Миновала неделя, наступил солнечный ветреный день. Бледно-зеленые почки на голых черных ветвях. Я думала, мы подышим воздухом, но ветер слишком кусался.
Сели на Кольцевую, поехали против часовой стрелки. Я все сочиняла систему, которая объяснит кану (не говоря уж о сильно покалеченных остатках 262 кандзи, когда-то мне ведомых, не говоря уж о 1945 общеупотребительных в Японии кандзи, не говоря уж об осколках грамматики, почерпнутых из «Кандзи для начинающих» и «Хрестоматии по японской каллиграфии»). Л читал 24-ю песнь «Одиссеи». Беда не в беде со словарем, а в том, что Л хуже горькой редьки надоела Кольцевая.
Спустя пару часов я принялась листать газету. В газете было интервью пианиста Кэндзо Ямамото, который приехал в Великобританию с концертами.
Не знаю, учили ли Ямамото одной простой задаче ежедневно, но когда-то он слыл вундеркиндом. Сейчас повзрослел и последние два года окружен славой сомнительного толка.
Ямамото получал премии и давал концерты лет с 14; в 19 уехал в Чад. Потом вернулся к концертной деятельности + вызвал сенсацию в Уигмор-холле. Само собой, люди и пошли в Уигмор-холл, ожидая сенсации, но они не ожидали, что после каждой шопеновской мазурки он станет по 20 минут играть на барабанах, и так шесть раз. Затем он продолжил объявленную программу (которая слегка затянулась, поскольку он внезапно повторил шесть мазурок), концерт закончился в 2:30 ночи + все опоздали на поезда + расстроились.
После истории в Уигмор-холле пресса цитировала его агента: мол, на личном уровне Ямамото агенту все равно что родной сын, но на уровне чисто деловом есть много разных факторов, они оба профессионалы + вряд ли агент услужит Ямамото, если продолжит с ним работать исключительно из личной симпатии.
Ямамото теперь почти не концертировал + никто не знал, сам он так решил или благоразумные антрепренеры заставили. Интервьюер «Санди Таймс» допрашивал его на эту и другие жареные темы, а Ямамото рассуждал о природе перкуссии + других проблемах музыкального свойства.
«СТ»: Мне кажется, никто так и не понял, зачем вы поехали в Чад…
Ямамото: Понимаете, моя преподавательница твердила, что фортепиано не должно звучать, как ударный инструмент, – вы, вероятно, знаете, что Шопен пытался изобразить на фортепиано вокальную партию, – и я годами думал: это же ударный инструмент, почему ему нельзя звучать как ударному?
Я тогда думал, сказал он, что барабаны – чистейшая перкуссия + я не пойму фортепиано, пока не пойму чистейшую перкуссию. Позже он понял, что это несколько чересчур, если инструмент умеет некий звук, значит, он этот звук умеет, и незачем упрощать, незачем запрещать инструменту, насколько он способен, звучать как голос или виолончель, но в то время Ямамото помешался на барабанах + перкуссии.
«СТ»: Любопытно.
Еще, сказал Ямамото, преподавательница всегда подчеркивала, как она выражалась, суть пьесы. Недостаточно до блеска отполировать поверхность, чтобы фортепиано звучало как человеческий голос, или виолончель, или еще какой неударный инструмент, потому что в конечном итоге внимание не должно останавливаться на поверхности, оно должно проникнуть в музыкальную структуру.
Он сказал, что в детстве день и ночь отрабатывал порой какой-нибудь пассаж, чтоб стало так, как она требует, и наконец думал: Да, вот теперь хорошо звучит + она говорила Да, очень красиво, но где музыка? И о той или иной звезде международного масштаба она отзывалась А, такой-то и такой-то, он же просто виртуоз, с бесконечным презрением, потому что если человек не музыкант, значит, шарлатан.
«СТ»: Любопытно.
Он сказал: Тут ведь дело в чем? Я, конечно, понимал, о чем она, но потом задумался Ну да, но почему мы так всего боимся и чего же это мы боимся? Мы боимся поверхности, боимся, что прозвучит так, как на самом деле, что такого страшного нам грозит, если мы перестанем от этого убегать?
А потом в 16 он наткнулся на книгу «Барабаны над Африкой».
«Барабаны над Африкой» написал австралиец Питер Макферсон, который путешествовал по Африке в начале 1920-х. Он взял с собой патефон и несколько пластинок Моцарта, и в книге полно забавных эпизодов, в которых он потрясает туземцев своей машинкой или караулит, чтоб те ее не стащили.
