Пять дней спустя

– Завтра мы не будем работать, – объявила я, обводя взглядом лица работников.

Для проведения «производственного совещания» мы разместились в кабинете. Я сидела за столом, Мидла в кресле. Молодежь, словно птички на жердочке, рядком уселась на диване: Матти и Рияса, как всегда, прижавшись друг к другу; Жако развалился на подлокотнике, закинув одну руку на спинку; Лаяна скромно присела на другом краю и, то и дело, стреляла в нашего донжуана быстрыми взглядами. Броггл, скрестив руки на могучей груди, подпирал стену возле двери.

– Почему не будем открывать таверну? – это спросила Мидла. Дама, как всегда, сидела, вытянувшись в струночку и изящно сложив руки на коленях. Надо бы попросить ее устроить краткий курс хороших манер нашим девчонкам, а то страдает у них эта область.

– Мы будем делать генеральную уборку, – ответила я на вопрос управляющей. – Это просто невозможно работать и встречать гостей в той грязи, которая царит у нас в таверне.

– А что это такое – генеральная уборка? – полюбопытствовала Лаяна.

– Это когда моется и чистится все абсолютно. Каждая поверхность, каждый уголочек, каждая ложка, тарелка или чашка. Все должно сверкать и блестеть, – объяснила я.

Повисло недоуменное молчание, которое нарушил Жако, озвучив общее мнение:

– Зачем это нужно? Посетителям и так нормально.

– Нам ненормально, – ответила я, подчеркнув слово «нам». Нет уж, не могу я больше видеть клочки паутины, свисающей с потолка. Сил нет бегать отмывать руки каждый раз, когда прикоснусь к покрытому многолетним слоем копоти и жира подоконнику. Окна – это вообще моя сердечная боль. За те дни, что я пытаюсь освоиться в роли хозяйки таверны, не было ни часа, чтобы я не смотрела на грязные, в черных потеках стекла и не вздрагивала. Чистые окна – это вообще мой фетиш!

– Мы не справимся с таким объемом работы за один день, – спокойно проинформировала Мидла, пока Жако недовольно кривил губы, а Рияса и Матти горячо о чем-то шептались, склонив головы друг к другу.

– Да, одним нам не под силу управиться. Поэтому я договорилась с тремя женщинами, что они придут завтра на рассвете и будут нам помогать. Одна будет отмывать окна, две других пойдут под ваше командование, Мидла, и займутся уборкой гостиницы. Лаяна тоже работает с вами…

Я перечисляла план уборки, и по мере описания фронта работ для каждого сотрудника, в кабинете все явственнее повисало недовольство.

– Да это на неделю работы! – возмутился Жако.

– Если не будешь отвлекаться на улыбки цветочницам, то спокойно справишься за один день, – возразила я. – Мы не будем больше жить и работать в такой грязи! Мало того, отныне один раз в месяц у нас будут санитарные дни: в таверне и гостинице будет проводиться генеральная уборка и дезинфекция.

– Дезин… что? – прошелестел со своего места Матти, а Рияса сердито стрельнула в меня своими диковатыми, колючими глазами.

– От паразитов избавляться будем. Я уже наняла зоомага, он придет сегодня вечером и потравит всю живность, – объяснила я.

– Нет, я так не играю! – возмутился Жако. – Я не поломойка!

– А у меня и так уже руки и колени болят возить тряпкой по полу, – со злостью прошипела Рияса.

– Я уже заказала у столяра швабры, больше не надо будет ползать на карачках и работать руками. Теперь и парни смогут мыть пол, не теряя своего мужского достоинства, – объявила я, стараясь сохранять невозмутимость среди поднявшегося возмущенного гвалта. Ох, подозревала я, что нелегко будет вводить новшества, но не думала, что такая естественная штука, как поддержание чистоты, вызовет столько возмущения.

– Да я вообще отказываюсь работать на таких условиях! Я не девчонка полы мыть, – орал Жако.

– У нас и так работы много, – зло шипела Рияса.

– Госпожа Василина, да нам ни в жисть не управиться с таким количеством уборки! – растерянно твердила Лаяна. Девочка обычно была ко мне лояльней всех, но сейчас и она высказывала недовольство.

