Было установлено в поучении Ахтоем правоголосым: «Спокойный… сильнее сердцем, чем тот, кто разрушает алтарь. Настигает бог врага храма. Придет к нему подобное тому, что он сделал. Будет он мудрым в своих решениях»…
Укрепляй жертвенники, почитай бога, не говори, что это слабость, не распускай рук, будь в радости… Не порть памятники, чтобы восстановил сделанное другой, который придет после. Нет никого не имеющего врага. Мудрый — это владыка Обеих Земель. Не невежда царь, он мудр уже при рождении, возвышен он на земле над миллионами…
Дорога от Вавилона до Суз, казалось, длилась вечность. С каждым днём, уходящим на восток, воздух менялся — влажная, тяжелая духота Нижнего Египта сменялась горячими ветрами Месопотамии. Запахи ила и фиников, уступили место иным — сухим, звонким насыщенным пылью и солнцем.
Рядом с лошадью Уджагорреснета скакали лишь шестеро слуг, которых он взял с собой в дорогу. Молодые, молчаливые и крепкие мужчины, с копьями за спиной и изогнутыми мечами у пояса. Позади людей, на двух гружёных ослах Верховный Жрец вез Дарию скудные дары и собственную поклажу. Свитки папируса с медицинскими трактатами, набор бронзовых инструментов в кожаных футлярах, немного золота и слоновой кости, да льняных тканей высшего сорта. Немного — но ведь перебежчик, спасающий себе жизнь, не станет увозить с собой целую казну…
Дорога вилась меж холмов, поросших колючкой, где паслись тощие овцы под присмотром всадников в остроконечных войлочных шапках. Потом волны холмов расступились, уступая место бескрайней, выжженной равнине. Воздух дрожал над землёй, и, временами, в этом мареве зноя Уджагорреснету чудились прохладные воды Нила. Стоило стряхнуть с глаз пелену наваждений. Однако, впереди проступал лишь раскалённый камень, да иссушенная зноем трава, хрустящая под копытами лошадей, словно кости мелких грызунов.
Спустя многие дни пути, которым все уже потеряли счет, пейзажи стали зеленеть. Сначала редкие, потом целыми рощами восставали из пустынь и горных кряжей деревья, а между ними, словно змея, заблестела вода. Карун — река, текущая к Сузам.
Уджагорреснет со спутниками остановили коней на ее берегу. Вода здесь была мутной, неласковой, пахла глиной и чем-то чужим, непознанным. Однако, все же это была вода.
Верховный Жрец устало спешился, дал животным напиться, сам пригоршней зачерпнул влагу. Она была тёплой и оставляла на губах привкус земли.
— Господин! — один из людей Уджагорреснета указал рукой на северо-восток. — Я вижу там дым.
Уджагорреснет обернулся и прищурился, вглядываясь. Дым поднимался над горизонтом ровной, спокойной чертой — не пожар, не бедствие. Оседлый огонь — город.
— Это Сузы, — спокойно ответил Верховный Жрец. — Завтра к полудню мы будем у их ворот — он хорошо помнил карты всех окружавших Египет царств.
Ночь они провели без костра. Уджагорреснет сидел, прислонившись спиной к седлу, и смотрел на звёзды. Небо здесь, казалось, было другим — темным, высоким, без мягкой влажности египетской ночи. Все здесь казалось не таким и, должно быть, даже сами звезды, носившие в земле Кемет привычные каждому египтянину имена — здесь носили иные.
Остывая в прохладе персидской ночи, Уджагорреснет думал о Саисе, Петубасте и Хефере. Следом, беспорядочной лентой на ум ему шли воспоминания из юности и теперь, оказавшись так далеко от дома, даже лик пьяного Амасиса, навечно сохраненный в памяти, не казался ему столь отвратительным. В ту ночь Уджагорреснет уснул под отдаленные крики шакалов и ему не снилось ничего.
Утро встретило их ветром. Он дул с востока, неся запах сухой земли и далёких гор, а в этом ветре уже чувствовалось дыхание нового мира, где власть была не Великой рекой, текущей по вечному руслу, но острым мечом, занесённым над головами десятков народов.
К полудню в дрожащем воздухе начали проступать очертания. Сначала — тёмная полоса стен, сложенных из серого, необожжённого кирпича, оплывших от веков, но всё ещё грозных. Потом — пальмовые рощи, раскинувшиеся у подножия, а между ними — белые пятна общественных строений и вилл местной знати, утопавших в зелени садов. Над всем этим, на искусственно возведённой платформе, громоздилось нечто новое, ещё не законченное, но уже выдававшее исполинский замысел.
Дворец Дария… Он рос прямо из земли, словно громадная, рукотворная скала. Платформа из утрамбованной глины и щебня, поднимавшаяся над равниной на высоту пятнадцати локтей, и на ней — лес колонн. Не все они ещё были возведены — некоторые стояли, увенчанные двойными бычьими головами, глядящими на четыре стороны света, а другие лежали на земле, лишь ожидая рук мастеров. Ливанский кедр, плиты из Ассирии, сардийское золото, самоцветы и многое другое из далеких царств — всё стекалось сюда, словно соки, питающие растущую плоть каменного великана.
Уджагорреснет остановил коня. Сердце его билось ровно, но внутри мелькнуло что-то похожее на восхищение. Дарий явно строил не просто дворец — он строил символ. Для империи, что должна будет стоять вечно. И отголоском зависти в уме Верховного Жреца всплыли пирамиды, колоссы Аменхотепа и Карнак. Как же давно его народ уже не возводил нечто столь же величественное и грандиозное…
«Египет тоже должен вернуть былой размах! Чтобы вновь черпать внутреннюю силу и уверенность в собственных достижениях» — настойчиво думалось ему.
— Господин, там…! — испуганный голос слуги прервал его мысли. — Всадники!
Они вылетели из-за рощи, словно рой взбешенных ос. Десятка два, на низкорослых, но быстрых конях. Их доспехи были кожаными, с нашитыми бронзовыми бляхами, а бородатые головы плотно укрывали войлочные шлемы. Не царская гвардия — провинциальные воины.
— Мы чужаки здесь, — спокойно ответил Уджагорреснет. — Но мы едем к их царю. Не двигайтесь — я стану говорить!
Всадники окружили их плотным кольцом, вздымая пыль. Лошади хрипели, косили белками глаз с красными прожилками. Из рядов выехал командир — широкоплечий, с лицом, изрезанным ветрами, и кривым шрамом через всю левую скулу. Его взгляд упал на вьючных ослов, на слуг Уджагорреснета, поднявших копья и, наконец, остановился на знатном египтянине в простой, но добротной одежде.
— Кто ты? — спросил он на ломаном арамейском — языке торговли и посольств.
— Врач, — ответил Уджагорреснет, владея арамейским в совершенстве. — Я египтянин — Верховный Жрец богини Саиса. И еду в Сузы — к Дарию, Царю Царей. У меня важное послание для него… — он перешел на персидский.
Командир недоверчиво прищурился.
— Царь Царей? — хмыкнул он. — Ты произнёс этот титул с лёгкостью, будто заслужил на это право. Кто дал тебе его?
— Камбис — уверенно ответил Уджагорреснет.
