Побережье было темным и безлюдным. Бетонные доты вырастали из мокрого песка. Большинство из них пострадали от обстрелов и безжалостного времени. Из щелей, словно ребра, торчала проржавевшая арматура.

С моря дул холодный ветер.

Генерал смотрел на север, туда, где на побережье белели виллы начинавшейся пляжной зоны, летние станции железной дороги, высились дома отдыха и отели, в большинстве своем сейчас закрытые.

Они собирали здесь останки солдат, погибших в первый день войны. Уже неделю они двигались вдоль побережья, останавливаясь в тех пунктах, где происходила высадка войск. В каждом таком пункте было свое кладбище.

Он хорошо помнил первый день войны, весну 1939 года. Он тогда был в Африке. Вечером по радио передали сообщение: доблестные фашистские войска высадились в Албании. Албанский народ радостно, с цветами, встретил дивизии, принесшие ему цивилизацию.

Затем они получили газеты и, чуть позже, журналы, в которых было много фотографий и репортажей о высадке. Они читали о прекрасной весне, выдавшейся в этом году, о прозрачной чистоте моря и неба в Албании, о пляжах, о любви албанок, о старинных народных костюмах и танцах. По радио ежедневно передавали новости, и по ночам солдаты мечтали, чтобы их перевели туда, на чудесное мирное побережье, под вечные оливы.

Генерал вспомнил, как и сам тогда мечтал, чтобы его перевели в Албанию.

И все-таки судьба распорядилась так, что и мне довелось повоевать здесь, хотя и значительно позже, подумал он. Именно сейчас, двадцать лет спустя, в мирное время.

Он никак не мог решить, что для него было бы лучше.

Рабочие, побросав инструменты поверх ящиков, забрались в грузовик.

Машины тронулись.

Они ехали мимо казавшихся сейчас печальными и заброшенными вилл, с окнами, закрытыми ставнями. Вдоль моря тянулись танцплощадки, со столами и стульями, сваленными в кучи, друг на друга, словно никому больше не нужные воспоминания о лете.

— Здесь повсюду доты, — заметил генерал.

— Им нравится повторять, что Албания — это крепость на берегу Адриатики, — сказал священник.

Генерал отвернулся от берега.

— Вы говорили, что море всегда приносило албанцам несчастья и поэтому они его не любят.

— Верно, — подтвердил священник. — Албанцы словно те существа, которые боятся воды. Им нравится прятаться в скалах и горах. Там они чувствуют себя в безопасности.

Они постепенно удалялись от береговой линии, и уже не видны были ни летние станции железной дороги, ни белые виллы, разбросанные то тут, то там.

— Нам осталось найти всего одного солдата, погибшего в первый день войны, — сказал генерал. — Если это самый первый убитый на войне, в чем я сомневаюсь, то можно сказать, что именно этот несчастный подал всем остальным пример, как говорят местные старики.

— Солдат, погибший в самый первый день… — повторил священник. — Затем нам предстоит еще один тяжелый маршрут, если не ошибаюсь, в предгорьях.

— Совершенно верно, — сказал генерал. — Затем еще два выезда. Потом еще один, предпоследний. А затем последний, — он глубоко вздохнул. — Еще рано думать о возвращении. Слишком рано.

Священник кивнул, соглашаясь.

Тебе-то не терпится, пробормотал про себя генерал. Тебя ждут.

— Давненько мы не встречали наших собратьев, — произнес он вслух.

— Кто знает, где они сейчас копают!

— Наверняка опять на каком-нибудь стадионе, если не на бульваре!

— Дела у них, должно быть, идут неважно, — предположил священник. — Бедолаги!

— Мне до них дела нет, — сказал генерал. — Главное, чтобы они у нас опять не украли какого-нибудь солдата.

Некоторое время оба молчали.

Католический монастырь, где был похоронен одинокий солдат, находился на небольшом холме, у подножия которого дорога раздваивалась.

Они поднялись по склону. Впереди шли генерал со священником, за ними остальные с инструментами в руках.

Перед монастырем было несколько старых могил с каменными крестами и надписями на латыни. Ворота были закрыты. Над аркой были высечены в камне слова: Societas Jesus.

