Все стало иначе. Она пыталась притворяться, что все идет как раньше. Что отец просто заболел, как болеют иногда обычные отцы. Она просыпалась утром и видела рядом Ондатру, она шла через сад и через здание – как всегда ходила. И все обращались с ней по-прежнему, кроме Илича, который знал правду.

Насколько она понимала, все были уверены, что отец с головой ушел в консультации с лучшими умами империи относительно произошедшего с «Тайфуном». Все в него верили. Ведь он и был Лаконией. Терезе казалось, что охранники, мимо которых она проходила, подтягиваются чуть сильнее, чем раньше. Что повара в столовой оставляют ей лучшие блюда. Не потому, что она это заслужила. А потому, что в ней видели что-то самое близкое к нему и старались принести свои дары и жертвы. Они были напуганы тем, что видели. Она тоже. Но у них оставалась утешительная сказка, в которой все хорошо, а у нее – нет.

Для нее самым близким был Илич, а он теперь проводил с ней куда меньше времени, чем раньше. Когда же приходил к ней, все уроки сводились к новым правилам. Никому не говорить о верховном консуле. Не выказывать страха. Не покидать территории.

Она пробовала смотреть любимые фильмы и новостные каналы, но они не удерживали внимания. Она пыталась читать любимые книги, но слова выскальзывали из памяти. Она бегала дистанцию до окружной стены на полной скорости и столько раз, сколько могла выдержать, вытесняя все чувства и мысли болью и изнеможением. Это было ближе всего к покою.

А днем и ранним вечером она сидела с отцом. Он позволял Келли мыть и одевать себя, так что к ее приходу всегда выглядел опрятным и аккуратным. Она садилась рядом за его стол и на его дисплее доказывала простенькие математические теоремы или гоняла схемы древних сражений. Иногда он гладил воздух рядом с ее головой, словно что-то там видел.

Она поймала себя на том, что вглядывается в него. Пялится во все глаза. Щеки его были шершавыми от угревых шрамов. Волосы немного поредели на висках. Кожа на подбородке с возрастом одрябла. И еще кое-что было. Перламутровое сияние, то светившееся сквозь кожу, то почти исчезавшее. Темнота в глазах, похожая на грозовую тучу.

Чем больше она всматривалась, тем меньше он походил на ее отца – на великого человека, который шагами бога мерил вселенную и ее жизнь, – и тем больше казался… кем-то иным. Хуже всего бывало, когда он выглядел грустным. Или испуганным. На ее плач он никак не отзывался.

Илич делал все, что мог.

– Прости, что стал не так доступен, с тех пор как… ну, с тех пор.

Они сидели у фонтана, где он объяснял ей закон Архимеда. Что лодочка тяжелее воды может плавать, если она пустая внутри. Тереза смотрела на бурлящую воду и думала, что теперь и она, наверное, могла бы плавать.

– Ничего, – сказала она. – Я понимаю.

Кожа у него стала пепельной. Глаза слезились от усталости и напряжения. А улыбка была прежней. Раньше Тереза видела в этой улыбке знак, что полковник ее не боится. Теперь она просто казалась заученной.

– От этого не легче, – сказал он, – но некоторые твои нынешние чувства обычны. Рано или поздно их испытывает каждый, убеждаясь, что его родители – всего лишь люди. Что эти мифические фигуры тоже преодолевают трудности и действуют наугад. Делают, что могут, не зная наверняка, что надо делать.

В груди у Терезы стало горячо – первое тепло, которое она ощутила за эти дни.

– Мой отец – правитель человечества, – сказала она.

Илич хмыкнул. Раньше он так не хмыкал или она только сейчас заметила?

– Да, это кое-что меняет. Но мне хотелось, чтобы ты не чувствовала себя одинокой.

«А тебе не приходило в голову не делать меня одинокой? – промолчала она. – Или достаточно просто не чувствовать?»

– Я понимаю, что носить такую тайну тяжело, – продолжал он. – Мы пошли на это только потому, что твой отец и ты так важны.

– Понимаю, – сказала она, воображая, как топит его в фонтане. – Я справлюсь.

В эту ночь она не спала. Гнев нахлынул так неожиданно, словно она заразилась от Эльзы Син. Стоило опустить голову на подушку, закрыть глаза, и она принималась орать на Илича. Или на Кортасара. Или на Джеймса Холдена. На отца. На Мьюриэль. На бога. Стоило самую малость забыться, как она приходила в себя со стиснутыми до боли зубами. «Серьезно? Я таких сердитых, как ты, не видал, Кроха», – сказал в памяти Тимоти. Сейчас она чувствовала, что он прав.