— Камбис братоубийца и его имя здесь не открывает ни одну дверь — хохотнул перс. — Царь занят! Он не принимает каждого бродягу из песков…
— Он примет меня — неумолимо возразил Уджагорреснет — Дарий знает моё имя! Я стоял рядом с ним в Мемфисе, когда он еще носил копье прошлого владыки и прежде, чем Ахурамазда вручил ему власть.
Нахмурившись, командир колебался. С одной стороны — надменный чужеземец наверняка лжет о знакомстве с самим Царем… С другой — чем не возможность выслужиться и привести ко двору, быть может, ценного человека раньше, чем это сделает кто-то другой.
— Твои люди, — кивнул он на слуг. — Они при оружии!
— Они — моя охрана. Дорога длинная, шакалов много… — Уджагорреснет миролюбиво развел руками.
— Здесь нет шакалов, — осклабился командир. — Только львы. — Он сделал знак и кольцо всадников сжалось.
— Ты поедешь с нами, египтянин. Мы сами доставим тебя к Царю Царей. А твои люди… пусть подождут здесь!
Еще прежде, чем Уджагорреснет успел согласиться и дать команду своим спутникам, один из них поднял копье и хотел что-то возразить, но ближайший перс опередил его и наотмашь ударил мечом, распоров живот.
Уджагорреснет увидел, как тело его медленно повалилось в пыль и хлещущая кровь мгновенно пропитала желтую землю, впитываясь так быстро, будто её и не было. Персы обыскивали ослов, разбрасывая свитки, вскрывая футляры с инструментами. Бронзовые скальпели, щипцы — всё это высыпалось на землю, и командир, спешившись, носком сапога перевернул алебастровый сосуд с каким-то настоем.
— Похоже, ты и впрямь лекарь — хмыкнул он. — Что же, Царю Царей нужны лекари…
Уджагорреснет молчал. Его ладони, сложенные на седле, не дрожали. Внутри, там, где должна была бы кипеть ярость, царил лёд. Он запоминал лица. Он никогда не забывал лиц.
— Свяжите ему руки — гаркнул персидский командир. — И ведите его коня под уздцы — не уроните — он дорогой товар.
Сыромятным ремнём Уджагорреснету связали запястья — грубо, до синяков. Пятеро живых и напуганных слуг остались рядом с убитым шестым. Остальные всадники тронулись. Сузы приближались.
Город встретил их шумом. Не таким, какой Верховный Жрец помнил в Саисе — уютным, домашним гомоном рынка, а иным — многоголосым, разноязыким и нервным. Кроме персидского здесь кричали на аккадском, на арамейском и фригийском, на греческом и ещё десятке языков, которых Уджагорреснет не знал и не мог понять. Разномастная, оборванная толпа кишела на улицах, раздаваясь перед всадниками, но тотчас смыкаясь за их спинами. Глинобитные дома лепились друг к другу, прячась в тени пальм. Пахло жареным мясом, пряностями, потом и конским навозом.
Дворец громоздился над городом, словно туча. Чем ближе они подъезжали, тем отчётливее Уджагорреснет видел масштаб безумия, охватившего Дария. По краям необъятного строения копошились фигурки строителей — сотни, тысячи людей, словно муравьи тащили непомерные ноши. Тут и там штабелями громоздились кирпичи — не простые, сырцовые, а глазурованные, синие и золотые, готовые сложиться в стены, которые запомнят тысячелетия.
У самого входа их остановила царская стража. Не провинциальные воины в кожаных доспехах — царские «бессмертные». На голову выше всех прочих, тела их были закованы в железо, укрытое ниспадающими складками роскошных, расшитых драгоценными камнями одежд. Взгляды под масками были пусты и бесстрастны, словно у статуй.
— Кто это? — гулко спросил старший, глядя не на командира отряда, а на связанного пленника.
— Перебежчик из Египта. Говорит, что врач и служил Камбису. Сказал, будто сам знаком с Царем Царей…
— Царь принимает в ападане[28] — жди. — Старший стражник повернулся к одному из «бессмертных». — Доложи!
Ждать пришлось долго. Солнце перевалило зенит и начало клониться к западу, тени удлинились, а пальмовые листья зашелестели под вечерним ветром. Уджагорреснет стоял на коленях, руки его были по-прежнему связаны, а ремень врезался в запястья до онемения. Верховный Жрец Нейт не просил пить, не жаловался — он просто смотрел на дворец.
Наконец, гонец вернулся.
— Веди. Царь примет — небрежно бросил он.
Командир отряда поднял и толкнул Уджагорреснета вперед, собираясь пройти следом, но «бессмертный» жестом остановил его.
— Только пленник! И без оружия!
— Я Бахрам! И я доставил его! — вскипел перс. — Моё право…
— Твоё право — ждать — пес! Если Царь пожелает увидеть отвратительную рожу — за тобой пришлют…
В бессильной ярости командир отряда развернулся и вскочил коня. На прощание он оглянулся на Уджагорреснета, и в его взгляде было презрение. Двое «бессмертных» подхватили Верховного Жреца под локти и повели вверх по пандусу.
Внутри дворца царили полумрак и величие. Колонны — те, что уже стояли, — вздымались к потолку, скрытому в тени, на высоту двадцати локтей. Их капители были увенчаны быками, глядящими на восток и запад, на север и юг во все пределы рассыпавшейся империи, которую Дарий стремительно собирал воедино. Основания колонн, вытесанные из чёрного камня, покоились на каменных плитах, и между ними пол был выложен глазурованным кирпичом — синим, как ночное небо, жёлтым, как песок пустыни и зелёным, как воды реки в летний зной.
На стенах проступали рельефы. Львы, терзающие быков. Лучники в длинных одеждах, с копьями наперевес, вереницей застывшие в вечном марше. Крылатые существа с человеческими лицами и львиными телами, благословляющие царя. Всё это было исполнено не с египетской плавностью, но с иной, дерзкой грацией, словно персидские мастера собрали здесь куски со всех концов света и переплавили в единый, невиданный доселе стиль.
Дарий восседал на тяжелом, выточенном из камня троне, ручки которого украшали золотые львы. Борода его, короткая, завитая мелкими кольцами, была черна как смоль, а брови срослись на переносице, придавая лицу выражение постоянной, напряжённой сосредоточенности. Одежда Царя Царей подчеркивала особый статус владельца — объемная придворная мантия, драпированная и затянутую на талии была выкрашена в насыщенный тирский пурпур и дорогой шафраново-желтый цвет. Тканые узоры одеяния и цветочные бутоны сочетались в нем с золотыми нашивками в форме львиных голов, которые сияли и позвякивали, стоило Дарию шевельнуться. На ногах Царя, покоившихся на инкрустированной слоновой костью подставке черного дерева, сидели мягкие замшевые туфли темно-лазурного цвета, завязанные странными лентами, пропущенными сквозь отверстия прямо в коже — персидская обувь была странной.
Рядом с ним, чуть поодаль, стоял вельможа в высокой тиаре — евнух, главный распорядитель. Двое «бессмертных» замерли у входа.
— Развяжите, — приказал Дарий, даже не взглянув на сопровождавших Верховного Жреца солдат.
Перерезанные сверкнувшим кинжалом ремни немедленно упали на пол и Уджагорреснет удовлетворенно размял затекшие запястья, на которых проступили багровые полосы. Взглянув на Дария он опустил руки на бедра и глубоко поклонился.
Удивленно узнав в пленнике Верховного Жреца, Дарий на миг опешил — видимо, ему доложили лишь о таинственном египтянине — затем прищурился и хитро улыбнулся.