Обычно люди просто восторгались машинкой, а на- счет музыки помалкивали, но в одной деревне Макферсон повстречал критика. Тот сказал, что музыка вялая и неинтересная, и когда он так сказал, земляки согласились, хотя не смогли объяснить, почему. Наконец они приволокли всякие барабаны и заиграли – в африканской музыке нередко играются и соперничают одновременно два разных ритма, но тут барабанщики играли ритмов шесть или семь. Макферсон писал, что к такой музыке привыкаешь не сразу, но поскольку деревенские вовсе не желали слямзить патефон, Макферсон у них задержался. Два месяца он видел только маленькие и средние барабаны, вытащенные в первый день, но однажды стал свидетелем поразительной церемонии.
Деревня, писал он, расположена в 20 днях пути от Сен-Пьера, в саванне, на краю пустынного озерца, а на другом берегу высился голый утес, и хотя ближайшие предгорья находились милях в 20, утес этот, похоже, был из того же камня. Макферсон часто замечал хижину, что стояла поодаль от прочих, но когда он однажды к ней приблизился, его отогнали, и он ни разу не видал, чтобы кто-нибудь туда входил или выходил.
Однажды под вечер он увидел, как в хижину заходят семеро мужчин. Они вышли с семью барабанами выше человеческого роста, молча отнесли их на берег озерца и расставили у воды. Потом из другой хижины вышли женщины. Они несли мальчика на тюфяке; у мальчика, видимо, была лихорадка – он исхудал, весь дрожал и трясся. Они пели – одна женщина выпевала строку, остальные тихо отвечали; тюфяк они положили на берегу. Замолчали и отступили.
Солнце подползло к горизонту; в любую минуту настанет ночь – в тропиках темнеет быстро. Небо было темно-синее. Мужчины поставили барабаны на деревянные подпорки и легонечко застучали палочками, и звук словно таял над озером. Потом они перестали и по знаку предводителя ударили по барабанам разом, громко. Пауза. Еще удар. Еще удар. Еще удар. Они ударили так шесть раз, и солнце закатилось, и они очень громко ударили в барабаны, и всё. Прошло несколько секунд, и наконец из-под темной воды донесся грохот барабанов. Мужчины снова ударили, и звук снова вернулся, и так семь раз, а потом они отложили палочки и ушли, а женщины подняли тюфяк и тоже ушли, и Макферсон увидел, что мальчик мертв. Утром барабаны исчезли.
Ямамото сказал: И что-то в этом было такое, чистейшая перкуссия, звук передается по воздуху + одновременно над водой, и достигает скалы + возвращается, понимаете, проходит сквозь очень разреженную среду + очень плотную + сталкивается с очень твердой… + я решил, что должен это услышать. Не знаю как, но должен.
Несколько лет, встречая разных африканцев, Ямамото пересказывал им этот эпизод из «Барабанов над Африкой», но никто ничего не знал про чистейшую перкуссию и про скалу и воду и воздух.
В 19 лет он на полгода уехал учиться в Париж. Его однокашник был из Чада, и Ямамото опять спросил про чистейшую перкуссию, и однокашник несколько озлился, потому что вечно так, чуть африканская музыка, так непременно барабаны.
Барабаны барабаны барабаны, сказал ему этот друг, важнейший элемент африканской музыки (если легитимно обобщать до африканской музыки, хотя это, конечно, нелегитимно) – голос.
Не надо мне про голос, сказал я, голос меня не интересует, меня интересует чистейшая перкуссия, + рассказал ему про барабаны + озерцо + сказал, что это в 20 днях пути от города, который прежде назывался Сен-Пьер
+ он сказал, что знает такой город, но вряд ли тот город, у местных совсем другая музыка, профессиональные музыканты, называются гриоты, поют баллады, а ничего такого с барабанами там быть не может
+ я сказал: Но это в саванне, и там озеро
+ он сказал: Да, но там не может такого быть
+ потом он сказал: Да плюнь ты на эту Африку, ты сам не знаешь, чего хочешь, я народ собираю, будем играть Éclat / Multiples Булеза[69], давай к нам + фортепиано твое
«СТ»: И вы уехали в Чад.
Ямамото: Ну да.
Когда он наконец отыскал деревню, сказал Ямамото, была в ней некая магия – вот озеро, вот гора, вот хижина поодаль, и музыканты ведут шесть-семь ритмов разом. То, что они при нем играли, таяло над озером, и те, другие барабаны он так и не услышал.
Ямамото: Я умудрился выкроить два месяца, что практически неслыханно; поехал в Чад; еле продрался в эту деревню, было же такое кино про человека, который привозит Карузо на Амазонку?
«СТ»: Так?
Ямамото: С Клаусом Кински?[70]
«СТ»: Так?
Ямамото: Вот примерно так все и было, и вдобавок я прожил в деревне, может, недели две, а потом БАБАХ! И всему конец.
