Спустя три дня я сообразил, что поспешил с выводами. В книгах про путешествия автор нередко начинает дурачком, невеждой или трусом, а к концу смелеет. Я мало знаю – судить пока глупо. И я пошел в библиотеку за остальными его книгами. Сибилла права, он очень популярен – в библиотеке было все, но все на руках, кроме двух книжек.
По соседству с ними на полке стояла моя давняя любовь, «Навстречу опасности!» Раз 20, наверное, перечитывал. Ну, что поделать.
Я взял «Едоков лотоса». Во всю заднюю обложку – портрет моего отца. Отец хмурился, глядя вдаль. Не такой красавец, как я воображал, но, может, фотография неудачная.
На «Античном крае» фотография была другая. Еще одна проба актера школы Тайрона Пауэра.
Будь это художественные книги, библиотекарша, наверное, не выдала бы их 11-летнему, но поскольку там про путешествия, ей и в голову не пришло возразить. Она привыкла, что я беру книжки из взрослого отдела, особенно про путешествия; наверное, она не сознавала, что они вообще-то 18+.
Я прочел две эти книжки, потом взял еще три в «Барбикане», а самую свежую прочел в Мэрилебонской библиотеке, потому что у меня не было читательского билета. К концу недели я освоил все творчество моего отца.
Ну, в общем. Должен признаться, я надеялся обнаружить некую искру гения или героизма, которой не заметила Сибилла. Я хотел раскрыть книгу и подумать Но это же блеск! Ничего такого не случилось. Я все равно читал. Не знаю, на что надеялся.
Ничего не найдя в книжках, я подумал, может, он живьем другой.
Он был женат, когда познакомился с моей матерью, потом развелся, снова женился и переехал в другой дом. Даже если б я нашел, где сыграли Попурри, там сейчас живет его бывшая жена.
Потом я подумал: может, он где-нибудь выступит, а я прослежу за ним до дома. Но выступления заканчиваются пьянкой, и мне будет нелегко. Можно пойти в костюме горбатого карлика, который мне пришлось надевать, когда мы ходили на «Жестокую игру»[93], но, пожалуй, меня не пустят в бар, даже если я прикинусь карликом, который очень переживает из-за своего роста.
Потом меня осенило. Отец часто писал в газеты и многое путал. Наука притягивала его, как огонь мотылька. Ему не давалась разница между частной и общей теорией относительности, но он по любому поводу зачем-то совал их в статьи. Иногда он брал слово, обладающее узким и общим значением (хаос, последовательность, относительность, положительный / отрицательный, период) и на заявлениях, применимых к слову в его узком значении, строил обобщения касательно слова в общепринятом смысле. Иногда узкое значение выражалось только математически и в обычном языке коррелятов не имело, но отцу это не мешало. Осталось дождаться очередной публикации + написать письмо, поправить ошибки эдак обаятельно, наивно и по-детски, подписаться «Стивен, 11 лет»; ответ неизбежен, а если повезет, в нем будет обратный адрес.
Назавтра был понедельник. Я снова пошел в библиотеку и пролистал все воскресные газеты, но отец ничего туда не написал. Я пролистал все субботние, но и там ничего не нашлось. Потом я пролистал газеты за понедельник, 30 марта. Ничего. Я уже 10 дней знал, кто он.
Я каждый день ходил в библиотеку читать газеты. За подписью отца ничего. Я стоял у стола, листал, иногда попадалась любопытная статья, и я увлекался, и вдруг вспоминал. Я знаю, кто он.
В субботу я опять пришел в библиотеку, и на сей раз в «Индепендент» была статья о Галапагосских островах. Речь шла про вымирание и отбор. Куча ложных доводов, кое-какие фактические ошибки насчет динозавров, и он, кажется, неверно понял теорию эгоистического гена. Мне выпал шанс!
Я не собирался указывать на логические ошибки – это его смутит, – и решил промолчать о том, что он перепутал ДНК и РНК, потому что это слишком стыдно, но, пожалуй, вполне допустимо отметить самые серьезные фактические недочеты, и можно будет подписаться «Стивен, 11 лет». Непонятно, сильно ли надо упрощать теорию эгоистического гена: поскольку отец ее не понимал, я не хотел громоздить заковыристые объяснения, но если прибегнуть только к односложным словам, письмо выйдет несносное.
Я десять раз его переписал так, чтоб оно выдавало ум и не звучало несносно. Можно было напечатать на компьютере, но я решил, что мой ужасающий почерк смотрится трогательнее, и финальную версию написал от руки.
Два дня писал. Если б не боялся, что письмо выйдет несносное, написал бы за 15 минут. Но, как сказала бы Сибилла, обижать людей на каждом шагу как-то нехорошо.
Миновала неделя, и я подумал, что письмо застряло в «Индепендент».
Миновала неделя.
Миновала неделя, и я подумал, что он уже наверняка его получил.
Миновали три дня, и закончился апрель. Я подумал, что он, наверное, путешествует. Миновал день, и я подумал, что его корреспонденцией, наверное, занимается секретарша. Миновали четыре дня. Наверное, секретарше велено не отвечать на письма, в которые не вложен пустой конверт.
Назавтра от него пришло письмо.
Я унес его к себе и прочел.
Адрес написан от руки; это, пожалуй, вселяет надежду. Самоклеющийся такой конверт; отец писал черной шариковой ручкой. Я медленно вскрыл конверт; внутри листок А5, сложенный вдвое. Я его развернул. Там говорилось:
6 мая 1998 года
Дорогой Стивен,
Спасибо тебе за письмо. Как ты, может быть, знаешь, существует множество теорий, объясняющих вымирание динозавров. Я не спорю, что выбрал ту, которая с моих позиций более пригодна. Твое замечание касательно теории эгоистичного гена было бы верно, если бы я руководствовался ею, однако у теории Докинза есть и конкуренты.
Надеюсь, ты не расстроишься, если я останусь при своем мнении. По-моему, это замечательно, что ты так глубоко понимаешь важность этой теории, и я счастлив, если тебе понравилась моя статья.
Твой,
Вэл Питерс
Я внушал себе, что не надо ничего ждать, но видимо, все-таки ждал. Невзирая на статью, невзирая на все его книжки, я надеялся узреть нечто блестящее, до чего не додумался бы сам. Я поглядел на листок с размашистой небрежной подписью и взмолился от всей души, чтобы это письмо написал не мой отец.
Напиши его кто другой, я бы ему ответил: сказал бы, что вся статья построена так, будто отбор на уровне генов, особей и видов – это одно и то же, и что эту путаницу надо бы прояснить, даже если он, как он утверждает, спорит с Докинзом, и еще я бы сказал, что он не привел ни одного контрдовода. Но я не хотел ему досаждать и промолчал. Главное, что в верхнем углу он написал свой адрес. Я посмотрел улицу в «От А до Я» – оказалось, недалеко от Кольцевой.