— Камбис мёртв… — проронил он, пристально вглядываясь в Уджагорреснета.
— Да, Царь Царей. Я был с ним, когда он умер. Я закрыл ему глаза… — голос Верховного Жреца звучал тихо и почтительно.
— И ты не смог спасти его? Ты? Лучший лекарь Египта? — в глазах Дария заплясали огоньки насмешки.
— Я спас его от гниения раны, которую могучий Царь получил в стране Куш, — возразил Уджагорреснет, — но от воли Ахурамазды… никто не в силах! — он развел руками — Камбис пал не от болезни — он пал от гнева ваших богов…!
Дарий молчал, с подозрением уставившись на лицо египтянина. Его взгляд был тяжёлым, почти ощутимым, словно давление, но Верховный Жрец выдержал его и не опустил глаз.
— Ты бежал из Египта — небрежно бросил он вновь, словно не считал нужным даже задавать вопросы и ожидал, что явившийся во дворец расскажет обо всем сам.
— Да, Царь Царей! — Уджагорреснет вновь поклонился. — Когда узурпатор Петубаст подлым ударом в ночи изгнал твои великие гарнизоны — держа клинок у моего горла он принудил меня короновать его фараоном. Но я уже присягнул тому, кто мудро правил прежде и не пожелал служить мятежнику, оскорбившему Порядок. От твоих людей я узнал, что новый истинный владыка — в Сузах. И вот я здесь — пришёл предложить тебе свои знания и преданно служить, отдавшись твоей воле.
В зале повисла тишина. Дарий медленно поднялся с трона и задумчиво подошёл ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь несколькими шагами.
— Египет… — равнодушно произнёс он. — Эту провинцию потерял Арианд, мой сатрап, бежавший как трусливый шакал. Ты принес мне весть о мятеже, которую я и так знаю. Что ещё ты можешь дать? О каких сведениях говоришь?
— Я поделюсь всем, что знаю, — тихо продолжил Уджагорреснет. — Тот, кто сидит сейчас в Саисе и называет себя фараоном — не воин, а разбойник. Не лев, а шакал, облачившийся в львиную шкуру. Его армия — лишь ополчение крестьян, вооружённых мотыгами, а флот, которым я сам когда-то командовал — теперь лишь рыбачьи лодки из папируса — остальные сгнили. Мне неведомо, о Царь Царей, почему твой сатрап не раздавил этого выскочку, ведь видят боги — даже глупый Псамметих показался бы грозным владыкой, в сравнении с таким ничтожеством…
Дарий молчал, но в его строгом взгляде что-то изменилось. Украшенную множеством перстней руку он погрузил в бороду и задумчиво тер подбородок.
— Я знаю Египет, быть может, лучше всех — продолжал Уджагорреснет. — Я знаю его храмы и его страхи. Я знаю, где слабы его стены и вижу, что лже-фараон Петубаст — слаб. Быть может он не удержится на троне и падет еще прежде, чем ты сокрушишь его — народ не любит его. Так что даже если ты через год или два пошлёшь свою великую армию через пустыню, повторив натиск Камбиса — ты все еще найдёшь страну, не готовую к обороне.
— Ты намекаешь, жрец, что Египет может и подождать? — в голосе Дария послышалась насмешка.
— Я лишь твой слуга, Царь Царей — склонился Уджагорреснет. — И я не знаю, что подсказывает тебе мудрое сердце. Но если Египет — не единственная твоя забота — быть может, твое сомнение разумно. Ведь Вавилон еще дымится от пожаров и, я слышал от многих преданных тебе людей, что на восточных границах твоей необъятной империи точат ножи подлецы и изменники…
— Я сокрушу их всех! — гордо крикнул Дарий и словно в такт грозным словам десятки украшений на его одеяниях качнулись, зазвенели.
— Именно так, Царь Царей — уверенно согласился Верховный Жрец — и допускай я иную волю богов — я не стоял бы здесь перед тобой… — Твой покровитель, Ахурамазда, возложил на крепкие плечи тяжелое бремя, но твое величие не оставит предателям ни шанса! А пока головы их станут лететь на песок — пошли в Египет Арианда! Пусть он искупит свою трусость… Дай ему войско, Царь Царей! Такое, какого хватит, чтобы проверить прочность трона под глупым Петубастом. И если Арианд победит — Египет вернётся драгоценным камнем в корону твоей могучей империи. Если же проиграет — что же — он вымотает силы мятежников и докажет собственную слабость. И тогда уже ты сам, с великой армией придёшь и добьёшь уставшего зверя.
Дарий испытующе смотрел на Верховного Жреца и улыбка блуждала на его лице. Спустя несколько мгновений он медленно кивнул.
— Ты хорошо говоришь, египтянин. Твои слова звучат мудро — Дарий помолчал. — Я слышал, прежде чем ты оказался во дворце — мои люди вели себя непочтительно. И даже, кажется, убили одного из твоих слуг. Кто это сделал?
— Он назвал себя Бахрамом — четко назвал имя Верховный Жрец, поклонившись.
— Я знаю его — кивнул Дарий — он ревностен и глуп. — Царь сделал знак евнуху. — Багапат, пошли гонца! Пусть скажет, что Царь недоволен! И что всякий, кто трогает верных слуг Царя, прибывающих ко дворцу со всех концов света — сам ответит за каждый шрам на их телах! И браслеты, — добавил он. — Пусть принесут браслеты!
Евнух поклонился и бесшумно исчез, а уже спустя несколько мгновений в зал вошел другой слуга. В его руках, на подушке из пурпурного шёлка, лежали два массивных золотых браслета, украшенных львиными головами.
— Встань на колени! — властно приказал Дарий.
Не раздумывая Уджагорреснет опустился и Дарий собственноручно застегнул браслеты на его запястьях — прямо поверх еще багровых следов, оставленных ремнями. Золото было тяжёлым и тёплым.
— Теперь ты — мой почетный гость! — мягче сказал Дарий. — И будешь жить в моем дворце. Тебе дадут покои, слуг и всё необходимое. А после, однажды, мы еще продолжим разговор о Египте и о том, как его вернуть…
Он повернулся и сделал знак рукой, возвращаясь к трону и показав, что прием окончен. Уджагорреснет медленно поднялся и побрел к выходу из зала, сопровождаемый стражей. Шаги обутых в окованные железом сапоги «бессмертных» гулко отражались от пола, теряясь в головокружительной высоте потолков.
Уджагорреснета увели в далекое гостевое крыло и, раскрыв перед ним тяжелую дверь, ведущую в просторное помещение, оставили одного. Оглядевшись в довольно уютном, богато украшенном коврами и изысканной мебелью пространстве нового пристанища, Верховный Жрец поднял запястья и лучи заката заплясали на львиных головах, увенчивающих подаренные ему браслеты.
Солнце садилось за Сузами, окрашивая колонны недостроенного дворца в цвет старой меди. Ветер стал затихать, словно вместе с городом готовясь к ночи.
«Где-то там, далеко за пустынями и реками, Петубаст, наверное, стоит сейчас на балконе дворца в Саисе и смотрит на ту же луну, что взошла здесь, над Персией» — подумалось Верховному Жрецу.
Ночь в Сузах была душной, несмотря на ветер с востока. Бесплодно проворочавшись две водяные меры, но так и не уснув, Уджагорреснет вышел на длинный балкон восточного крыла, выходивший на сад, чтобы подышать воздухом.