«СТ»: Тут у многих возникают вопросы.
Ямамото: Да я понимаю, как, мол, мне в голову пришло на два месяца отказаться от занятий? Порой самому не верится.
Ямамото поселился в деревне, однажды на велосипеде поехал в горы поглядеть наскальную живопись и взял с собой проводником деревенского мальчика. Он заметил, что в окрестностях полно солдат, но ему никогда не выпадало минуты поинтересоваться политикой. Когда он и мальчик вернулись в деревню, там все были мертвы. Мальчик сказал, что его убьют, если найдут, помогите мне. Ямамото сначала ответил, что помочь не в силах, но мальчик сказал помогите мне.
Они остались одни в деревне мертвецов. Ямамото сказал А разве не нужно бить в барабан? Или это только для умирающих?
Мальчик сказал Я еще слишком молодой, а потом сказал Нет, вы правы.
Мальчик пошел в хижину. Ямамото пошел за ним. Внутри стояли семь барабанов, но пять уже подъели термиты, а шестой почти весь расползся, и только один был целый. Мальчик вынес его на берег озера. Сделан был этот барабан из ствола какой-то твердой древесины, хотя Ямамото встречал в окрестностях только спутанный кустарник.
Мальчик прислонил барабан к подпорке, и когда наступил вечер, легонько застучал палочкой. Когда солнце доползло до горизонта, мальчик восемь раз ударил громче, а потом, когда солнце нырнуло за горизонт, ударил по барабану изо всех сил. Он опустил палочку и подождал, но звук не вернулся. Мальчик снова ударил, и звук снова умер над водою и не вернулся. Потом мальчик ударил в третий раз, так сильно, что барабан задрожал и затрясся, но звук не вернулся, и мальчик уронил палочку в песок.
Нет, сказал мальчик, он не вернется, некуда больше возвращаться…
А потом сказал, что надо вскрыть барабан, он спрячется внутри, а Ямамото заберет барабан с собой.
Ямамото сказал, что это глупость несусветная, мальчик скорее спасется, если…
Но он не смог придумать, как еще спасти мальчика.
Мальчику было 16 – в 16 Ямамото впервые играл в Карнеги-холле. Ладно, сказал Ямамото, рискнем.
Мальчик снял с барабана крышку и залез внутрь, а Ямамото приладил ее обратно. Потом на велосипеде поехал в соседнюю деревню и сказал, что ему нужен транспорт до Нджамены. В конце концов раздобыли грузовичок под барабан и приехали в деревню. Барабан стоял на берегу. Внутри сидел мальчик. Владелец грузовичка погрузил барабан, и они уехали.
В пятидесяти милях по дороге грузовичок остановили солдаты. Велели шоферу выгрузить барабан и спросили, что внутри. Ничего, сказал Ямамото, просто барабан, везу домой в Японию. Ладно, тогда сыграй нам, сказал один солдат, и Ямамото легонько стукнул по барабану палочкой.
Солдат содрал с барабана крышку, но Ямамото с мальчиком приладили под ней другую, как будто барабан внутри цельный.
Ямамото сказал: Видите, там ничего нет.
Солдат поднял автомат, прицелился в барабан и выстрелил. Раздался крик, потом всхлип, а потом солдаты принялись расстреливать барабан, и во все стороны летели щепки, и на землю сочилась кровь, а потом им надоело стрелять, и наступила тишина.
Солдат сказал: Да, там ничего нет.
Ямамото решил, что теперь его черед. Солдат размахнулся и прикладом ударил Ямамото по голове. Ямамото упал. Впоследствии рассказывал, что сначала не испугался, поскольку решил, что сейчас умрет. Но затем понял, что на земле возле его рук стоят солдатские сапоги. Он подумал, что сейчас ему изуродуют руки, и от ужаса окаменел. Все трое солдат попинали его под ребра, и он отключился.
Когда очнулся, солдаты и грузовик исчезли. Остался только изрешеченный пулями барабан, и земля вокруг пропиталась кровью. Документы и деньги Ямамото исчезли. Руки остались целы.
Он проверил, мертв ли мальчик, – мальчик был мертв. Закопать его было нечем, и Ямамото пошел прочь. Без воды и еды он шел двое суток. Дважды мимо проезжали грузовики – и не останавливались. Потом один остановился, и много-много позже Ямамото вернулся в Париж.
Ему готовы были сочувствовать, но он всех отталкивал, говорил Очевидно что моя поездка не принесла ожидаемых результатов но есть и плюсы я вовремя вернулся и сыграл Éclat / Multiples Булеза.
