Папа очень рано разбудил меня.

— Что?! — закричал я. — Что-о?! Проспали всё на свете?! Эх!

— И не проспали, — шёпотом сказал папа. — Не вопи ты, всех разбудишь. Ешь быстро котлету и пошли.

Да могли я не спешить съесть котлетку, если я полгода мечтал об этом дне, об этом самом утре, о первой рыбалке в моей жизни?

— Ты только не торопись, когда она окажется на крючке, — говорил мне папа ещё зимой. — Тяни осторожненько-осторожненько.

— Само собой, — говорил я. — Уж я, брат, постараюсь. Ждать только долго — целых пять месяцев.

— Кошмар, — говорил он и вздыхал. — Трудно ждать, трудно. То одно, то другое, сколько лет прошло… Ничего, теперь выберемся на дачу и половим как следует. Там, куда мы поедем, знаешь, какие рыбины в речке есть? Я ловил, я знаю, там ого какие лошади на крючок попадаются, поверь мне.

…Мы шли по узенькой тропиночке в лесу, было совсем ещё рано, и всё вокруг поэтому было серое и тёмное, и ёлки всё время кусали меня за голые ноги. Кругом стояли сосны, могучие, как дубы, и маленькие ёлочки, совсем ещё не кусачие. Птицы спали, и только всего две птички разговаривали между собой. Одна говорила другой приблизительно так: фрру-тиф-тиф-та-та, а другая ей отвечала: тиф-тиф-та-та-торр. Они тихо разговаривали, чтобы никого не разбудить, лично я себе это так объясняю. И колокольчики по обеим сторонам тропинки совсем не звенели, видно, тоже спали, или я просто не слышал, потому что сердце у меня колотилось ужасно. Я нёс удочку как надо, толстым концом вперёд, чтобы тоненький, не дай бог, не сломался, если я случайно им во что-нибудь ткну, и я спросил у папы:

— Скажи, а рыбы сейчас спят? У них ночь?

— Большинство, — сказал он. — Но крупные уже проснулись и шастают в поисках добычи.

Я прямо задохнулся от волнения, когда он так сказал. И тут же я услышал его шёпот.

— Речка, — прошептал он. — Видишь?

— Не вижу, — шепнул я.

— Вон там, впереди, где туман. Маленько блестит, видишь? Только тихо иди, не пугай крупную рыбу.

— Вижу, — тоже шёпотом сказал я. — Вижу речку. Ну и речка! Красотища!

И дальше мы уже шли совсем тихо и молча.

Те две птички замолчали, то ли поссорились, то ли просто улетели, но зато впереди меня вдруг оказалась большая, совсем рыжая лягушка, она спрыгнула с тропинки и квакнула, и тут же ей в ответ каркнула ворона, а папа тихо сказал у меня за спиной:

— Ты не забыл, чему я тебя зимой учил? Всё помнишь?

— Тсс, — зашептал я. — Тихо. Не распугивай ты крупную рыбу, всё я прекрасно помню. Вымеряешь глубину, надеваешь червя, плюёшь на него…

— Вот именно, — сказал папа. — Плюнуть не забудь.

Мы были уже у речки. С маленького обрывчика мы спрыгнули слезли на песок у самой воды, и позади нас остался лес, а впереди, за речкой, были луга и кусты, похожие на барашков. Папа достал из куртки металлическую коробку из-под зубного порошка, с червями, и не успел я найти на моей удочке крючок и размотать леску, как он поплевал как следует на своего червя и забросил его в воду. Я заторопился разматывать свою леску побыстрее, запутался, после распутался, достал из коробки червя, толстенького такого, аппетитного червячка, и вдруг засомневался, что раньше делать — плевать на него и только потом уже насаживать на крючок или наоборот. Как делал папа, я и думать забыл — так я волновался. Конечно, надо было сначала насаживать, а потом уже плевать, это и дураку ясно, но я, видно, и был дураком, от этого самого волнения. Кое-как я насадил червя на крючок, потом закрыл глаза и поплевал на него. Зимой я плохо умел плевать на червя, когда ещё просто так, без червя учился, а после, ближе к лету, я стал это делать с блеском. И вот теперь я плюнул как следует и закинул удочку.

