотр отчетов, сосредоточенность вернулась, на Элви снизошло привычное спокойствие. Кто другой утешался в объятиях любовника или укреплял дух чашкой травяного чая – скорее напитка, поскольку в нем не было чайных листьев, но люди все равно говорили «чай», что всегда казалось Элви любопытным. У нее в голове хватало места либо для учебы, либо для паники. Вместе они не влезали, а паниковать Элви не любила.

В первую очередь ее поразило, насколько малы отличия. Кортасар не был биологом. Он изучал наноинформатику, которая в значительной мере захватывала генетику, эпигенетику и наследуемые белковые цитоплазмы, но без фундамента анатомии. Изменения строения детских сердец для работы с повышенной вязкостью плазмы, изменения крови для более эффективного, не связанного клетками аналога гемоглобина не были, в сущности, изменениями. Их вернее было бы назвать усовершенствованиями.

Эволюция держится на клею и упаковочной ленте, выдавая полумеры вроде выталкивания зубов из младенческих десен и менструального цикла. «Выживание наиболее приспособленных» – технический термин, под которым скорее скрывалось «чем обойдемся, тем и обойдемся», нежели настоящее планирование.

К тому времени, как Элви подняла глаза и встретила взгляды смотревших на нее детей, прошло пять часов, нога адски разболелась, а страх пропал. Сероватый оттенок их кожи происходил от способа транспортировки кислорода. Черные глаза были оптическим устройством, лучше приспособленным к захвату света. Что бы там ни происходило в нейронах нового типа и новых слоях неокортекса, старые, чисто человеческие структуры остались на месте.

У Элви дух захватывало от осознания гордыни, стоявшей за попыткой воспроизвести такое при помощи инструментария протомолекулы. Любого другого, кроме Дуарте и Кортасара, за такую попытку ждала бы казнь. Эти двое, уверенные в своей исключительности, легко перепрыгивали пропасть от «пожалуй, это не лучшая мысль» до «такое совершенно противозаконно». Элви уже не сомневалась, что Кортасар, когда Дуарте решил скормить этой мясорубке собственную дочь вместо ученого-любимчика, приревновал к девочке.

Она встала, опираясь на трость, и подошла к прозрачной клетке. Мальчик попятился, словно испугался ее. Девочка – Кара – осталась на месте.

Развитие до зрелости – не то же самое, что старение и смерть. Может быть, дроны просто не знали. Это кое-что говорило о строителях протомолекулы, не так ли? Их творения не принимают в расчет роста и развития, потому что создатели существовали только в зрелой форме. Взрослые порождали взрослых. Она попробовала представить, как это выглядело.

– Можно вас спросить? – начала Элви.

Кара была неподвижнее камня. И когда кивнула, казалось, что ожила статуя.

– У тебя и твоего брата время выпадало?

– Это когда что-то случилось и мы увидели воздух?

– Да, тогда.

– Не знаю. Нам не дают часов.

– Значит, у вас есть сознание. Вы не… не просто… Вы с братом мыслите. Сознаете себя?

В огромных черных глазах что-то изменилось. Блеснуло. Густая слеза покатилась по щеке Кары. Элви прижала ладонь к стене клетки.

– Извини, – сказала она. – Пожалуйста, пожалуйста, прости…