Только Броггл и Мидла сохраняли молчание, и я с тревогой ждала, что они скажут: в любом случае их слово будет решающим. И если они поддержат ленивую молодежь, не понимающую, зачем таверне нужна чистота, то завтра и все ближайшие дни я буду отмывать помещение от грязи в одиночку. Вернее, с помощью тех трех женщин, что уже наняла.

Между тем шум нарастал и нарастал, вызывая у меня желание зажать руками уши, зажмурить глаза и согласиться с тем, то уборка – это плохая идея. Лишь бы не вступать ни с кем в конфронтацию, не спорить и не портить отношения.

Я и так все пять дней после получения дарственной ломала себя, отдавая распоряжения и принимая решения, связанные с жизнедеятельностью таверны. И получалось у меня это откровенно плохо. Ну не приспособлена я для таких вещей! Я умею писать интересные статьи по искусству. Могу прочитать целую лекцию о любой известной картине, рассказать историю каждого крупного музея мира. Я искусствовед, а не ресторатор или отельер!

Наконец, решилась, взялась приводить таверну в порядок, но, пожалуйста, получила протест и революцию… и опять с тоской подумала, что хочу домой и совершенно не хочу оставаться в этом мире и этой таверне!

А со всех сторон продолжало нестись:

– Зачем это нужно?!

– Таверну нельзя закрывать ради какой-то уборки!

– Я не поломойка!

– Мы и так ничего не успеваем…

– Молчать! – вдруг произнес мой рот, и в кабинете наступила благословенная тишина.

Стиснув под столом трясущиеся от волнения руки, постаралась придать голосу уверенности, которой вообще не чувствовала.

– В таверне будет чистота и никак иначе. Поэтому завтра проводится генеральная уборка. И она будет проходить регулярно, как я и сказала.

Сделала паузу, чтобы набрать в грудь воздуха, и твердо заявила:

– Я не могу вам приказывать, и вы вольны отказаться от работы в новых условиях. Поэтому предлагаю подумать, готовы ли вы согласиться с моими правилами. Кто не согласен с нововведениями, которые уже есть и будут появляться и дальше, можете просто уйти. Жалование вы все получили сегодня утром, а больше вас ничто в таверне не держит, как я понимаю.

Кто готов остаться и работать со мной дальше – встречаемся в обеденном зале через два часа. Продолжим разговор об уборке и о том, как будем жить дальше. Сейчас все свободны.

Первым из кабинета, не произнеся ни слова, вышел Броггл. За ним выскочил недовольный Жако, и вышла сладкая парочка Рияса с Матти. Лаяна, избегая смотреть на меня, тенью выскользнула вслед за ними. Последней, тоже не произнеся ни слова и не глядя на меня, кабинет покинула Мидла.

Обозначенные два часа я провела, разбираясь со счетами и бухгалтерской книгой прошлого владельца. Составила список посуды и текстиля, которые нужно купить в ближайшее время. Изучила меню, предложенное на следующую неделю Брогглом. Когда стрелки на висящих на стене часах показали двенадцать, вышла в зал.

Помещение встретило меня тишиной. Погасшая печь мрачной громадой возвышалась у стены. На столах торчали вверх ножки перевернутых стульев и лавок. Незакрытая входная дверь беззвучно покачивалась на залетающем с улицы ветру.

Ну что же, значит, все ушли, приняли решение уволиться… Ну и скатертью дорога! Мне эта таверна и ее работники вообще никаким образом не сдались! Просто запру ее на ключ и буду ждать, когда откроется портал в мой мир. В сейфе в кабинете я нашла деньги, их вполне хватит, чтобы экономно жить довольно долгое время…

А эти… трусы, испугавшиеся уборки, мне и не нужны здесь. Лучше других найму, если все-таки придется задержаться в этом мире!

Так я себя уговаривала, стоя посреди пустой таверны, хозяйкой которой числилась, но не являлась. Потом, ничего перед собой не видя, села прямо на пол, и из глаз хлынули слезы обиды и разочарования.

В это время

На заднем дворе таверны «Сердце дракона», в укромном закутке между пустым сараем для экипажей и входом в погреб, собралась компания из шести человек. Трое мужчин и три женщины с комфортом расположились кто на поставленных торчком деревянных чурбаках, кто на грубо сколоченной лавке, а кто и прямо на мягкой изумрудной траве.

