Наоми не впервые оказывалась новичком в команде. Такое положение даже в лучшие времена бывало неуютным. Любой, попав в паутину сложившихся отношений, вражды и преданности, составлявшую корабельный экипаж, не сразу находит или создает для себя нишу. Какое-то время он одинок в толпе.

В этом смысле ее появление на «Бикаджи Каме» укладывалось в привычные рамки. Немножко странно, что она объявилась на полпути, когда не было ни заходов на станцию, ни стыковок с другими кораблями. Но если от лаконцев удалось скрыть, кто она такая, то в маленьком городке корабельной команды секреты не держались. Ее старательно не замечали, но знали о ней все.

В ее присутствии в равных долях смешалась неловкость для Союза перевозчиков, угроза для команды и самое интересное событие за долгие недели перехода. Подтягиваясь по коридорам или обедая в столовой, Наоми чувствовала на себе внимание, заметное в том, как встречные отводили взгляды, или в том, как ее появление приканчивало любой разговор.

На Обероне ей предстояло на некоторое время исчезнуть и надеяться, что ее таинственное явление спишут на слухи и легенды. «Я в прошлом году служил на одном корабле, так там во время обыска вдруг объявилась Наоми Нагата. И до конца рейса оставалась в команде». Звучало так неправдоподобно, что могло и проскочить. Или создать проблемы. В любом случае, ей надо было связаться с Сабой и выяснить, что ей могут предложить. Вся изоляция подполья для того и выстраивалась, чтобы ее не мог разрушить один такой вот инцидент. А в числе минусов было то, что общая картина оставалась для Наоми невидимой. Даже она, один из главных стратегов, знала лишь то, что Саба счел нужным сообщить. И вполне возможно – и даже вероятно, – что он и сам предпочитал оставаться в неведении о некоторых операциях.

В столовой хватало места для пятидесяти человек, но Наоми старалась приходить в свободные часы, когда три сменяющиеся вахты работали или спали. Столы здесь были привинчены к полу, но в невесомости ими все равно никто не пользовался. Старые серые раздаточные автоматы разливали питательную жижу с восемью вариантами вкусовых добавок прямо в одноразовые груши. Даже на самых захудалых прыгунах в Поясе жилось приятнее. Кто-то разрисовал стены яркими цветами – желтыми, розовыми и нежно-голубыми маргаритками, чтобы столовая выглядела гостеприимнее. Как ни странно, это отчасти удалось. Наоми ела сдобренную желтым карри кашицу, зацепившись ногой за скобу на стене. Впрочем, за кашей последовал кофе, который оказался раз в тысячу вкуснее.

Три техника системы жизнеобеспечения плавали у захватов на дальнем конце столовой, обсуждая неполадки в системе очистки воды. Наоми очень тянуло вмешаться в их беседу, но она сдерживалась. Слышать нормальный человеческий разговор, не принимая в нем участия, – все равно что, изголодавшись, почуять запах еды, но не взять ее в рот. Она и не знала, как стосковалась по людям, пока снова не оказалась среди них. Так что, когда в столовую влетела Эмма, Наоми вздохнула с облегчением.

За время своего изгнания среди толпы Наоми выяснила, что Эмма носила фамилию Панкара, пока не сменила ее на Зомороди по контракту с четырьмя супругами. У нее были родственники на Европе в системе Сол и на Сарасвати – одной из трех обитаемых планет системы Тридеви. Со времени вступления в Союз перевозчиков Эмма работала в частной службе безопасности. И возила с собой кальян, конструкция которого позволяла курить при ускорении от пяти до нуля g. И еще она не отказывалась поговорить с Наоми, так что ее общество было дороже золота. Сейчас она подтянулась к раздатчику, затормозилась у него, взяла грушу с какой-то едой и толкнулась к Наоми, развернувшись в ту же позицию.

– Все хорошо? – спросила Наоми.

Эмма махнула открытой ладонью – это могло означать и «да», и «нет».

– Капитан Бернем со мной не разговаривает, а Чак рта не закрывает.

– Тяжело тебе, – сказала Наоми.

– Я сама виновата, – ответила Эмма, вскрывая перепонку на груше. – Ты просто оказалась рядом, когда все навалилось.

– И то верно, – согласилась Наоми. Просто поразительно, как приятно было говорить с кем-то лицом к лицу, без светового лага. Пусть даже разговор шел ни о чем. Или, наоборот, именно потому. – Чак вроде бы приличный парень. Он в подполье?