Или его спрашивали трудно ли забыть, а Ямамото отвечал Ну, когда я вернулся Клод сказал я зря ездил мол дались тебе эти барабаны барабаны вообще ни к чему послушай Mode de valeurs d’intensites Мессиана[71]…
…и я, вернувшись, первым делом послушал Мессиана, а он о том – ну, по сути, он об умирающем звуке. Такое у него фортепиано – умирающий звук. Молоточек стукает по струне и отпрыгивает, и струна вибрирует, потом замирает, и можно дать ей замереть, можно продлить вибрацию педалью, а еще – и вот это уже интереснее – другие струны вибрируют с ней сообща на определенных частотах + можно дать им вибрировать, можно жать на педаль тут и там, и звук умирает…
Или его спрашивали А вы еще поедете в Африку
а он отвечал Я бы хотел когда-нибудь туда вернуться, а то с музыкальной точки зрения моя предыдущая поездка не принесла чаемых плодов.
«СТ»: И каким образом все это привело к Уигмор-холлу и вашему, как утверждается, фиаско?
Ямамото: Ну, мой агент договорился про зал сильно заранее. А я тогда считал, что музыка – не звук, но восприятие звука, а это в некотором смысле означает, что, дабы воспринять музыку как есть, надо еще представлять себе, чем она могла бы стать, но не стала, в том числе звуками другого плана и тишиной.
«СТ»: А Уигмор-холл?
Ямамото: Иными словами, возьмем, к примеру, короткую фразу на фортепиано, она звучит неким образом, если вы только что слышали большой барабан, и иначе, если вы слышали гуиро, и иначе, если вы слышали эту фразу на другом каком-нибудь инструменте, и еще иначе, если вы только что вообще ничего не слышали – есть много способов услышать один и тот же звук. А потом, если заниматься, слышишь фразу иначе с каждым повтором, можно сыграть ее двадцатью, тридцатью разными способами, и всякий раз суть ее зависит от всего, чем она…
«СТ»: Отчасти похоже на Гульда – он ведь бросил концертировать, потому что в студии музыка получается лучше.
Ямамото: Да нет, Гульд играл по девять-десять раз, и, наверное, всякий раз выходило идеально, но иначе, а потом техника позволяла скомпоновать одну версию, которая сочетала бы несколько сыгранных, то есть множественность, и возможность фиаско, и восприятие разных решений – это все для музыканта, а слушателю достается что-то одно. На мой взгляд, неважно, где они это одно получат, в концертном зале или в записи, но в записи можно еще поиграться с настройками аудиосистемы.
«СТ»: А Уигмор-холл?
Ямамото заговорил о концепции фрагмента, сказал, что, к примеру, когда работаешь над произведением, можешь увести фрагмент в одном направлении, скажем, сокращаешь и сокращаешь его, и он почти исчезает + этот почти исчезнувший фрагмент бесконечно прекрасен, но ты понимаешь, что со следующим фрагментом он сочетается только через грубый и глупый переход, какое-нибудь дурацкое шумное крещендо, которое сюда никаким боком, или, скажем, резко, что сюда тоже никаким боком, или даже переход удается, но все равно ты хочешь, чтобы следующий фрагмент был жесткий и яркий, а такого минимализма перед ним тебе не надо. Все знают, что есть неоконченные произведения неоконченная симфония Шуберта «Реквием» Моцарта Десятая Малера «Моисей и Аарон» + не окончены они по дурацкой причине, композитор не приделал к ним конец, но если работаешь над фрагментом + получается бесконечно прекрасная версия, которую некуда девать, в итоге получаешь просто фрагмент, который в законченную работу не войдет. Поняв это, понимаешь, что возможны десятки фрагментов, которые не войдут в законченную работу, и что постижение этих фрагментов как таковых и сделало возможным подлинное представление о цельности работы – и, естественно, хочешь, чтобы слушатели тоже это поняли, потому что иначе
«СТ»: Но все и так жалуются, что музыку теперь слушают фрагментарно. Уже есть тенденция играть отдельные части. Получается, вы предлагаете играть даже не части, а части частей? А как же композитор?
Ямамото сказал, что нужно уметь слышать, как фрагмент не вписывается в целое, и тогда услышишь, как он вписывается, и ровно потому, что люди этого не слышат, они и выдирают из произведений куски.
Он сказал: И возвращаясь к Гульду: мне кажется, его – пожалуй, «ужасала» не то слово, но он как-то презирал музыкальную поверхность, что называется, тот аспект, который связан с инструментом, ту область, где видишь внешний блеск. Смешно, но мне порой кажется, что я согласен с ним как никто, хотя в некотором роде я категорически с ним не согласен, поскольку я согласен, что интересно не то, на что ты способен физически. Скажем, берешь двойную октаву, а в зале, может, один-единственный человек так умеет, или, может, сегодня в зале так не умеет никто, и все это совершенно неинтересно, но, разумеется, если работаешь над произведением и думаешь про него, ты не просто (хочется верить) играешь его осознаннее, ты и слышишь его осознаннее, и если ты один в целом зале способен взаправду его услышать, это просто какой-то кошмар. Но, по-моему, с этим можно бороться, если показывать аудитории как можно больше поверхности.