– Ну, и что будем делать? – задал вопрос Жако, срывая травинку и прикусывая ее острыми белоснежными зубами. Он полулежал на траве, оперевшись на левое предплечье, и недовольно поглядывал на остальных.

Черты его смазливого лица странно изменились: скулы заострились, полные губы вытянулись в тонкую линию. Карие глаза посветлели, сделались темно-желтыми, мерцая хищными искрами в глубине крупных зрачков. Тонкие ноздри трепетали, словно Жако к чему-то старательно принюхивался. Плечи парня стали шире и вся фигура массивнее, мускулистее. С лица исчезла обычная томность, казалось, он повзрослел на десяток лет.

– Уборку в таверне делать, что еще, – спокойно ответил Матти и приобнял за плечи улыбающуюся Риясу. Подтянул ее к своему боку и уткнулся носом в ярко-рыжие волосы. Длинно, с удовольствием вдохнул их запах и слегка пощекотал девушку за ушком удлинившимися пальцами с остро заточенными черными когтями.

– Я что, нанимался полы скоблить?! – возмутился Жако.

– А что ты нанимался делать? Девкам под подолы лазить, кобель озабоченный?! – съязвила сидевшая рядом Лаяна. Ее румяные щечки на круглом личике сейчас выглядели белее снега, а глаза сверкали колким февральским льдом. Темные пушистые волосы покрыла искрящаяся, нетающая на солнце изморозь.

– Ну, так пора у меня такая, время плодиться и размножаться, – рассмеялся Жако и сладко, будто сытый кот, потянулся всем телом. Кивнул на обнимающихся Риясу и Матти. – Вон, наши неразлучники без конца жамкаются, чем я хуже?! А полы мыть я не нанимался!

– Может, тогда уйдешь из таверны? Василина же сказала, что все свободны, – хохотнула Мидла. Женщина вольготно расположилась на лавке: сидела, закинув ногу на ногу, и курила изогнутую, почерневшую от времени трубку. С удовольствием выпускала из ноздрей клубы дыма и блаженно жмурилась от бьющего в глаза яркого солнца. Морщины с ее лица сошли, словно их стерло обливавшее кожу полуденное солнце, прошитые сединой темные волосы посветлели, приняв почти серебряный оттенок.

– Куда я из нее уйду! – недовольно фыркнул Жако и оскалил длинные белоснежные клыки.

– Тогда о чем разговор? Хозяйка сказала делать уборку, значит, тряпки в зубы и вперед, – пророкотал Броггл. Он единственный из компании почти не изменился внешне. Разве что, кожа стала чуть темнее, а голос на полтона ниже.

– Неохо-ота… – проныл Жако. – Меня не для того растили…

– Растили его! На Стену посмотри! – ответил Броггл.

Вся компания дружно повернула головы в сторону необъятного, выжженного до черноты поля, подступавшего ближним краем к забору таверны. Далеко-далеко, протянувшись вширь и ввысь насколько хватало глаз, над ним тускло мерцало плотное, цвета солнца на закате, марево.

Несколько минут вся компания молча рассматривала его. Наконец, Лаяна вздохнула, выпустив изо рта облачко ледяного пара:

– Темнеет стена, скоро точно прорыв будет. Без Хозяйки не справимся.

– Боюсь, с ней тоже не справимся, с Василиной этой. Хлипкая какая-то. Вроде зубы показывает, но все равно характер не тот, – поморщилась Рияса, пристраивая голову на плечо Матти

– Хлипкая? – выдохнула вместе с клубами едкого дыма Мидла. – «Сердце Дракона» никогда не ошибается.