Эмма хихикнула.

– Он не из того теста. Слишком нервный. Если до сих пор не залился эйфориками, так только потому, что смекнул: никто не собирается докладывать тому комиссару на перевалочной. У половины наших есть что скрывать от слишком внимательных глаз, а другая половина у них на подхвате.

– Тонко подмечено, – проговорила Наоми.

– Да потому что так и есть, – отозвалась Эмма. – Работаем с тем, что имеем. К тому же мы за то и боремся, нет?

– Это в каком смысле? – удивилась Наоми.

Эмма потянула густую жижу из груши и, глотая, пожала плечами.

– На первом корабле, где я служила, когда ушла из «Пинкуотер», старпом втюрилась в механика. Оба были детишками. В крови одни гормоны. Компания требовала воздерживаться от близости начальства с подчиненными, но что тут будешь делать? Старпом завела привычку оказываться там же, где этот механик. Через корабельную систему следила, кто где находится, – и на вахте, и между вахтами. Механику это не понравилось. Дошло до того, что они поскандалили прямо посреди медотсека. Старпом разревелась. Два дня не показывалась из каюты. А вообще-то она была хорошим старпомом, и механик свое дело знал. Но обоих уволили. Правила, понимаешь ли.

– Вот чем, по-твоему, занимается подполье? – искренне улыбнулась Наоми. – Дает волю романтическим порывам в Союзе?

– Правила составлять легко, – сказала Эмма. – Легко создать совершенно логичную, строгую систему. Просто нужно забыть о жалости, да? А потом в нее запускают людей, и, если система их пережевывает, сами виноваты. А вовсе не правила. Все наши дела, если они хоть чего-то стоят, делаются для людей. Для несовершенных, глупых, лживых, нарушающих правила людей. Лаконцы повторяют вечную ошибку. Правила хороши, они бы превосходно работали, только не для нашего вида.

– Слышу что-то знакомое в твоих словах, – заметила Наоми.

– Я за это жизнь отдам, – сказала Эмма. – Умру за то, чтобы люди, напортачив, все равно могли найти милосердие. А ты не ради этого здесь?

Наоми всмотрелась в лицо собеседницы. Заметила гневно выставленную челюсть, услышала боль в голосе. И задумалась, не Эмма ли была тем старпомом. Впрочем, едва ли это сейчас имеет значение.

– У каждого свои резоны, – сказала Наоми. – Не так важно, почему мы здесь, главное – здесь.

– Верно, – согласилась Эмма.

Наоми рассмеялась, но смех вышел жестким и горьким.

– К тому же я слишком много времени провела с людьми, которые обещали меня пристрелить, если не буду делать, что они велят. На эту жизнь с меня хватит.

– Может, и на все будущие, – заметила Эмма.

Плосколицый мужчина в форме командного состава втянулся в столовую, скользнул по ним взглядом, отвернулся, потом присмотрелся пристальней. Техники, перехватив его взгляд, оглянулись на Наоми и поспешили к выходу, по пути побросав груши в утилизатор. Офицер набрал в раздатчике что-то жидкое – кофе, чай или мате – и толкнулся к выходу, больше на них не глядя. Его неодобрение выстудило воздух в помещении.

– У тебя есть все, что нужно? – спросила Эмма так, словно его здесь и не было.

Вопрос значил больше, чем слова, из которых он складывался.

– У меня все хорошо, – ответила Наоми. – Вот когда придем в порт…

– Высадим мы тебя надежно, – сказала Эмма. – А потом…

– Знаю, – подхватила Наоми. Потом она останется преступницей. Беженкой вне закона. Мышкой в поисках безопасной норки. От этого никуда не деться. – Может, Саба для меня что-нибудь подберет.

– Поставлю за тебя свечку. А пока, если что-то понадобится, обращайся лучше ко мне, чем к Чаку, – посоветовала Эмма и, высосав остатки из груши, причмокнула губами и направилась к двери.

Наоми еще несколько минут плавала в опустевшей столовой. Унося грушу с чаем к себе в каюту, она немножко застыдилась, но совсем чуть-чуть.