«Санди Таймс» сказала: Возвращаясь к Уигмор-холлу
Ямамото сказал: А, ну да, я говорю агенту, мол, хочу сыграть одно и то же произведение раз двадцать, чтобы люди его поняли, а он говорит, даже с моим именем Уигмор-холл не потянет продажи.
Агент напомнил ему про всякие пункты в контракте, а затем про обязательства профессионального музыканта.
Ямамото сказал: Мой агент твердил, что на японцев можно положиться – они всегда ведут себя как истинные профессионалы. Говорил, что зал оплачен, люди уже раскупают билеты, и все это таким тоном, будто истинный профессионал сразу должен понять. А я думал: Что это вообще такое – истинный профессионал? Что тут такого японского?
А как вы, наверное, знаете, обмен подарками в Японии – большое дело, и отчасти важно, чтобы подарок был завернут как полагается. Люди ездят в Японию, но не улавливают сути. Им кажется, японцы только про обертку и думают, только бы выглядело пристойно, и неважно, что внутри какая-то дрянь. И я подумал: Вот чего они ждут, раскупили обертку и ждут, что я выдам им какую-то дрянь, которая в эту обертку влезет, мне положено быть истинным профессионалом и радоваться, я ведь им что-то дал и оно влезло в обертку. И я подумал: не о чем тут говорить.
Ну, наступил долгожданный вечер, люди купили билеты, хотели послушать, как я играю, кажется, шесть шопеновских мазурок баркаролу три ноктюрна и сонату. Я подумал: если сыграть мазурки баркаролу ноктюрны и сонату, не важно, что еще я сыграю. Я не говорю, что это программа моей мечты, но я хотел, чтобы фортепиано контрастировало с чистейшей перкуссией, а про Шопена уже был уговор. И часа четыре я играл на барабанах, плюс шесть мазурок одна баркарола три ноктюрна одна соната и шесть мазурок.
«СТ»: В результате чего толпа народу не успела на поезд в 23:52 с Паддингтона и была недовольна.
Ямамото: В результате чего толпа народу не успела на поезд в 23:52 с Паддингтона.
«СТ»: И вы уже года два не концертировали?
Ямамото: Ну да.
«СТ»: Но пообещали Королевскому концертному залу, что в этот раз на поезд никто не опоздает.
Ямамото: Никто не будет бродить по улицам Лондона в два часа ночи.
«СТ»: Тяжело было?
Ямамото: У меня хорошее предчувствие.
В конце говорилось, что вечером Ямамото выступает в Королевском концертном зале.
Л не жаловался, но сидел несчастный. Я все думала о бесконечно прекрасных фрагментах, которые не вписываются в законченное целое. И о мазурках на фоне чистейшей перкуссии. Потом я подумала, что надо бы заняться нуждами моего ребенка, каковой сидел несчастнее некуда.
Я сказала: Хочешь, пойдем в «Саутбэнк»?
Л удивился.
Я сказала: Найдем столик, поработаешь, а потом сходим на концерт.
Он сказал: Я не хочу на концерт.
Я сказала: У тебя будет целый стол.
Он сказал: А можно мне мороженое?
Я сказала: Да
Он сказал: А можно мне «Хаген-Даз»?
Я сказала: Да. Если у них будет.
Он сказал: Идет.
Я сказала: Хорошо. Постарайся вести себя как разумный представитель человеческой расы.
Мы поехали в «Саутбэнк», и там я нашла столик как можно дальше от всех точек, где торговали едой. На соседнем столе Людо разложил «Зов предков», «Белый клык», «Фергюса», «Пита», «Тар-Куту», «Мардука», «КАЛЬМАРА!», «АКУЛУ!» «ВОЛКА!» «КОСАТКУ!» и «Правдивые истории о выживании». То и дело он убегал побегать вверх-вниз по лестнице потом возвращался убегал возвращался поработать над 24-й песнью «Одиссеи». Ну что поделаешь.
На «Набережной» я уже купила Людо карандаш с фонариком. Теперь я купила два билета на концерт, самых дешевых. В 20:00 я сдала коляску в гардероб, оставив нам «Зов предков» и выдержав яростную битву с нечутким гардеробщиком, и объяснила Людо, что если заскучает, пускай читает «Зов предков». Я сводила его в туалет, и он сказал, что ему не надо. Я отметила, что зато он теперь знает, где туалеты, + сказала, что если захочет во время концерта, может сходить, потому что места наши у прохода.
