Я смотрел на спящую бывшую жену, и внутри рождалось что-то странное. Она была бледной и осунувшейся. Ее голова – грязной, моя одежда сидела несуразно.
Но при этом сейчас она мне казалась самым близким человеком на свете. Как я это понял? Не знаю. Я как-то никогда не задумывался о чувствах так.
Они просто либо были, либо нет. Сперва яркие, такие всепоглощающие. Много потрясающего секса, много внимания, много времени вместе.
Сейчас я вспоминал первую часть нашего знакомства совсем иначе. Как вспышку неконтролируемых чувств и гормонов. Мы были такими молодыми. Едва вышедшими во взрослую жизнь.
Нам… Хотя нет, мне казалось, что так будет всегда. Что ничто не может обломать этот кайф. Каким же я был ребенком тогда! Не мужчиной. Не понимал ничего и не нюхал даже такого явления как ответственность.
К чему это все? К чему все эти мысли сейчас? И почему именно так? После того как я пережил болезнь сына. Это все из-за того, что она выбила меня из колеи? Заставила потерять контроль?
Сложно описать мои эмоции в тот момент. Когда твоего ребенка рвет, а ты стоишь, застыв, не в силах пошевелиться. Это состояние даже не ступора. Стопора. Я почти отлетел в этот момент.
Но в ту же секунду накатило совсем другое… Никто сейчас, кроме тебя, не может ему помочь и у тебя есть несколько минут, чтобы принять решение. Потому что рядом нет никого.
Нет его матери, на кого можно переложить ответственность. Нет специалистов, нет вообще ни единой живой души, а от тебя зависит его жизнь.
Пока я думал, что его рвет кровью, наверное, я сам медленно умирал внутри. У меня тряслись руки, у меня в душе царила такая паника, что пришлось дышать. Дышать глубоко и размеренно.
Тогда не думал ни о чем, кроме ребенка, вообще. А когда приехала «Скорая», и все стало под контролем… Даже тогда я не выдохнул. На меня навалились такие совершенно нелогичные на взгляд мужчины вещи.
Когда болел, что ел, какие хронические болезни. Надо было назвать садик и дать все документы. Я смотрел на молодого парня, что по виду едва школу окончил, как идиот.
Что-то такое он увидел в моем взгляде, наверное. Что-то такое сродни панике. Я должен все это был знать? Но откуда? И тут до меня стало доходить…
Я должен был! Именно так. Обязан был знать о своем ребенке все! Это же мой сын! Вот основная информация о нем, а я даже не представлял, какая у него группа крови!
Меня вынесло осознанием, что я не знал про своего сына почти ничего. Что столько лет искренне думал, что участвую в его жизни. Посильно, ведь я на расстоянии.
Конечно же, я думал, что роль отца я выполняю вполне себе посильно. Что этого достаточно. А как иначе? Я просто не знал другого отношения. Я своего-то отца, что ушел от инфаркта всего в пятьдесят лет, почти не видел.
Он искренне считал и мне об этом говорил, что с детьми мужику делать нечего. Для этого есть бабы, и это их основная обязанность. Да и мать всегда бубнила, что она двоих безо всякой помощи воспитала, и нормально.
Разве я мог подумать, что что-то не так? Только сейчас, оказавшись на месте человека с болеющим и зовущим маму ребенком на руках, до меня дошло.
А когда он был маленький? А когда не мог сказать, что болит? Он же болел. И много болел! Диана вскользь упоминала, да и Марк, когда стал старше, рассказывал.
Бывшая была все это время одна. Я знал, что с ее чокнутой матерью она не сильно общалась. Как она справлялась все это время одна? Да мне и в голову не приходило, что…
Снова вспомнился тот коллега. И на его фоне мой собственный отец, искренне считавший, что до трех лет отец в воспитании детей участвовать не должен. Что с такими маленькими делать?
Мой же коллега ответил просто – любить. Детей надо любить. Той чистой, незамутненной любовью, которой я только сейчас начал смотреть на сына. Я, правда, не знал…
Но, как и в уголовном праве, незнание не освобождает от ответственности. Поэтому я смотрел на сильную женщину, что лежала на моей кровати, и, кажется, начинал понимать ее отношение ко мне.
Я действительно рисковал не справиться в случае чего. Безусловно, я был горд тем, что сейчас все под контролем, но слишком хорошо запомнились те минуты паники. Кажется, в моей голове навсегда остались ощущения бессилия, тревоги и одиночества.
– Пап, я кушать хочу! – начал хныкать сын.
Диетические оладьи с простеньким вареньем вызвали у него тошноту. Врач, что приходил его смотреть, высказал мне укор. Ребенку нужна диета. Да вот только от диетических блюд он отказывался наотрез, требуя сладости.
И я пока не знал, как его уговорить. Не понимал, как общаться с ним, когда надо проявлять строгость. И что мне делать? Не будить же бывшую жену?
Ей досталось сильнее, чем Марку. Врач-инфекционист предупредил меня, что ей надо строго отлежаться и прокапаться. Сказал, чтобы в туалет одна не ходила, и разрешил помыться осторожно, тоже под присмотром.
И все бы ничего… Но мало того, что она вряд ли примет от меня подобную помощь, а во-вторых, завтра мне было на работу.