Эксперт долго стучал в ворота, пока не послышались шаги. Седой монах в сутане показался на пороге.

Священник внимательно оглядел странную компанию, и ему понадобилось какое-то время, чтобы понять наконец, о чем идет речь.

— Государственное предписание и дозволение монсеньора у нас с собой, — пояснил эксперт.

Монах внимательно изучил бумаги и, читая их своими бесцветными глазами, шевелил губами, словно что-то жевал.

— Хорошо, — сказал он. — Я сам отведу вас к могиле.

Все последовали за ним вдоль внешней стены монастыря и зашли с задней стороны, где была церковь.

— Вот могила, — показал он.

Могила была скромной, с каменным крестом и каской у изголовья. С каски со временем слезла вся краска, края ее вросли в землю, и весной ее наверняка скрывала пробивающаяся молодая трава.

Один из рабочих лопатой убрал каску. Двое других принялись выворачивать каменный крест, а остальные приготовились копать.

— Как получилось, что здесь всего одна могила? — спросил генерал.

— Этого солдата убил Ник Мартини, — проговорил старый падре слабым глухим голосом.

Когда старик произнес имя Ника Мартини, генерал вопросительно взглянул на священника.

— Какой-то неизвестный местный горец, — пояснил тот.

Дрожащей рукой падре показал туда, откуда, видимо, стрелял этот горец.

— Здесь велись какие-нибудь боевые действия? — спросил генерал.

— Нет, — ответил падре. — Вся эта местность, отсюда и до моря, — сплошные солончаки. Никому и в голову не пришло, что войска могут высадиться в такой глухомани. А Ника Мартини, сына Мартина Ники, он знал.

Он говорил так, словно остальным эта история была известна во всех подробностях.

— Когда я увидел, как он несется по дороге, хотя у него и было ружье на плече, мне и в голову не пришло, что он собирается воевать, потому что горцы всегда так ходят, а по выражению лица нипочем не догадаешься, идут они на базар или на поминки.

Заметив, что его слушают, падре рассказал, как встретил Ника Мартини и спросил его: куда ты идешь, Ник Мартини? А тот ответил: стрелять из ружья. Затем о том, как они вдвоем поднялись на колокольню, откуда был виден берег, почерневший от высадившихся войск. И как он тогда сказал ему: ты не можешь стрелять из Божьего дома, Ник. И как рассердился Ник, и как падре пришлось пригрозить ему отлучением от церкви, и как в конце концов горец ушел в сторону холма и обосновался там.

— Он и в самом деле сражался? — спросил генерал.

— Да, господин. Он стрелял из ружья довольно долго, пока по нему не ударили из миномета.

— Его убили?

— Нет. Мы тоже сначала так подумали, когда его ружье умолкло. Но через некоторое время он словно из-под земли выскочил и снова принялся стрелять, уже с соседнего холма. Там и погиб этот бедолага, — сказал падре, показав на могилу, которую они вскрывали.

— А потом? — спросил генерал. — Что было с этим горцем? Он остался жив?

— Ник Мартини? — Старый священник посмотрел своими выцветшими потухшими глазами в сторону холмов. — Нет, погиб. В тот день он сражался в одиночку еще в трех-четырех местах, пока не выбился из сил. Говорят, когда у него кончились патроны и он увидел, что грузовики с солдатами едут в сторону Тираны, он испустил страшный вопль, как у нас кричат горцы, когда кто-нибудь умирает. Его окружили со всех сторон и изрубили кинжалами.

На несколько секунд воцарилось молчание.

— У Ника Мартини нет могилы, — сказал старый священник, который, наверное, подумал, что теперь они будут искать и его могилу. — Ни знака, ни креста. Только песня осталась о нем. Ее часто поют, особенно в предгорьях, в тех двух селах, — он показал дрожащей рукой куда-то на северо-запад. — В прошлом году приезжала экспедиция из Института фольклора. Среди собранных песен была, если не ошибаюсь, и песня о Нике Мартини. Так потом фольклористы перегрызлись между собой. Некоторые говорили, что она на самом деле гораздо более древняя, но ошибочно ее назвали песней о Нике Мартини. Другие уверяли, что с песнями всегда так: они все старые, как пни. Только ветки и листья на них вырастают новые.