Я купила программку – думала, там будут еще какие любопытные соображения Ямамото. Программа концерта была такова: Бетховен, 15 вариаций Eb и фуга на тему из «Творений Прометея», соч. 35 («Героические вариации»); Брамс, «Вариации на тему Роберта Шумана», соч. 9; Веберн, «Вариации для фортепиано», соч. 27. Антракт. Брамс, «Баллады», соч. 10: № 1 ре-минор, на тему старошотландской баллады «Эдвард», № 2 ре-мажор; № 3 си-минор; № 4 си-мажор.
Заходя в зал, все отчасти затаили дыхание (во всяком случае, мне так показалось): никто не удивился бы, увидев барабаны. Но на сцене стоял только рояль. Вышел Ямамото, и все зааплодировали. Он сел и заиграл «Героические вариации».
«Героические вариации» подошли к концу, и все зааплодировали. Ямамото ушел со сцены, вернулся и сел. Заиграл «Вариации на тему Роберта Шумана».
«Вариации на тему Роберта Шумана» подошли к концу, и все зааплодировали. Ямамото ушел со сцены, вернулся и сел. Заиграл «Вариации для фортепиано», соч. 27 Веберна.
«Вариации для фортепиано» подошли к концу ровно через шесть минут, и все зааплодировали. Ямамото ушел со сцены, и объявили антракт.
Я купила Людо мороженое и прочла напечатанную в программке шотландскую балладу «Эдвард».
Антракт подошел к концу. На часах было около 21:00.
Мы вернулись в зал, и восемь из каждых десяти слушателей негромко и коротко хихикнули, один за другим. На сцене появилось много нового. Куча барабанов, и стойка с колокольчиками, и два стакана воды на подставке – сразу все и не разглядишь. Ямамото вышел на сцену, все зааплодировали, а он сел и заиграл.
Поначалу я решила, что он играет соч. 10 № 1, на тему старошотландской баллады «Эдвард» – я это раньше не слышала. Через некоторое время до меня дошло, что он делает иное. Он снова и снова играл пару тактов – пять-шесть аккордов. Я понятия не имела, есть ли они в соч. 10 № 1. Иногда встречаются картины, где художник наложил краску на холст, а потом почти все соскоблил; поначалу Ямамото соскабливал звук, пока не осталось почти ничего, но и тишайший звук умирает на фортепиано + 9 или 10 раз на разных стадиях этого умирания он нажимал педаль, и на фоне первого аккорда в разных состояниях звучали другие, или он нажимал демпфер, или вообще педали не трогал. Не поймешь, что происходит, – я подумала, может, эта фраза и впрямь из соч. 10 № 1 и полагается услышать, что это вариации, и в некотором смысле они были вариациями, однако произведением не были. Это продолжалось минут 20 или полчаса. Затем пауза, а затем он принялся делать то же самое с другой фразой. Это продолжалось минут 20 или полчаса. Затем пауза, а затем он заиграл произведение, которое, пожалуй, могло оказаться соч. 10 № 1 на тему шотландской баллады «Эдвард», и в ней действительно обнаружились две фразы, которые он играл последний час. Это продолжалось семь минут. Он доиграл, и все зааплодировали.
Ямамото встал + подошел к барабану в глубине и ударил, и в отзвуках тихого грома вернулся к фортепиано и сел и заиграл соч. 10 № 1 ре-минор. Это продолжалось пять минут. Он закончил, и все зааплодировали, и толпа народу ушла.
Было где-то 22:15. Людо сказал Он же это уже играл и я сказала Да и он сказал А зачем опять и я сказала Я потом объясню а кто-то засмеялся и сказал, что не прочь посидеть в уголке и послушать. Людо снова углубился в «Зов предков».
Следующие семь с половиной часов Ямамото играл соч. 10 № 1 ре-минор + иногда он играл пять раз подряд совершенно одинаково но под колокольчик или электродрель а один раз даже под волынку а иногда играл так под одно и сяк под другое. Одни звуки извлекал сам, другие ставил в записи, и по прошествии шести с половиной часов перестал переставать и запускать другие звуки: включилась пленка + он играл. На пленке гудели машины шелестели шаги + разговаривали люди, а он девять раз сыграл под нее соч. 10 № 1, и ты, естественно, понимал, что на самом деле не слышишь, как он играет или даже как поступает с теми двумя фразами. В 5:45 пленка закончилась, и баллада закончилась, и секунд на 20 наступила тишина, а потом он сыграл, чтобы мы услышали после тишины и на фоне тишины. Это продолжалось шесть минут, а потом он доиграл, и на миг наступила тишина, а потом он положил руки на клавиши.