Едва ли он смог бы незаметно выскользнуть из комнаты и расхаживать по дворцу — его немедленно бы окружили пристально наблюдавшие за каждым гостем слуги — но здесь, высоко над землей, никто не следил за ним.
Побыть одному не удалось. Краем зрения Верховный Жрец почти сразу заметил человека, что стоял у парапета и глядел на темный город внизу. В профиль, при свете луны, его лицо показалось Уджагорреснету смутно знакомым. Большая, круто вылепленная голова с выпуклым лбом, курчавые волосы, тронутые ранней сединой, и руки — крупные, с длинными пальцами. Даже в полумраке было заметно, как роскошно одет незнакомец, будто бы он не одиноко стоял на дворцовом балконе, а прибыл сразу с торжественного приветствия Царя Царей в ападане.
Услышав тихие шаги Верховного Жреца, мужчина тоже обернулся и пристально вгляделся. Спустя мгновение, медленно и недоверчиво, губы его дрогнули в усмешке.
— Быть того не может! — воскликнул он на египетском, с чудовищным, но старательным произношением. — Уджа…? Уджагорреснет? Верховный Жрец…? — прости меня! За прошедшее десятилетие я услышал столько имен богов, что память уже подводит меня…
— Верховный Жрец Матери нашей Нейт, Демокед, — мягко откликнулся Уджагорреснет, и впервые за много месяцев его голос потерял привычную ровную строгость. — Ты жив, как я погляжу. Странствия не погубили тебя, но принесли ко двору Дария…?
— Тебя тоже, как я вижу… — Демокед кивнул на золотые браслеты с львиными головами, украшавшие запястья Верховного Жреца. — Но как же ты оказался так далеко от Саиса? Посольство? Я слышал, Камбис ужасно обошелся с народом Египта… — прими мои искренние сожаления…!
— Я царский гость — уклончиво ответил Уджагорреснет. — Ну а ты?
— Тоже гость… — горько усмехнулся Демокед. — Вот уже не первый год… С тех пор, как спас Царя Царей от вывиха лодыжки, когда все маги отступили. Он не позволяет мне покинуть Сузы — представляешь? Так что увы, я уже не знаю где грань между гостем и пленником… Хотя, впрочем, мне несправедливо жаловаться на судьбу — здесь я стал человеком весьма богатым — он удовлетворенно хмыкнул. — И все же…
Они стояли друг против друга, разделённые десятью шагами и десятью годами, немало изменившими судьбу каждого. Глядя на бледный шар луны Демокед замолчал, перебирая в памяти тот жаркий, пыльный сезон на Элефантине, когда первый порог Нила еще казался ему краем земли, а будущее — бесконечным.
— Помнишь? — сказал наконец он. — Тогда, у храма Хнума, где бараньи морды смотрели на нас со всех стен, а жрецы тряслись от страха, что болезнь перекинется на Элефантину — ты ведь оказался прав тогда, я писал тебе… Ты спас их…
— Помню — кивнул Верховный Жрец. — Люди засыпали и не просыпались. Но их спас порядок, Маат, а я лишь помог восстановить его…
— Я вскрыл тогда двести тридцать семь узлов за три недели — улыбнулся Демокед. — Но все равно никто из них не выжил… И, хотя я в совершенстве овладел мастерством обращаться со скальпелем… — он посмотрел на свои руки с рельефно проступавшими венами, — я был не прав… Бесценный опыт правда помог мне в дальнейшем…
— Ошибки тоже бывают полезны, — мягко согласился Уджагорреснет, — что же ты делал все эти годы?
— На Элефантине я провел полгода. — начал Демокед. — Жрецы Хнума дали мне дом недалеко от храма, и каждый день ко мне приводили больных. Не только из Египта — даже из страны Куш. Я резал, сращивал кости, вычищал гной из их ран, учился новому всякий день и думал — вот она, жизнь врача. Делать то, что умеешь, и видеть, как люди встают с постели. А потом я получил письмо от Поликрата с требованием немедленно вернуться.
— И ты не пошёл?
— Не пошёл… — Демокед усмехнулся. — Сказал, что я вольный человек и не служу царям. Глупость, конечно. Через год Амасис умер, Камбис пришёл в Египет, и мне пришлось бежать на Крит, откуда я направился в Вавилон, а потом попал и в Персию — сперва как пленник… — это скверная история! Я собирал знания, растрачивал наследство отца, но приобрел нечто куда более ценное… А ты? Как Верховный Жрец Нейт ты, конечно, остался? Служил Камбису, и выжил…
— И выжил, — подтвердил Уджагорреснет. — В голосе его не было ни гордости, ни стыда. Простое подтверждение очевидного.
— Временами я слышал о тебе, — продолжил Демокед. — В Персеполе говорили, будто могущественный египетский жрец магией спас царю ногу, когда она была безнадежна и её хотели отрезать. В Сардах — что царь осыпал того жреца золотом и сделал своим советником. А в Сузах… — он на миг замолчал. — В Сузах я узнал, что ты был с Камбисом, когда он умер. И что даже ты не смог его спасти…
— Не смог, — коротко кивнул Уджагорреснет. — Открылась старая рана. Кровь не останавливалась. Маги прижигали и молились. Я ничего не мог сделать…
Демокед пристально посмотрел на него. Его взгляд, цепкий как у всякого опытного врача, задержался на лице египтянина чуть дольше, чем позволяло приличие.
— Я думаю — нет болезни, что ты не смог бы излечить, так что ты, пожалуй, лжёшь… — спокойно сказал он. — Но я не спрошу, о чём именно. Я только хочу знать — ты оказался здесь по своей воле?
— Я здесь, — медленно произнёс Уджагорреснет, — потому что Египет еще не таков, каким я хочу его видеть. И потому, что Дарий нуждается в человеке, которому можно доверять…
— Дарий нуждается в талантливом враче, — поправил Демокед. — Как я. Как все мы, кто умеет возвращать жизнь завтрашним мертвецам. Он собирает нас, как редкие амулеты. Смотрит — и не надышится. Но знай наперед — не отпускает…
Демокед отвернулся к парапету, и в движении его было столько усталости, что Уджагорреснет вдруг ясно увидел его — не преуспевающего царского лекаря, а пленника, который тяжело считает дни до свободы.
— Я пытался бежать, — тихо пробормотал Демокед. — Хотел отправиться к Пифагору, нашему старому другу… Меня вернули, привязанным к седлу, словно мешок с шерстью. Дарий не наказал меня — он был счастлив, что я жив! И подарил мне ещё больше золота, ещё больше слуг, ещё больше почёта… Приставил ко мне стражников, которые никогда не спят… — Демокед помолчал. — Иногда мне кажется, что я никогда не увижу моря… — голос его отразил накопленную тоску.
— Увидишь, — возразил Уджагорреснет. — Когда-нибудь — обязательно увидишь!
— Даже ты не можешь этого знать, Верховный Жрец!
— Могу. Потому что я тоже хочу однажды вернуться домой, в Саис…
Демокед обернулся. В его глазах, на миг, мелькнуло что-то похожее на надежду, но тотчас исчезло, уступив место привычной, горькой иронии.
— Пифагор, — вдруг сказал он, меняя тему. — Ты же помнишь Пифагора?