После полуночи Тереза сдалась. Ондатра дважды стукнула хвостом по полу.

– Какого черта ты так радуешься? – огрызнулась на нее Тереза.

Ондатра бросила вилять хвостом, озабоченно подняла седые собачьи брови. Тереза включила какой-то из государственных каналов и понаблюдала, как профессиональные уста Лаконии издают успокоительные звуки. «Ремонт релейных станций при вратах уже идет, так что восстановление связи – вопрос недель. Вскоре после этого возобновится нормальное движение между мирами. До тех пор определять, какие корабли наиболее важны для жизни империи, и одобрять их переход в каждом отдельном случае будет верховный консул. Трагедия в пространстве колец, унесшая столько жизней верных Лаконии граждан, по мнению научного директората, не должна повториться». Ложь, полуправда, натяжки и откровенные выдумки.

Гнев боролся в ее душе с горем, а за ними, вырастая выше неба, стояло чувство, что ее подло предали, хотя она не знала, кого обвинить в предательстве.

Ондатра озабоченно фыркнула. Тереза оскалила зубы в улыбке.

– Мне не разрешают говорить правду. Мне не разрешают ничего чувствовать. Мне не разрешают покидать территорию, – обратилась она к собаке. – Ничего мне нельзя. А знаешь почему? Потому что я такая важная особа.

Поднявшись с кровати, она тихо подошла к окну, открыла. Ондатра боязливо отвернулась.

– Ну, – спросила Тереза, – ты идешь или нет?

* * *

Она впервые выбиралась за территорию ночью. В темноте все казалось больше. Рои крошечных букашек ползали по земле, загораясь мерцающими полосами там, где она проходила, как будто от ее ступней разбегалась сухая рябь. В голых ветвях шуршал холодный ветер. Вдали кто-то кричал певучим голосом флейты. Ему отозвались два других голоса, дальше отсюда. Ветер нес запахи острого перца и ванили. Илич однажды объяснял ей, что химия Лаконии настолько отличается от той, в какой эволюционировали люди, что органы обоняния, не в силах в ней разобраться, изобретают запахи, которых на самом деле нет. Однако Тереза здесь выросла, и ей они казались самыми обыкновенными.

Ондатра рысила рядом, то и дело заглядывая ей в лицо, словно хотела спросить: «Ты уверена?» Дорогу к горе Тереза знала' как собственную ладонь. Сбиться с тропы она не боялась.

Воображаемый Илич яростно отчитывал ее. Он говорил, что для каждого правила есть веская причина. Что это ради ее безопасности. Что нельзя же просто взять и делать что вздумается когда вздумается. Что она нарушила его правила. Отчасти ради того все и было затеяно. Что он мог сделать? Запереть ее в комнате? Когда отец очнется, Иличу придется отчитываться за все, сделанное без него. Отец наверняка знал, что она уходит за ограду. Раз он ее не останавливал, Илич тоже не смеет. Он только задает правила, а навязать их не в его силах. Закон без последствий за нарушение – не закон. Пустое место.

О том, что она уже близко, первыми предупредили шорохи в кустах и выпученные глазки ремонтных дронов, виновато поглядывающих на девочку. Они, как всегда, выдавали три щелчка по нисходящей гамме – явный вопрос, но у нее не было ни ответа, ни времени на него. Ондатра обычно облаивала их, приглашая поиграть, но сегодня смотрела только на Терезу.

Дроны проводили их до каньона. Здесь было темнее, и тропа различалась с трудом, но Тереза все равно продвигалась вперед. Только теперь, когда она зашла так далеко, ее стали одолевать сомнения. Что, если она ошибется пещерой и разбудит какое-нибудь местное животное? А если Тимоти нет дома? Высоко над ней переливалась огнями орбитальная строительная платформа. Если взглянуть на нее краем глаза, вроде бы можно различить «Вихрь» – третий корабль класса «Магнетар». Нет, теперь уже не третий, а второй. Снова прозвучал голос флейты – в этот раз ближе. Тереза пожалела, что не захватила фонарь. Не думала, что звезды дают так мало света.

Она высмотрела самую глубокую тень, в которой угадывался скальный выступ. И нырнула под него, вытянув руки перед собой. Всего через несколько шагов она увидела свечение пещеры. Пещера была ярче ночи снаружи. И теплее. Провожавшие ее ремонтные дроны тоже вошли, или это были другие, здешние. Она их не различала.

Сердце забилось быстрее. Она уже не сомневалась, что, свернув за последний поворот, не увидит ни Тимоти, ни его лагеря.