Ты ожидал в 60-й раз услышать соч. 10 № 1 ре-минор, но он потряс тебя, почти без пауз сыграв соч. 10 № 2 ре-мажор, соч. 10 № 3 си-минор и соч. 10 № 4 си-мажор, и каждое ты слышал всего единожды. Как будто сначала иллюзия внушала тебе, что можно получить нечто 500 раз и ни от чего не отказываться, а потом Ямамото сказал Нет, есть только один шанс прожить жизнь, что упало то пропало, хватай момент, пока не улетел, я слушала эти три баллады, и по щекам текли слезы, у каждой баллады всего один шанс быть услышанной, если ошибся, значит, балладу сыграют всего единожды с ошибкой, если и есть способ сыграть ее иначе, ты услышал то, что услышал, а теперь пора домой.
Три баллады закончились минут через 20. Он снял руки с клавиш, и в зале повисла гробовая тишина.
Наконец он встал и поклонился, и ему зааплодировали 25 человек, оставшихся в зале. Он вышел на середину сцены, взял микрофон и сказал:
Я думаю, поезда уже ходят. Надеюсь, вы благополучно доберетесь домой. Спасибо, что остались.
Он положил микрофон + подошел к стойке с двумя стаканами воды + отпил из одного, а потом отставил стакан и ушел за кулисы.
Я подумала: Как ему теперь вновь играть для публики?
Я задумалась, как лучше добраться домой, перейти реку и сесть на Дистрикт или, может, проще пешком до Тотнэм-корт-роуд + сесть на 8-й, + потом вспомнила, что с последнего своего похода на концерт успела переехать + теперь у меня есть сын. Этот факт ускользнул от моего внимания, потому что кресло рядом со мной пустовало.
Я спокойно добралась до ближайшего выхода, где тихонько переругивались два билетера. Я спросила, не видели ли они маленького мальчика. Они сказали, что не видели. Я вежливо спросила, нельзя ли объявить о нем по громкой связи, а один сказал, что в такой час нельзя. Я уже собралась в истерике потребовать, чтоб они объявили, но тут взгляд мой упал на программку с утешительным посланием следующего содержания:
Дорогая Сибилла я устал и решил пойти домой.
Я сказала себе: Надо мыслить разумно. Без толку волноваться и расстраиваться – может, он преспокойно сидит себе дома. Заберу коляску + поеду домой, а если его там нет, решу, надо ли волноваться.
Я забрала коляску из гардероба + поехала на такси, чтобы побыстрее узнать, надо ли волноваться. Дом был заперт + у него не было ключа. Я открыла дверь и вошла. Я подумала: Ну, если он как-то попал в дом, он, конечно, пошел наверх и лег, и пошла наверх. Он спал, не раздевшись. Окно нараспашку. Щека расцарапана.
Я спустилась и сказала себе: Надо мыслить разумно. Это был кромешный ужас, но надо ли говорить ему, что больше так поступать не стоит, лишь потому что я была в ужасе? Каковы риски? Дорожное движение: в это время ночи почти никакого. Грабители: возможно, но явно меньше вероятность, что ограбят ребенка, чем (скажем) мужчину, у которого, скорее всего, есть деньги или дорогие часы. Насильники: возможно, но явно меньше вероятность, что изнасилуют ребенка, чем (скажем) меня + если б я сама шла домой пешком, я бы не считала, что сильно рискую. Похитители: отличаем возможное от вероятного. Сатанисты: отличаем возможное от вероятного. Люди, которые любят пытать беззащитных: отличаем возможное от вероятного.
Потом я сказала себе: И вообще, это какая-то ерунда. Когда я еще пойду на концерт? Зачем пугать его тем, что могло бы случиться? Скажу, что пусть он в следующий раз попросит у меня денег на такси, а то до дома пешком далеко. Подумав про такси, я вспомнила, что потратила где-то £ 35, которых мы не могли себе позволить. Я включила компьютер и открыла страницу 27 «Разведения пуделей», 1972 (вып. 48, № 3): «Стрижем пуделя – секреты успеха».
Людо встал в 11:00. Я печатала до 14:00. В общей сложности часов семь, неплохо для одного дня, я отработала концерт и такси и мороженое. Я сказала себе: 1. Если удастся делать так каждый день, у меня будет оставаться много часов, и 2. Если б можно было сыграть произведение 60 раз за 7 часов, пожалуй, мне бы удалось научиться его играть. Я тосковала по брамсовской балладе соч. 10 № 2, которую накануне услышала только раз.