— Помню, — кивнул Уджагорреснет. — Он учил, что мир держится на числах. Что душа бессмертна и переходит из тела в тело, как вода из сосуда в сосуд. Любил говорить о гармонии… — Уджагорреснет улыбнулся. — Как он? Ты получал от него весточки?
— Теперь он учит ещё, что нельзя есть бобы, — рассмеялся Демокед. — И носить шерсть. И поднимать упавшее… У него сто правил на каждый день! Хотя сам он нарушает их все, когда думает, что никто не видит — грек рассмеялся.
— Но ты ведь его уважаешь? — переспросил Уджагорреснет. — Вас что-то связывает?
Демокед помолчал немного, словно размышляя.
— Он как-то сказал мне — продолжил он. — «Ты ищешь истину в разрезанных телах, Демокед. Но истина не в теле. Истина в том, что соединяет тело с душой. А это — число. Гармония. Музыка сфер».
— Я посмеялся тогда. А теперь…
— А теперь?
— А теперь я думаю — а что, если он все-таки прав, этот чудак? Что, если всё, что я делаю — режу, шью, прижигаю, — это лишь подручный труд? Что, если настоящий врач лечит не тело, а душу? — Демокед усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Смешно, да? Хирург, который перерезал сотни гнойников и вправил тысячи костей, сидит в персидском дворце и мечтает о том, чтобы поменять его роскошь на траву у ног философа, да слушать, как тот станет говорить о числах…
— Ты поэтому хочешь в Кротон? Он ведь учит там? — тихо спросил Уджагорреснет.
— Да. Но не только поэтому — хмыкнул Демокед. — Я хочу в Кротон, потому что там пахнет морем… Потому что там говорят по-гречески и не кланяются каждому проходящему вельможе до земли. Потому что Пифагор построил там место, где можно думать, не оглядываясь. Он построил целый культ, представляешь…? Не храм, не святилище, как это принято у других народов — целое сообщество людей, что вместе ищут истину. Они носят белые одежды, не едят мяса, живут подношениями и целые дни проводят в беседах и спорах о том, что никого обычно не заботит. Со стороны — безумцы. А изнутри… Может быть, это и есть свобода…?
— Ты веришь в его учение? — удивился Уджагорреснет.
— Я верю в его право учить. И в своё право — слушать. Или не слушать — выбирать. — Демокед вновь посмотрел на свои руки. — А здесь я окружен драгоценностями и подарками, но у меня нет выбора — нет свободы. Здесь я лишь инструмент. Хороший, дорогой, царский инструмент, которым пользуются, когда болит зуб или гноится рана. В Кротоне я смог бы снова стать просто человеком, стать самим собой…
Уджагорреснет молчал. Прохладный ночной ветер шевелил полы его одежды. Верховный Жрец гадал о причинах, что могли так изменить чванливого юнца, которым он впервые увидел Демокеда в Саисе, незадолго до их отплытия в Верхний Египет.
— Ты думаешь, должно быть, что я глупец, — фыркнул Демокед. — Что это юношеская мечта, прихоть…
— Я думаю, — ответил Уджагорреснет, — что ты единственный честный человек в этом дворце, Демокед — неожиданно сказал он.
Грек взглянул на него удивлённо, и на миг его лицо потеряло горькую складку.
— А ты? — спросил он. — Ты сам — честный человек, Уджагорреснет?
— Я был честным, — отозвался Верховный Жрец, после недолгих колебаний. — Но, очень давно — в другой жизни…
— На Элефантине? — глаза Демокеда скользнули по нему внимательно, испытующе.
— Да. На Элефантине — согласился Уджагорреснет.
Они помолчали. Где-то в городе прокричал ночной стражник, и крик его прокатился над спящими крышами, затихая в пальмовых рощах.
— Я тогда завидовал тебе, — вдруг сказал Демокед. — Ты знал, кто ты. Главный врач Египта, советник фараона, Верховный Жрец… А у меня были лишь скальпель, амбиции, да нерастраченное золото моего отца. И я думал — если я объеду мир, если вырежу тысячи узлов, если соберу знания всех народов — может быть, тогда я стану кем-то… — Он усмехнулся. — Прошло десять лет. Я вырезал тысячи узлов и зашил тысячи ран. Я лечил и нищих, и царей. Я говорю на семи языках и многое знаю о медицине египтян, вавилонян, ассирийцев, эллинов и персов. Но, я всё ещё никто! Меня не за что запомнить, нет поступков, что могли бы меня прославить…
Уджагорреснет не ответил. Он смотрел на звёзды — чужие, персидские звёзды, сложенные в кажущиеся новыми созвездия. И думал о том, что Демокед прав — десять лет назад он твердо знал, кто он. Врач фараона, чати, жрец Нейт и человек, верящий в Маат и силу порядка. Но теперь… впервые он начал сомневаться. Или это лишь страх, нахлынувший на него тогда, когда дом остался слишком далеко позади?
— Ты знаешь, — продолжил Демокед, прерывая его мысли, — Пифагор тогда, на Элефантине, говорил не только о числах. Он говорил о времени. Что время — это круг, а не прямая. Что всё, что было — вернётся. Что мы встретим тех же людей, совершим те же ошибки, скажем те же слова — и только самый мудрый узнает в этом повторении танец богов.
— И ты узнал? — удивленно спросил Уджагорреснет.
— Сегодня, когда ты вышел на этот балкон, — тихо сказал Демокед, — я вдруг понял — я ждал нашей встречи. Десять лет я шёл сюда, через Крит, Вавилон, Персию — через все свои ошибки я шел сюда. Чтобы снова, волею богов или случайности оказаться рядом с тобой и смотреть на ночное небо. Да… Пифагор был прав. Время — круг…
Они стояли молча, разделённые десятью шагами и десятью годами, и ночь текла мимо них, унося в темноту голоса стражников, запах сухой земли и далёкий, едва слышный звон — то ли ветер играл с медными подвесками на дворцовых знамёнах, то ли сама музыка сфер, о которой твердил Пифагор, наконец достигла земли и ушей простых смертных.
— Ты останешься здесь надолго? — спросил Демокед.
— На время, — уклончиво ответил Уджагорреснет. — А потом — посмотрим.
— И я посмотрю… — Демокед вздохнул. — Нам, пленникам, только и остаётся, что смотреть…
Он оттолкнулся от парапета, разминая затёкшие плечи.
— Завтра я буду резать царицу Атоссу, — сказал он буднично, как говорят о предстоящем обеде. — У неё язва на груди. Глубокая, старая, въевшаяся в ткани. Если оставить ее — она умрёт через год или два. Если резать — может умереть уже завтра, и тогда мне отсекут голову. Но если выживет… — возненавидит меня за шрам, безобразящий плоть царской жены…
— Ты решил резать? — встревоженно обернулся Уджагорреснет.
— Буду! Потому что это единственное, что я умею! И потому, что она просит… Знаешь, что она сказала мне вчера? «Я не боюсь смерти, Демокед. Я боюсь, что он совсем перестанет на меня смотреть». — Врач укоризненно покачал головой. — Царица половины мира, дочь Кира, жена Дария, а боится того же, чего и любая рыбачка на берегу Кротона, разве это не странно? — хмыкнул он.
— И что ты ответил ей?
— Я сказал — «Царица — шрамы не мешают мужчинам смотреть. Царю Царей мешает лишь ложь, когда ты втираешь в язву гусиный жир с пылью размолотых самоцветов, чтобы скрыть ее гниение». — Она заплакала… Я дал ей подходящую настойку и велел спать.