«Бикаджи Кама» был основательным кораблем. Три четверти километра в длину и такой широкий, что на схеме выглядел почти квадратным. Он строился десятки лет назад в расчете на доставку в далекие миры такого количества людей и грузов, чтобы сразу можно было основывать самоподдерживающиеся колонии. Материалы для строений, утилизаторы замкнутого цикла, почва, реакторы, топливо… Все, что нужно человеку, чтобы зацепиться в чуждой нечеловеческой экосфере, кроме только модного дизайна и подсказки, как крутить любовь с собственным механиком. Коридоры были выкрашены в грязно-зеленый цвет, захваты для рук и ног не первую неделю нуждались в чистке. Корабль ревностно экономил воду, используя для сброса тепла пассивные радиаторы вместо испарителей, поэтому воздух был горячее, чем любила Наоми.

Каюту ей выделили крошечную. Меньше не только контейнера, в котором она жила до того, но и иных шкафов на «Роси». Койка-амортизатор была из дешевых, гель пованивал, а раскинув руки, Наоми задевала стены. Такой дизайн в Поясе назывался «альбупарти» – «сломи локоть», потому что, высунув во сне руку за край койки, вы рисковали получить перелом при резком ускорении. Кто-то из прежних жильцов украсил антиударное покрытие изображением сложной и яростной перестрелки между фигурками из палочек, снабдив одни закрашенными кружками-головками, а другие – пустыми. Наоми пристегнулась к койке, ввела в систему подаренное Чаком фальшивое удостоверение и приступила к работе.

По странной иронии, так Наоми получала больше сведений, чем через пассивное наблюдение, на которое полагалась раньше. Она осторожничала, старалась не перегружать свой доступ, чтобы не выбросить больше красных флажков, чем уже развевались вокруг. И все же послала запрос в «зеркало» базы данных Союза по поводу комиссаров и изменений в лаконских правилах перевозок. Такими вещами мог заинтересоваться – и, возможно, интересовался – любой на «Каме». Наоми отличалась только точкой зрения на эту информацию.

Она ошиблась, полагая, что рассылка комиссаров касалась только системы Сол. Она коснулась всех. На Обероне тоже держали комиссара, а это совершенно меняло дело. Закономерность обнаружилась, едва Наоми стала ее искать. Грузовые корабли, задержанные или перенаправленные к Медине. Проверки системы жизнеобеспечения на кораблях, шедших с нагрузкой, близкой к теоретическому максимуму.

Это еще ни о чем не говорило. Открытых доказательств не нашлось. Но если по планетам с колониями тайно разливалась мощная волна лаконских чиновников – без фанфар и предупреждений вводился новый уровень инфраструктуры, – это скорее всего было именно тем, чем выглядело. Один комиссар, посланный на Землю, мог оказаться случайностью. Два, размещенные в системе Сол и Оберона, представляли угрозу. Тайные надзиратели новой лаконской «Поднебесной империи» на перевалочных пунктах представляли собой эскалацию. Если Лакония доведет эту линию до размещения своих представителей на кораблях, игре в наперстки придет конец.

Она перелистывала данные, проверяя себя. Отыскивая места, где могла допустить ошибку в интерпретации или где те же данные можно было истолковать по-другому. Она цеплялась за надежду, как пациент цепляется за руку врача со словами: «Но это ведь не смертельно, да?»

Эмма сразу ответила на запрос связи.

– Мне нужно передать сообщение, – сказала Наоми.

– Куда? – спросила Эмма, перекрывая гомон на заднем плане.

– Наверх, – ответила Наоми. – Мне что, назвать имя? Эмма помолчала.

– Ты дорогу в рубку найдешь?

– Там и встретимся, – сказала Наоми и дала отбой.

Задумавшись о другом, она быстрее продвигалась по кораблю. Как будто тело, освободившись от мыслей о месте и ритме, отыскивало путь само. Пока под ней проходили палуба за палубой, Наоми составляла в уме сообщение: что можно сказать, чтобы Саба понял, а всякий, кто перехватит направленный луч, здесь или на релейных станциях, мостами перекинутых через зоны помех во вратах, остался в неведении.

Голос Эммы она услышала, еще не добравшись до командной палубы, – тонкий и резкий, как пила для обшивки. Втянувшись в рубку, Наоми задержалась, ухватившись рукой. Эмма плавала у поста связи, скрестив руки и выпятив подбородок. Мужчина с седеющей бородкой, отросшей длиннее коротко стриженных волос, отвернулся от нее, мазнул взглядом по Наоми и снова с отвращением уставился на Эмму. По форме Наоми узнала в нем капитана Бернема. Связист попался между ними, как кот между дерущимися псами.