Я сводила Людо в «Барбикан» + взяла в библиотеке «Брамс. Произведения для фортепиано, том 1». Я весь день только и делала, что печатала, + поскольку не спала, решила, что попробую сыграть, и стала играть одну короткую фразу, снова и снова. Пыталась варьировать так + эдак, но все время звучало почти одинаково, только иногда я ошибалась часто, иногда редко, а случалось, что и ни разу. Я играла фразу снова и снова и наконец научилась играть ее всякий раз с кучей ошибок, и когда десятый раз подряд сыграла с кучей ошибок, Людо засмеялся.
Я развернулась на стуле и посмотрела на него. Он смеялся.
Я подумала, что ударю его, если останусь, ушла наверх в ванную и заперлась. Холод там был собачий. Я опустила крышку унитаза и села.
Я где-то читала про эксперимент над детенышами обезьян: им вместо матерей давали тряпочные суррогаты, которые умели превращаться в чудовищ: одна фыркала воздухом, у другой был проволочный каркас, который распрямлялся и сбрасывал детеныша, третья по команде выдвигала острые латунные шипы. Все детеныши реагировали одинаково: они сильнее цеплялись за монстра, а если их отгоняли, ждали, пока исчезнут шипы, + снова вцеплялись в мать. Иногда мне кажется, что это я чудовище с шипами + каркасом + фырчками, но это еще полбеды, ученым не удалось такими методами развить в детенышах психопатологию, однако, возможно
Ученые бросили эксперимент с тряпочными матерями + перешли к производству чудовищных матерей из плоти и крови, воспитывали самок обезьян в изоляции + оплодотворяли + когда рождались детеныши, одни матери плевать на них хотели + другие избивали их или убивали зубами прокусывали череп или тыкали мордочкой в пол + возили туда-сюда, и что, если
Я сказала себе: Надо мыслить разумно, а лучше вообще не надо об этом мыслить. Я сказала себе: у меня недосып, я лягу, проснусь и на все посмотрю иначе.
Я сказала себе: Этот эксперимент больше вызывает вопросов, чем дает ответов, интереснее всего тут – психологический портрет человека, который не занимается Аристархом, Ксенодотом и Дидимом, а провоцирует психопатологию у детеныша обезьяны. Я внушала себе, что руководитель эксперимента, наверное, родился, когда еще не было Спока, был же до Спока известный врач, который одно время пропагандировал известную теорию о том, что ребенка нужно воспитывать по графику + кормить по графику, даже если он плачет, кричит и т. д., но я бы предпочла иметь точные данные. Что помешает Людо прочесть про обезьян, которых на 45 дней поместили в вертикальный контейнер из нержавеющей стали, что в ближайшие 9 месяцев обусловило у них серьезные и стабильные психопатологии депрессивного характера, + сделать вывод, что не до конца исследована относительная значимость размеров контейнера, формы контейнера, продолжительности заключения, возраста в период заключения + других факторов, + откуда мне знать наверняка, что, повзрослев, он не посвятит жизнь поискам суррогатной обезьяны на роль матери
Я долго-долго спала, а когда проснулась, мне полегчало.
Я подумала: Осенью ему в школу.
Я подумала, что, если спущусь, пожалуй, голову ему не откушу, и спустилась.
Людо сидел на полу.
Он сказал: Я дочитал 24-ю «Одиссеи»!
Я дружелюбно сказала: ОТЛИЧНО
и поскольку я всегда выполняю обещания, прибавила Ну, объяснить тебе хирагану?
А он сказал Да не надо, я ее уже выучил.
Я сказала Что?
Он сказал Я сам выучил. По «Японской хрестоматии».
Я сказала Ну, а катакану тебе объяснить?
Он сказал Я ее тоже уже выучил. Не очень сложно.
Я сказала Когда ты успел?
Он сказал Пару недель назад. Думал, я лучше сам, чтобы тебе поменьше мороки.
Я сказала, что это просто отлично. Я сказала Напиши мне, я проверю, все ли ты правильно понял,
и он написал на миллиметровке табличку с хираганой и табличку с катаканой и сказал Видишь? Это просто.
Я посмотрела, и все было правильно, и я сказала Фантастика. Поцеловала его четыре или пять тысяч раз + сказала Какой ты умница, а? Я сказала А еще что ты знаешь? Много слов?
Он сказал, что некоторые. Сказал, что знает Тадаима и Охаёгодзаимасу и Коннитива и Сайонара[72] и Тада кассэн ни ва дзуйбун дэта га.
Я сказал Очень хорошо. Я сказала Объяснить тебе кандзи?
Он сказал Я, наверное, и сам могу.
Я поняла, что это значит, – что я чудовище, несмотря на все мои благие намерения. Я сказала Я не сомневаюсь, что ты можешь сам. Я сказала Объяснить тебе систему?
Он сказал Ладно.
Я объяснила систему.