Уджагорреснет кивнул. Неожиданно, он вдруг подумал о вдове в Бубастисе, о её тёплых пальцах на своём запястье, о том, как легко было представить другую жизнь — с домом, с семьёй, с правом стареть и умереть на своей земле.
— Когда будешь резать, — сказал он, — позови меня — я хочу посмотреть.
Демокед взглянул на него с любопытством.
— Ты перенял персидский обычай развлекаться чужими страданиями? — усмехнулся он.
— Я хочу увидеть, как ты работаешь. Десять лет назад ты был хорош — интересно, чему еще ты научился за эти годы.
— Я научился тому, что чем больше знаешь — тем меньше уверен в правильности своих действий, — грустно ответил Демокед и Верховный Жрец печально покивал головой в ответ, полностью разделяя это мнение.
— Завтра, — сказал грек. — На рассеете приходи в покои царицы. Я скажу страже, что ты мой помощник — здесь мне доверяют и даже этот мерзкий евнух, Багапат, не станет вставать у нас на пути…
— Я приду — благодарно ответил Уджагорреснет.
Демокед кивнул и, не прощаясь, повернулся к двери в свои покои. На пороге он остановился, не оборачиваясь.
— Уджагорреснет, — сказал он тихо. — Те люди, в Египте, они знают, что ты здесь?
Уджагорреснет вздрогнул. Разум Верховного Жреца судорожно пытался понять, почему грек спрашивает и может ли ему быть что-то известно.
— Знают — неопределенно ответил наконец он.
— Тогда обязательно возвращайся! — весело ответил Демокед и шагнул через порог. Дверь за ним закрылась.
Уджагорреснет остался на балконе один, под чужими звёздами, с золотыми браслетами на руках. Он посмотрел вдаль, но темнота ночи надежно укрыла землю, оставив лишь смутные силуэты самых крупных строений.
— Время — круг, задумчиво пробормотал Верховный Жрец слова Пифагора.
Ветер переменился. Становилось холодно.
Покои царицы Атоссы находились в восточном крыле дворца — там, где по утрам солнце заливало стены мягким, медовым светом, а к вечеру уступало место прохладе. Уджагорреснет подошёл к дверям, когда первые лучи лишь начинали золотить верхушки колонн. Его пропустили без слов — видимо, Демокед распорядился заранее.
Внутри было тихо. Горели масляные лампы, хотя утро уже наступило, — их пламя дрожало ровно и спокойно, не потревоженное сквозняками. Воздух пах ладаном, вином и ещё чем-то острым, металлическим — запахом чистых инструментов из железа, разложенных на льняных полотенцах.
Демокед стоял у окна, спиной к двери. Он уже смыл с себя вчерашнюю усталость, сменил роскошные персидские одеяния на простую, короткую тунику, обнажившую его мускулистые руки до плеч. Он не обернулся на шаги, но когда Уджагорреснет прошел и встал рядом — коротко кивнул.
— Крепко спала всю ночь. — сказал он тихо. — Я добавил в вино сок мандрагоры и немного опия. Проснулась час назад. Спрашивала, будешь ли ты здесь. Я дал ей еще опия…
— Она знает, кто я?
— Знает. Я сказал, что ты египтянин, который служил Камбису и выжил. Она ответила мне «тогда он умеет не только лечить» — Демокед усмехнулся углом рта. — Умная женщина…
Он отошёл от окна и постучал в массивную дверь покоев царицы, инкрустированную слоновой костью и множеством переливающихся самоцветов.
Атосса лежала на высоком ложе, покрытом тонким, пестрым полотном. Её лицо, обрамлённое тяжёлыми чёрными волосами, было спокойно — с той особой, застывшей гладкостью, которую дают только сильные снадобья. Но глаза ее, тёмные, огромные на бледном лице, были открыты и взглянули на Демокеда с доверием.
— Царица, — грек ловко опустился на колено у ложа, — это Уджагорреснет из Саиса. Тот врач, о котором я говорил твоему величеству.
— Я помню, — голос Атоссы был тих, но ровен. — Мне говорили о тебе. Будто бы ты спас моему предыдущему мужу ногу. И еще говорили… — на миг она запнулась, — …что ты был с ним там — в конце…
— Да, царица — вежливо поклонился Уджагорреснет, на египетский манер опуская руки на бедра.
— Ты закрыл ему глаза? — Атосса приподнялась на ложе и пристально взглянула на Уджагорреснета.
— Я закрыл его глаза — не поднимая головы подтвердил Верховный Жрец.
— Это хорошо. — Она откинулась обратно и помолчала. — Камбис был жесток. Но даже он не заслужил умереть в одиночестве…
Уджагорреснет не ответил. Атосса смотрела на него, и в её взгляде не было ни страха, ни мольбы — только усталое, почти отстранённое любопытство.
— Демокед говорит, ты не будешь резать — только смотреть.
— Только смотреть, царица — подтвердил Верховный Жрец.
— Тогда смотри. Но Дарию не стоит знать о том, что ты был здесь. — Атосса перевела взгляд на грека и кивнула. — Я готова.
Демокед поднялся с колена. Его лицо изменилось — стало собранным, почти отрешённым, как у жреца, входящего в святилище. Он подошёл к столу, где лежали инструменты, и медленно, с церемониальной тщательностью, начал отбирать нужное.
Уджагорреснет смотрел. Он видел железные скальпели и странной формы изделия, разного размера, с лезвиями, отполированными до зеркального блеска. Щипцы — длинные, с тонкими, изогнутыми губками. Крючки для разведения краёв раны. Небольшую пилу — видимо для костей, если понадобится. Иглы — тонкие, с уже вдетыми льняными нитями, пропитанными в вине и меде — многое здесь, почти все было ему знакомо.
Рядом, над мерно тлеющей жаровней покоились железные прутья — три штуки, с деревянными рукоятями. Раскалённые, они слабо светились, мерцали.
— Прижигание, — кивнул Демокед, перехватив его взгляд. — После того как отсеку поражённую грудь. Иначе кровь не остановить…
— Я знаю — подтвердил Уджагорреснет.
— Знаешь. Но никогда такого не делал — хмыкнул грек.
— Никогда, — согласился Верховный Жрец. — В Египте мы лечим язвы мазями и настоями. Мы не режем живое тело, нарушая его целостность — риск слишком велик…
— А я режу! — Демокед взял в руку самый маленький скальпель. — И буду резать, пока моя рука крепка, а взгляд острый…
Он повернулся к ложу. Четыре служанки гарема, немые, с перепуганными лицами держали Атоссу за плечи и бёдра. Царица, одурманенная опием смотрела в потолок, и только пальцы её, вцепившиеся в край простыни, замерли от напряжения.
— Начинаю, — сказал Демокед и согнулся над ее стройным телом, предназначенным лишь для глаз мужчин из царского рода Ахеменидов.
Первый разрез он сделал быстро, одним длинным, уверенным движением — от ключицы к грудине, огибая язву. Кровь выступила мгновенно. Тёмная, она залила белую кожу царицы ручьями. Демокед отложил скальпель, взял щипцы и крючки, а его длинные пальцы слегка погрузились в рану с той спокойной, почти небрежной ловкостью, какую дают только тысячи повторений.