– Тимоти? – дрожащим голосом позвала она. – Ты здесь?

Справа металлически щелкнуло, и из тени показался Тимоти с пистолетом в руках. Он покачал головой.

– Ты бы поосторожнее, Кроха. Глаза у меня уже не те, что прежде.

Он скроил такую рожу и оружие держал так небрежно, что Тереза не могла не засмеяться. А когда начала, ей было уже не остановиться. Смех как будто жил своей жизнью, выплескивался из нее волнами неукротимого, веселого мятежа. Озадаченное лицо Тимоти рассмешило ее еще сильнее. Тереза взвыла и опрокинулась на спину, держась за бока, и только спустя какое-то время заметила, что уже не смеется, а плачет.

Тимоти смотрел на нее так, словно она собралась рожать, а он совсем не разбирался в медицине. Сознавая, что надо бы чем-то помочь, ио понятия не имея, что делать. Кончилось тем, что Ондатра подошла и прижалась к ней тяжелой мохнатой мордой. После яростного всплеска эмоций Тереза обессилела и почесывала собаку за ухом, пока дроны тихим хором выщелкивали запросы: видели неполадку и не знали, как ее исправить.

– Ну-ну, – помолчав еще немного, заговорил Тимоти. – Неудачная ночь. Понял. Пошли-ка обратно. Не знаю, что можно сделать, но мне хочется присесть, так что пошли обратно.

Ноги у нее отяжелели, зато на сердце полегчало. Как будто она только за тем и шла сюда, чтобы сорваться у кого-то на глазах и, хотя ничего бы не изменилось, сразу почувствовать себя лучше.

Великан Тимоти сел на свою койку и кулаками потер глаза. Тереза опустилась напротив на металлический ящик, сложила руки на коленях.

– Ну вот, – сказал Тимоти. – Я этого на самом деле не умею. Но, по-моему, сейчас тебе неплохо бы рассказать, что тебя растревожило, а?

– Так много всего случилось.

– Да?..

И она рассказала ему. Все. Об отцовском плане сыграть в «око за око» с теми, кто скрывается во вратах, о гибели «Тайфуна», о заговоре, чтобы скрыть болезнь отца, и о том, каким он стал пустым и жутким. Рассказ с каждым словом давался легче. Тимоти почти не отвечал, лишь время от времени задавал вопросы по ходу дела. Он просто дарил ей внимание и ничего не просил в ответ.

Наконец слова у нее иссякли. Грусть осталась в груди и по-прежнему причиняла боль, скребла и давила, но переносить ее почему-то стало легче. Тимоти провел себе ладонью по голове. Послышался сухой шорох, как от летящей в окно пыли. Ондатра, лежавшая ближе к устью пещеры, радостно гавкнула.

– Да, паршиво все это, – сказал Тимоти. – Так иногда бывает.

– А потом проходит, да?

– Иногда. Иногда приходится глотать бутерброды с дерьмом один за другим, – пожал плечами Тимоти. – И что тут будешь делать? Во всем городе только одна игра.

– Я просто хотела…

Тимоти вскинул руку, останавливая ее. Ондатра снова залаяла, как при виде друга. И сквозь ее лай пробились голоса. Тимоти подхватил пистолет, прищурился в сторону входа.

– Это ничего, – сказала Тереза. – Это, наверное, за мной.

Тимоти кивнул, но вряд ли ее услышал.

– За тобой?

– У меня установлен трекер. Ты не поверишь, они вживили мне трекер!

Он округлил глаза – всего на секунду.

– Ах, Кроха. Вот этого я не предусмотрел. – Что-то она увидела в его лице: грусть, или усмешку, или то и другое разом. Или отчужденность. – Ты бы легла на пол. Прижмись, как можешь. И заткни уши, ладно?

– Кто здесь? – резко и жестко прозвучало от входа.

– Нет, это ничего. Они не будут на тебя сердиться, – сказала Тереза, и одновременно из полумрака выступил полковник Илич с винтовкой в руке. За ним шли трое охранников здания государственного совета.

Стало тихо. Тереза вдруг ощутила в груди ужас, предчувствие страшной несправедливости. Она совершила ошибку, которой уже не исправить.

– Ты! – рявкнул Илич. – Брось оружие. Отойди от девочки.

– Закрой глаза, Кроха. Не надо тебе на это смотреть.

– Перестаньте, – сказала Тереза. – Он мой друг.