– И раньше не разрешал, – говорил Бернем, – а теперь, – он подбородком указал на Наоми, – когда у меня в рубке эта, и вовсе скажу: вали на хрен.

– Что тут такого? – уговаривала Эмма. – Пять минут по направленному лучу к Медине. Никто и глазом не моргнет. Самое обычное дело.

– Более чем достаточно. – Он развернулся к Наоми. – А вы помолчите! Я знаю, кто вы такая и что собой представляете, а моим неумеренным гостеприимством вы пользуетесь только потому, что я добрый, как чертова бабушка.

– Вам не меньше нее приходится скрывать, – заявила Эмма. – Про запертую каюту всем известно.

Связист втянулся в свой амортизатор, погрузился в гель, словно спрятаться в нем хотел. Наоми смотрела на капитана «Бикаджи Камы» с самым холодным достоинством, какое сумела в себе наскрести.

– Я учитываю, какому риску подвергает вас и ваших людей мое присутствие. Будь у меня лучший способ, я бы выбрала его. Если бы все шло так, как я надеялась, вы бы и не узнали, что я здесь. Однако вышло иначе. И мне теперь на пять минут нужен ваш луч.

Бернем выставил руки ладонями наружу. «Остановись!»

– Мэм, я не партизан, но знаю, что их много в моей команде. Я добрый человек, понимаю, когда надо помалкивать и заниматься своими делами. Я не сдам вас комиссару, но не подумайте, что это из верности вашему делу. Просто я стараюсь не рвать задницу, но все больше склоняюсь к тому, чтобы запереть вас в каюте и заварить дверь.

– Это важно, – сказала Наоми.

– Это мой корабль. Ответ – нет.

Смотрел он жестко, но страха в глазах было не меньше, чем гнева. Наоми выждала немного, прислушиваясь к подсказке своего чутья. Надавить или сдать назад? Эмма вздохнула, и борода у капитана шевельнулась: он выпятил челюсть.

– Понимаю, – сказала Наоми.

Она на секунду поймала взгляд Эммы, и они вместе выдвинулись из рубки. Эмма молчала, исходя паром, пока они не свернули в лифтовую шахту. Здесь она заговорила:

– Извини. Гад он.

– Я и вправду влезла к нему на корабль и подвергла его риску попасть к лаконцам в допросную, – возразила Наоми. – Чтобы он при этом еще и принимал от меня приказы – это уж слишком. Найду другой вариант.

– Хочешь, помогу распаковать эти твои торпеды-передатчики? – виновато предложила Эмма.

– Лучше поищу какой-то способ добраться до направленного луча. Возможно, время не терпит. А тебе, Эмма, надо быть осторожнее.

– Он не сломается, – сказала Эмма. – Я с ним давно летаю, вижу, когда он дошел до края. Посмотреть, что он выделывает со своими губами, – я бы его и в покер обчистила.

– Я не о том, – объяснила Наоми. – Ты сказала: «пять минут связи с Мединой».

– Да и так бы узнали, куда отправляют твое сообщение, – сказала Эмма. – Как же иначе?

– Я не знала, что Саба на Медине, а теперь знаю, – сказала Наоми. – Теперь, если меня возьмут, я сдам и его.

Эмма крепко сжала губы.

– Извини. Я думала… Извини.

– Мы его предупредим. Уверена, у него заготовлен способ при необходимости перебраться в другое место.

Эмма, кивнув, еле слышно выругалась. Даже занятая мыслями о другом способе связи, Наоми уделила секунду, чтобы ей посочувствовать.

Терминал у Эммы прогудел одновременно с терминалом Наоми. И еще один гудок прозвучал дальше по коридору. Общекорабельная тревога. Или что-то посерьезнее. Наоми большим пальцем открыла уведомление:

«Всем кораблям Союза, сверхсрочно. Все движение через все врата прекращается по приказу военного командования Лаконии. Проход кораблей сквозь любые врата запрещен до дальнейшего уведомления. Все переходы задержать. Все находящиеся рядом корабли отвести на восемь а. е. немедленно».

Эмма быстро просмотрела поступления, перелистала файлы и так увлеклась своим терминалом, что не заметила, как ее относит. Наоми, поймав за локоть, притянула ее к стене.

– Что случилось? – спросила она.

– Не знаю. – Эмма покачала головой. – Что-то крупное.