Атосса закричала. Крик был глухим, сдавленным — она кусала подушку, которую служанка держала у ее лица. Тело её выгнулось дугой, но руки служанок держали ее крепко, не давая вырваться.
— Кровь, — бросил Демокед, не поднимая глаз. — Губку!
Свободная служанка, стоявшая у стола, подала ему льняную губку, пропитанную тёплой водой. Он прижал, промокнул и небрежно отбросил ее в таз. Кровь продолжала течь, но уже медленнее.
— Видишь? — Демокед чуть отстранился, давая Уджагорреснету заглянуть в рану. — Язва проросла в плоть под ней. Не просто язва — у нее корни. И поэтому бессмысленно лечить ее снаружи — нужно вырезать все из глубины! Если корни останутся — хоть один — через год все вернется и убьёт царицу.
Служанки вздрогнули от его страшных слов. Под звонкие крики госпожи одна из них заплакала.
— Я назвал это «карцинос» — продолжал Демокед, — вот, смотри, поверхность ее кожи вокруг язвы тоже изменилась, будто стала похожа на оболочку фрукта — как лимон, например.
Уджагорреснет смотрел. Привычным взглядом он видел внутренность живого тела — розовое, влажное, пульсирующее в такт дыханию. И среди этого розового — чужеродная масса, уходящая вглубь, к самой грудной стенке.
— Сколько подобных операций ты сделал? — удивленно спросил Уджагорреснет, глядя, как ловко продолжает орудовать скальпелем Демокед.
— Две. До сегодняшнего дня, — глухо отозвался грек, — обе женщины выжили. А те, кого с такой язвой лечили иначе — уже давно мертвы. Никто не знает почему, но я знаю! Дело в этих корнях, идущих вглубь…
Он продолжал резать. Теперь движения его были мельче, осторожнее — он не просто отсекал, но отделял здоровое от больного искусно, с терпением ювелира. Пот стекал по его лбу, заливал глаза, но он не замечал его — только иногда, коротким кивком, указывал служанке промокнуть лицо или рану чистыми полосками ткани.
Атосса больше не кричала. Она хрипела, всхлипывала, тело её сотрясала крупная дрожь, но она не кричала. Только пальцы, вцепившиеся в простыню, казались высеченными из слоновой кости.
Через водяную меру Демокед выпрямился. В тазу, на дне, лежало то, что он удалил, — бесформенные куски плоти, в которых уже нельзя было угадать часть человеческого тела, тем более грудь жены Царя Царей. Кровь в ране шла слабо, ровным, вялым током.
— Я прижгу. — пробормотал Демокед. — Держите ее!
Служанка подала ему один из раскалённых прутьев. В воздухе покоев пахнуло горячим металлом. Демокед на миг замер, глядя на рану, а потом, без предупреждения, прижал железо к открытой плоти.
Запах — Уджагорреснет знал этот запах. Горелое мясо, жжёная кость, палёная кровь. Тот же запах стоял в шатре ее прежнего мужа Камбиса, когда маги прижигали его ногу, тщетно пытаясь остановить то, что остановить было уже нельзя. Но здесь, сейчас, это было не бессилие — это было исцеление. Жестокая, грубая, единственно возможная милость.
Атосса вскрикнула, вздрогнула всем телом и утратила сознание. Не обращая внимания, Демокед прижал второй прут, а затем третий. Кровь остановилась. Рана, обведённая чёрным, обугленным краем, теперь напоминала кратер потухшего вулкана.
— Иглу! — крикнул Демокед.
Он шил медленно, тщательно, накладывая стежок за стежком. Льняная нить, скользкая от вина и мёда, легко проходила сквозь кожу, стягивая края раны в ровный, аккуратный рубец. Его пальцы, только что державшие скальпель и калёное железо, теперь двигались с мягкостью, почти лаской. Зачарованные скоростью его работой служанки следили за каждым движением с почтительным страхом. Держать Атоссу уже не было нужды — она не шевелилась, но грудь ее легко вздымалась от дыхания.
Когда последний узел был завязан, Демокед отложил иглу и долго сидел неподвижно, глядя на все, чему был виновником. Потом медленно, с видимым усилием, поднялся.
— Всё, — сказал он. — Теперь лишь ждать…
Они вышли в комнатку слуг, примыкавшую к покоям царицы. Внизу, в саду, журчал фонтан, и этот звук, чистый и бесконечный, казался освежающим после долгого времени, проведённого в духоте, запахе крови и жженой плоти.
Демокед опёрся и устало сел. Его руки, только что такие уверенные, теперь мелко дрожали — от напряжения, от усталости и волнения за то, чем закончится самое важное в его работе.
— Ты видел, — бросил он Уджагорреснету. — Всё, что я умею. Всё, чему научился за десять лет. Это не искусство, Верховный Жрец — это ремесло. Мясницкое ремесло…
— Нет, — уверенно возразил Уджагорреснет. — То, что ты делаешь — не ремесло.
Демокед поднял голову и взглянул на него с удивлением.
— Я видел, как ты резал, — продолжал египтянин. — Как отделял больное от здорового. Как останавливал кровь. Как шил. Я видел твои руки. — Он помолчал. — Ты спасаешь тех, кого назовут безнадежными. И не важно, как ты это делаешь — важно, что после тебя люди живут. И едва ли кто-то кроме тебя еще решится на такое безумие…
Демокед долго молчал. Потом, не оборачиваясь, сказал:
— Я не хотел становиться спасителем. Я просто хотел понять, как устроено тело. Почему оно болеет. Почему умирает. И можно ли этому помешать… — Он усмехнулся. — Пифагор говорит, что истина в числах. А я думаю — истина в ране… В том, как она выглядит, как пахнет, как кровоточит. В том, можно ли её зашить — он улыбнулся.
— И ты нашёл в исцелениях истину? — поднял брови Верховный Жрец.
— Я нашёл только то, что болезни бывают разные — растерянно буркнул Демокед. — И что часто они неизлечимы. — Он помолчал. — Но некоторые — лечатся. И ради этих немногих стоит резать…
Уджагорреснет кивнул. Он подумал о Камбисе, бывшем супруге Атоссы. И о яде, который капля за каплей входил в его тело, создав такую рану, что уже не могла быть излечена никем из смертных. Не потому, что была неизлечима. А потому, что он, Уджагорреснет, сделал ее такой.
— Ты спас Царицу, — сказал Верховный Жрец. — Сегодня…
— Я не знаю. — Демокед покачал головой. — Я сделал всё, что мог. Но лихорадка начнётся к вечеру. Если рана загноится — она умрёт через три дня. Если нет — будет жить. Мы узнаем только через неделю…
— Она будет жить — уверенно кивнул египтянин.
— Ты не можешь этого знать — Демокед вздохнул. Дрожь в его руках постепенно утихала, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости. — Но, спасибо, — добавил он.
Уджагорреснет смотрел на него долго. Потом, впервые за много лет, опустил голову в поклоне — не как царю, не как вельможе — как равному.
— Для меня, — сказал он тихо, — честь быть знакомым с тобой, Демокед — ты великий врач! И я не сомневаюсь, что боги не обрекут тебя на вечную службу персидскому владыке. Однажды, быть может скоро, ты обретешь свободу, исцелишь многих и… попытаешься найти ту свободу и истину, что так влечет твое сердце…
Демокед не ответил. Глаза его, печальные и блуждающие, смотрели вдаль.