– Все когда-то случается в первый раз, – не согласилась Рияса и облизнула губы длинным, словно алая лента, раздвоенным на конце языком. – И все когда-то впервые ошибаются…

– Ладно, там видно будет. Может, еще и Страж успеет найтись, тогда проще будет. Главное, чтобы девочка не ошиблась… Все, пошли обратно, два часа давно прошли, – Мидла вытряхнула в траву пепел из трубки и спрятала ее в карман платья. Поднялась со скамейки и первой пошла к черному ходу в таверну. Волосы ее вновь тускло поблескивали сединой, а кожу покрывала густая сеть морщин. За управляющей, негромко переговариваясь и на ходу меняя облик, потянулись остальные…

Василина

Скрипнула входная дверь, и в прямоугольнике дверного проема выросла широкоплечая мужская фигура. Солнечный свет обливал вошедшего со спины, не давая разглядеть лицо гостя.

Я торопливо вытерла слезы и сделала вид, что присела на пол не поплакать, а по очень важному делу. Вскочила на ноги и с улыбкой жизнерадостной идиотки сообщила:

– Простите, но таверна закрыта.

«И наверное, навсегда», – добавила про себя уныло.

– Закрыта? – переспросил знакомый голос. – Печаль, печаль. Я жутко голоден и рассчитывал на гостеприимство «Сердца дракона».

– Сожалею. Вам стоит пойти в другое место, господин…

– Седариан Тивали к вашим услугам, прекрасная Василина. Но вы можете звать меня просто Седрик, – широко улыбаясь, поклонился гость. – Может быть, не дадите мне умереть, прелестная хозяюшка, и покормите? Из ваших рук съем даже черствый хлеб, если приправите его улыбкой.

– Но… – растерялась я.

Печь погашена, а я не умею ее разжигать. Много раз наблюдала с каким трудом это делает Броггл и повторить вряд ли смогу. И вообще, готовка – это не мое.

– Умоляю! – мужчина сложил руки перед грудью и сделал глаза котика из «Шрека». Выгонять его, оставив голодным, почему-то сразу расхотелось.

Я хихикнула и начала лихорадочно соображать, что могу предложить съестного. Готовой еды после завтрака у нас точно не было: остатки каши и сырники доели вечно голодные Жако и Матти. Но в кладовой у нас должен быть хлеб, масло, ветчина, яйца…

– Я знаю, что завтрак давно прошел, а обедами у вас не кормят, но вдруг вы сделаете для меня исключение… – теперь глаза мужчины ласково улыбались, не отрываясь от моего лица.

– Не подают, – подтвердила я, начиная улыбаться в ответ.

Вообще, у таверны был странный, на мой взгляд, режим работы: завтрак подавался строго с семи до девяти утра, после чего таверна закрывалась до четырех часов дня. В четыре снова открывалась и работала до глубокой ночи.

Как оказалось, с десяти до четырех посетителей практически не бывает, заведение начинает заполняться лишь ближе к вечеру. Закрывается далеко за полночь, когда Броггл гасит свою плиту и выставляет за дверь последних посетителей, не желающих или не могущих уйти самостоятельно в силу чрезмерного опьянения.

Время с десяти до четырех используется работниками, чтобы сделать легкую уборку после завтрака, отдохнуть и заранее приготовить некоторые блюда, салаты и полуфабрикаты. Также вынимаются из погреба бутылки с вином и бочонки с пивом и сидром для огромного количества голодных и мучимых жаждой гостей.

– В таверне никого нет, кроме меня, а я… не умею пользоваться плитой, – призналась, поколебавшись. – Но могу сделать вам бутерброд, господин Седрик.

– Вы не умеете разжигать печь? – Седрик огляделся, выцепив внимательным взглядом пустой зал, перевернутые лавки и стулья, прикрытые ставнями окна. – Неужели ваши доблестные работники сбежали, бросив вас тут одну?

– Я сама их уволила! – возразила я, насупившись.

– И за что вы так бедняжек?

– Разошлись во мнениях относительно некоторых вопросов.

– Ну, бывает, – рассеянно согласился мужчина и предложил. – А давайте я разожгу вашу страшную плиту?

– А давайте! – с неожиданным азартом согласилась я. Ну что я, яичницу, что ли, не сделаю? Да, обычная глазунья у меня сроду не получалась нормально, вечно желток пересыхал. Но ведь я могу сделать омлет, да непростой, а по секретному рецепту!