Старик продолжал что-то говорить, но его уже давно никто не слушал.

— Странно, — произнес генерал полчаса спустя, когда их машина ехала в сторону Тираны. — Как может вступить в бой один-единственный человек?

— Они считают особой доблестью воевать в одиночку, — сказал священник. — И тому, кто воюет в одиночку, достается больше славы.

Генерал закурил и вздохнул.

— Закончился еще один день войны, — тихо сказал он.

Священник промолчал. Он смотрел на поля, раскинувшиеся по обеим сторонам дороги. Их уже обожгли первые осенние ветра. Чуть дальше, на этот раз справа, простиралась Адриатика, широкая и безграничная.

Вдоль побережья тянулась цепочка невысоких округлых холмов. На их склонах, рядом с виноградниками, были могилы местных жителей, убитых в первый день войны.

Из обрывочных рассказов им удалось составить представление о том, что произошло в тот день на берегах двух морей, омывающих Албанию. Повсюду разнеслась весть, что враг пришел с моря, и из всех краин отправились в путь мужчины — группами по пять, десять, двадцать человек, с ружьями в руках — воевать. Они приходили издалека, не дожидаясь, пока их кто-нибудь позовет, преодолевали ущелья и ледники, чтобы спуститься в долины, и в их движении к морю было что-то древнее, некий инстинкт, растворенный в крови и передававшийся из поколения в поколение, из тех легендарных времен, когда зло всегда выходило из моря, как ужасный дракон, и нужно было уничтожить его прямо на берегу, пока оно не успело зацепиться своими когтями за землю. Это был вечный страх перед голубыми водами и перед открытыми просторами вообще, потому что зло всегда появлялось из долин, и они, спускаясь с гор, чтобы соединиться с остатками королевской армии, еще продолжавшей сопротивляться, едва почуяв запах моря и ощутив его безбрежное пространство, сразу же ощущали опасность, сливавшуюся в их восприятии с шумом волн в одно целое, в музыку битвы.

Так спускались в тот день десятки подобных групп. Затем на побережье они смешивались, люди в шляпах и очках — с высокими горцами из глухих селений, до сих пор жившими в средневековье, среди которых много было таких, кто не представлял даже, какое государство на них напало и с каким врагом они воюют, потому что это не имело для них никакого значения. Главным было то, что зло вышло из моря, и нужно было сбросить его обратно в море. Большинство из них никогда раньше не видели моря, и наверняка, когда перед ними вдруг открылась Адриатика, они пораженно воскликнули: «Ну и красота!», изумляясь тому, что оттуда могло появиться зло. Затем они презрительно оглядывали чернеющие вдали крейсеры с гигантскими орудиями, нацеленными на берег, проносящиеся над самой головой самолеты, десантные суда и сразу же, не медля, вступали в бой, как этого требовал древний обычай, и погибали один за другим, кто-то раньше, кто-то позже.

К концу дня подоспели те, кто шел из самых дальних горных селений. Даже не передохнув после долгой утомительной дороги, не задумываясь о том, что у них не было совершенно никаких шансов, они тут же вступали в бой, когда солнце уже садилось, в тот самый час заката, когда оккупанты мощными помпами уже смывали кровь с улиц захваченного Дурреса.

Запоздавшие горцы продолжали прибывать до наступления темноты, среди них были и одиночки, появлявшиеся словно тени на вершинах холмов, их, выхваченных из мрака резким светом прожекторов, тут же скашивали пулеметы, и тела их оставались лежать до утра, с волосами, влажными от ночной росы.

На следующий день их хоронили прямо там, где их настигла смерть, и могилы были разбросаны той весной повсюду, словно стадо овец разбрелось по прибрежным холмам, и никто не знал их имен и даже откуда они, чтобы, если уж имя неизвестно, написать на изголовье хотя бы название краины. Знали только, что приходили они отовсюду, начиная с тех мест, где в случае чьей-то смерти плачут только женщины, и заканчивая самыми северными высокогорьями, где покойников, по обычаю, оплакивают мужчины и где не только весь род одевается в черное, но в черное драпируют и каменную куллу[7] убитого, и после этого затягивают песню, и в тот раз в песне наверняка было что-то о море, о далеком и коварном море.