Три дня и три ночи грек почти не отходил от ложа Атоссы, менял повязки, смачивал губы водой с мёдом, вливал в ослабевшее тело Царицы настои из коры ивы и маковых зёрен. На четвёртое утро лихорадка отступила, и Атосса открыла глаза.
— Он смотрит?
Усталый, истощенный бессонницей Демокед не сразу понял вопроса. Потом он обернулся и увидел Дария. Царь Царей стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Не на рану, не на повязки, — на лицо своей жены. В его взгляде, обычно твёрдом, как лезвие клинка, было что-то, чего Демокед не видел в нем прежде. Не гнев, не страх — трепетная привязанность.
Атосса улыбнулась — слабо, едва шевельнув уголками губ.
— Я здесь, — сказала она. — Я не ушла…
Дарий не ответил. Он постоял еще немного с теплой улыбкой, а затем повернулся и вышел.
На исходе седьмого дня, когда угроза загноения миновала окончательно, Демокед позволил себе первую за эту неделю чашу вина. Уджагорреснет сидел напротив, в его покоях, и слушал, как грек вполголоса бранит персидских лекарей, их невежество, их привычку лечить заклинаниями там, где нужен нож, и их упрямое нежелание обмывать руки перед осмотром.
— У неё останется шрам, — бормотал Демокед. — Большой, уродливый. Она никогда не сможет кормить этой грудью. Если она вообще когда-нибудь захочет рожать после такого. Хотя дети у нее уже есть… и она будет жить — это главное…
— Дарий боготворит тебя — заметил Уджагорреснет.
— Дарий оставил меня при дворе до конца моих дней, — возразил Демокед. — Сегодня утром его евнух принёс мне этот перстень. — Он показал тяжёлое золотое кольцо, на котором был вырезан крылатый лев. — Даровал мне целый сундук серебра и право носить пурпурную ленту на запястье. — Демокед усмехнулся. — Ещё одна цепь, только тоньше, изящнее…
— Ты примешь дары? — переспросил Верховный Жрец.
— Я уже принял — отказываться глупо… — Демокед допил вино и поставил чашу на столик. — Теперь я здесь навсегда, так пусть хоть в роскоши и неге…
Уджагорреснет молчал. Он думал о том, что его собственная цель — не золото, не пурпурные ленты и не свобода — становится всё тяжелее с каждым днём.
Через три дня после того, как Атосса впервые встала с постели, во дворце началось брожение.
Сначала это были лишь слухи — те неуловимые токи тревоги, что расходятся по коридорам быстрее любой вести. Шёпот стражников у постов, слишком поспешные поклоны придворных, настороженные взгляды, которыми обменивались сатрапы, съезжавшиеся в Сузы для отчёта. Уджагорреснет, чьи покои находились в восточном крыле, рядом с архивами, уже научился читать эти знаки задолго до того, как из бесплотных сплетен они обретали форму слов.
— «Царь уходит в поход»! «Царь сокрушит их»! «Им не видать пощады — их земли вернутся в руки могучего Царя Царей, благословленного Ахурамаздой» — слышалось отовсюду.
После множества разговоров с Дарием, Уджагорреснет осознал, как умен и непредсказуем новый владыка и, пусть все его искусство должно было предотвратить поход Царя в Египет — Верховный Жрец не мог быть уверен ни в чем.
Затем, за Уджагорреснетом послали. В дверях его встретил Багапат, криво улыбаясь и загадочно блестя глубоко посаженными глазами.
— Царь Царей желает видеть тебя, египтянин — с шипением змеи уведомил он. — Не медли же — он не любит ждать…
Дарий принимал в ападане, восседая на высоком троне с подлокотниками в виде львов. Уджагорреснет стоял перед ним после ставшего привычным покорного жеста приветствия на коленях. Перед ним, на резном столике лежала карта, прочерченная на глиняной табличке, с выдавленными клинописью названиями городов и рек.
— Ты знаешь весь Египет, — сказал Дарий. Это не было вопросом.
— Я родился там, Царь Царей. Я служил двум фараонам и одному персидскому владыке, которого также короновал — почтительно признал Уджагорреснет. — Да, я знаю Египет…
— Тот, кто сейчас называет себя фараоном в Саисе… — Дарий помолчал. — Ты говорил, он слаб?
— Он нов, — осторожно подтвердил прошлые слова Уджагорреснет. — У него нет ни опыта, ни преданной армии, ни союзников. Его власть держится на том, что слуга твоего величества Арианд бежал, не приняв боя. Если бы он остался и сражался — этот Петубаст пал бы в первую же неделю.
— Арианд — трус, — жёстко согласился Дарий. — Я уже отправил его обратно в Египет, послав войска. Пусть искупит свою трусость или смоет позор кровью.
— Это мудрое решение, Царь Царей — стараясь казаться равнодушным кивнул Уджагорреснет.
— Мудрое? — Дарий усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это решение человека, у которого не хватает рук, чтобы схватить всё сразу! Я должен выбирать — восток или запад. Бактрия или Египет. Мои предки шли на запад, к морю, к Греции, к Египту. А я иду на восток — давить восстания, которые множатся, словно мухи на падали.
— И все же это мудрость, — тихо возразил Уджагорреснет. — Лекарь никогда не начинает лечение с самой лёгкой раны. Он начинает с той, что кровоточит сильнее. Страна, откуда я бежал, чтобы упасть у твоих ног — не пылает, но тихо ждет возмездия. Те же, кто поднимает голову прямо сейчас, в сердце твоей империи — не должны быть прощены. И должны увидеть тебя — Царя Царей. На коне и с мечом в руке — тогда они опомнятся…
Дарий долго молчал, глядя то на карту, то испытующе окидывая взглядом Уджагорреснета. Потом он медленно провёл пальцем по линии, обозначавшей Нил.
— Арианд, — сказал он. — Я дал ему десять тысяч. Этого хватит, чтобы проверить прочность трона этого… Петубаста. Если он победит — хорошо. Если же проиграет, то вымотает силы мятежников, а я приду следом и добью. — Он поднял глаза. — Так ты говорил?
— Это единственно верное решение, Царь Царей — почтительно поклонился Уджагорреснет.
— Хорошо. — Дарий отодвинул табличку. — Ты свободен…
Уджагорреснет медленно поднялся и, тихо ступая, пошёл к двери, но уже у самого порога его остановил грозный голос царя.
— Врач!
Уджагорреснет немедленно обернулся.
— Моя мать — Ирдабама, супруга великого отца моего Гистаспа… — на миг Царь умолк. — Она больше не может видеть света Ахурамазды, а Демокед… — он не смог ей помочь. Может, сможешь ты? — сквозь длинный зал взгляд Дария впился в фигуру Верховного Жреца. — Я буду в походе, в Бактрии, но когда вернусь… Пусть моя мать скажет, что рада видеть меня, своего сына! Ты понял меня, жрец?
Уджагорреснет промолчал и низко поклонился.
Оказавшись в покоях, он немедленно принялся писать письмо с деталями и указаниями, надеясь, что прославленная всеми народами скорость персидской почты принесет его донесение в Саис прежде, чем в Египет войдут войска Арианда. Все теперь решало время.
Время… Оно упрямо утекало сквозь пальцы, как вода, как песок, как кровь из раны, которую невозможно зашить. Но пока оно текло — Египет был жив. Пока оно текло — все было не напрасно.