Оставив гостя разбираться с плитой, я отправилась в кладовую. Из кухни в нее вела неприметная дверь в углу за печкой. Помещение было не слишком большим, в нем хранился запас продуктов всего на день-два. Свежие овощи, фрукты, мясо и хлеб привозили ежедневно, так что потребности в огромной кладовке просто не было. Продукты длительного хранения держали в большом погребе, вход в который был на заднем дворе.

В кладовой было прохладно от установленных здесь охлаждающих артефактов: ощущение, словно залезла в холодильник и закрыла за собой дверь. Так что я быстро отрезала небольшой кусок ветчины, схватила хлеб, пяток яиц, пучок зелени и маленький кувшинчик сливок. С трудом удерживая набранное в руках, поспешила выбраться наружу.

– Давайте я вам помогу, – встретил меня за дверью Седрик. Забрал из моих рук часть ингредиентов и отнес на разделочный стол. Поинтересовался, оценив продуктовый набор:

– Вы накормите меня яичницей?

– Да, но необычной. Я называю ее «омлет для оборотня».

– Почему оборотня? – мужчина удивленно приподнял одну бровь.

– Не знаю, если честно. Просто придумала такое название. Мне кажется, оборотни всегда хотят есть, они же хищники. А это блюдо очень сытное.

– Хм, я заинтригован.

Улыбаясь про себя, я поставила на плиту большую сковородку с ровным дном. Отрезала четыре довольно толстых куска хлеба. Из каждого, стараясь не повредить корочку, аккуратно вырезала мякиш и положила на сухую раскаленную сковородку – подсушить с обеих сторон.

Тем временем вымыла зелень, отряхнула и нашинковала. Порезала ветчину на мелкие кусочки, слегка обжарила на сковороде, убрав с нее хлебный мякиш. Хорошенько взбила со сливками яйца. Добавила зелень и ветчину. Посолила и приступила к главному.

Разложила на раскаленной сковороде оставшиеся без мякиша хлебные корочки и внутрь каждой маленькими порциями влила свою омлетную смесь. Накрыла сковородку крышкой и объявила внимательно наблюдающему за мной мужчине:

– Пять минут, и ваш завтрак будет готов, господин Седрик.

Когда омлет схватился, сняла крышку и лопаткой осторожно выложила «гнездышки» с омлетом на тарелку. Сверху каждое накрыла подсушенным хлебным мякишем и поставила перед мужчиной.

– Приятного аппетита. Можно есть ножом и вилкой. Можно руками, как бутерброд. Но тогда его лучше перевернуть, чтобы крышечка из мякиша оказалась снизу, – объявила, довольная тем, что у меня все неожиданно получилось: омлетная смесь не растеклась за хлебные границы, как обычно бывало, когда я пыталась готовить это блюдо дома.

– Если не возражаете, я попробую оба варианта, – недолго думая Седрик схватил один из омлето-бутербродов и впился в него зубами. Начал жевать, мощно работая челюстями, а я, чтобы не смущать его, принялась убирать остатки своей поварской деятельности.

Собрала использованную при готовке посуду и понесла ее в моечную. Настроение неожиданно сделалось просто чудесным, хотя сожаление об ушедших, бросивших таверну работниках никуда не делось. Надо же, всего пять дней их знаю, а уже успела привязаться, словно сто лет с ними бок о бок работаю!

Запретив себе грустить, быстро вымыла сковороду, ножи и ложку, которой выливала омлетную смесь. Потянулась за висящим на крючке полотенцем и вдруг прямо над ухом прозвучало:

– Спасибо, было очень вкусно.

От неожиданности я подпрыгнула и попыталась развернуться. При этом правая нога попала в натекшую на пол лужицу и поехала в сторону. Я испуганно ахнула, замахала руками и начала валиться назад.

– Только не падать! – раздалось над головой. В следующую секунду меня поймали за талию, и я оказалась крепко прижата к вкусно пахнущей сосновым лесом и почему-то морским ветром мужской груди.

– Васили-ина… – к моим волосам прижались мужские губы, резкий выдох обжег кожу и…

– А ну, убрал от нее руки! – прозвучало рядом очень грозно, а другой голос добавил суровым тоном. – И отошел в сторону, иначе не поздоровится!

В дверях моечной в позах профессиональных фехтовальщиков, наставив на Седрика острия длинных шампуров, стояли разъяренные Жако и Матти.