Грохот пистолета Тимоти прозвучал громче всего, что она слышала на своем веку. Ее как будто ударило со всех сторон сразу. Сам звук был насилием. Тереза упала на колени, зажав ладонями уши. В пещере раскатились выстрелы. Илич со страхом в глазах бросился к ней, повалил, закрыл своим телом.

Тимоти ревел как зверь – низким гневным рыком. Протолкнувшись мимо нее, мимо Илича, он налетел на охранников, словно рассчитывал смести их своим весом. От внезапности атаки первый из них как будто забыл, что в руках у него оружие. Он попытался схватить Тимоти, но тот, взяв запястье охранника, как свою вещь, повернул его до щелчка. Илич плотнее прижал Терезу к земле, и ей пришлось отбиваться, чтобы видеть происходящее. Еще один выстрел. Кто-то закричал – не Тимоти. Тереза извернулась под коленом Илича, ища в полумраке Тимоти. Ей удалось приподнять голову и найти его взглядом в тот миг, когда на бедре у него расцвела рана. Пещеру за ним забрызгало красным, он упал. Тимоти лежал в быстро расплывающейся луже собственной крови и подергивался. Он оскалился от боли и ярости, развернул пистолет в сторону Илича. Тереза выкрикнула: «Нет!» Она ощутила, как крик рвет глотку, но не услышала его.

Кто-то выстрелил, дважды. Первая пуля снесла Тимоти верхушку головы. Вторая пробила большую дыру в его груди. Тимоти обмяк и замер без движения. Тишина звенела как колокол.

– Что вы наделали? – сказала Тереза. Она не знала, к кому обращается.

Илич поднял ее. Схватив за ворот рубашки, протолкнул ее мимо тела Тимоти.

– Отступаем, – приказал он. – Отходим к машине! Девочка у нас.

Тереза рвалась обратно в пещеру. Тимоти ранен! Ему нужна помощь! Илич поволок ее дальше.

– Стивенсу сильно попало, – сказал один охранник.

– Несите на руках. Здесь задерживаться нельзя. Неизвестно, был ли объект один. Девочку нужно вывести.

– Он мой друг, – сказала Тереза, но Илич не услышал ее или не захотел услышать.

Ночь стала холодной. Тереза видела пар своего дыхания в свете фар. Илич толкнул ее на заднее сиденье и втиснулся следом. В кузов закинули раненого. Тот застонал, когда машина рванулась вперед. Илич навалился на Терезу, что-то быстро и тихо забормотал. Со слухом у нее был непорядок, и только сдвинувшись так, чтобы видеть его губы, она поняла, что он без конца повторяет грязное ругательство. На шее у него была темная густая кровь.

– Сэр, – позвал водитель, – вы в порядке? Он в вас попал.

– Что? – спросил Илич и обратился к ней: – Тереза, ты цела? Скажи мне, что ты цела.

Грузовик тряхнуло на ухабе, и шок свалился с нее. Она ясно поняла, что произошло. Сжала кулаки и завизжала.

* * *

В лазарете было тихо. Ее трясло. Кортасар, Трехо и Келли собрались рядом, тихо и спешно переговаривались за дверью. Илича загрузили в автодок рядом с Терезой, его плечо и шея скрылись под толстой повязкой. Терезу это волновало меньше, чем она ожидала. Автодок вливал ей в кровь что-то прохладное. Наверное, опять успокоительное. От него в голове был туман, но спать она не собиралась. Она сильно подозревала, что никогда больше не будет спать.

В открывшуюся дверь шагнул Трехо. На нем была серая фланелевая пижама, обтягивавшая живот. Он выглядел не тайным правителем человечества, а разбуженным среди ночи дядюшкой. Подтянув стул к ее кровати, он сел и вздохнул.

– Тереза, – строго начал он, – ты должна рассказать мне все, что знаешь о человеке из пещеры. Что он тебе говорил, что ты ему. Все.

– Он был моим другом, – сказала Тереза.

– Не был. Встроенные в тело Илича и охраны камеры вели съемку. Распознавание лица соответствует… пятнам крови. Мы знаем, кто он, и после укрепления периметра и отправки команды чистильщиков в треклятую пещеру будем лучше представлять, чем он там занимался. Но я должен услышать от тебя все. Сейчас же.

– Его звали Тимоти. Он был мне лучшим другом.

Трехо стиснул челюсти.

– Его звали Амос Бартон. Он был террорист и убийца, а еще – механик с корабля Джеймса Холдена и, по-видимому, не первый месяц распивал чаи с дочерью верховного консула. Все, что ты ему говорила, могло стать известным подполью. Так что начни сначала и не торопись, ничего не упускай и расскажи мне, какую кучу ты нам навалила.