…Мой беленький поплавочек из пенопласта медленно плыл по течению слева направо, но ни разу не шелохнулся и не ушёл под воду. У папы тоже не клевало. Очень быстро мне надоело просто так перезакидывать удочку, и я посмотрел на папу. Вид у него был очень серьёзный. Последние дни он много говорил о том, что уж очень давно он не ловил крупной рыбы, а теперь поймает, будьте уверены, потому что речка — не речка, а фантазия. Он очень легко и красиво забрасывал червяка в воду, не хлопал по воде кончиком удилища и поплавком, не то что я. Я так всё время хлопал, будто он ничего и не объяснял мне зимой, и папа сердито иногда на меня поглядывал.

Вдруг он взмахнул удилищем, оно согнулось, и тут же из воды вылетела небольшая серебряная рыбка и упала на песок у самых его ног.

— Плотва, — сказал он, наклонился, снял её с крючка и бросил в ведёрко с водой. — Мелочь пузатая. Смотри! У тебя клюёт!

Я посмотрел на воду и ничего не увидел и тут же сообразил, что так ведь и должно быть, чтобы ничего не было видно, разве ж видно поплавок, если он под водой, сообразил и ка-ак махну удочкой, и тут же из воды, как и у папы, вылетела какая-то маленькая рыбка и улетела куда-то за меня, через меня, в кусты.

— Рыба! — заорал я. — Вот это рыбина! — И бросился искать её в кусты. И всё орал: — Рыба! Рыба! Ай да рыба! Ну и рыбища! Рыбуля моя!

Но я никак не мог её найти и полез в куст. Вниз головой залез. И тут же кто-то шлепнул меня, и голос папы громко сказал:

— Дмитрий! Сын мой! Чему я тебя учил в холодные январские вечера?! Ты что, забыл, что тишина — залог успеха? Сколько шуму из-за плюгавого пескаря!.. Впрочем, пескарь неплох.

Папа был абсолютно прав, я тихонечко вылез из куста и увидел, что папа быстрыми шагами с удочкой и ведёрком уходит от меня вдоль берега, а возле меня лежит мой пескарь и спичечная коробка с червями. Пескарь, по-моему, был вполне приличный, симпатяга, толстый такой, с усами, но вот леска запуталась в кустах ужасно, и я провозился с ней минут десять и еле распутал и только тогда обрадовался, потому что снова можно было ловить.

Снова я надел червяка, снова поплевал на него и только собрался опять забросить удочку, как вдруг увидел на другом берегу, за кустами, похожими на барашков, за высокой травой, вдалеке, в самом конце луга что-то красное и блестящее, и это блестящее стало быстро расти, расти, и я сразу же догадался, что это ведь солнце встаёт.

Зелёные кусты — я смотрел на них против солнца — стали чёрными и прозрачными, со множеством маленьких дырочек, через которые потянулись на мой берег длинные белые и блестящие лучи солнца. И капли росы блестели на кустах, и я даже обомлел от такой красотищи. После я почему-то вздохнул и снова забросил удочку, и вдруг мой поплавок сразу же затрясся, нырнул, вынырнул, снова нырнул и исчез под водой. Я подсёк, и опять через мою голову полетела рыбка, но на этот раз, как и у папы — плотва. Вся моя леска опять чуть не запуталась в кустах, и я, когда снял с крючка плотву и вырыл ямку в песке до самой воды и пустил туда пескаря и плотву, тут же прошёл немного по берегу в сторону, где сзади меня кустов не было, и стал махать удочкой вовсю: рра-аз! — плотва, рраз! — окунь, потом — пескарь, после — опять окунь! Вот клёв был! Вскоре я так наловчился, что рыбы не летали уже через меня, а падали прямо к моим ногам, на песок — и всех их я бросал в ямку с водой. Потом смотрю — папа рядом.

— Таскаешь? — говорит. — Ну-ну, валяй. Мелочь пузатая. Скука, друг мой. Солнце взошло, теперь крупной рыбы не жди. Во всяком случае, в этих местах, в это время года. Зря ты орал до восхода солнца. Ладно, я домой пошёл. Вот тебе ведёрко, вот черви. Остаёшься?

— Не шуми ты, — сказал я. — Конечно, остаюсь.

И он ушёл, а я остался, и прямо чудо что за клёв был, сумасшедший, я такого никогда в жизни и не видел, не приходилось, и из лесу так пахло земляникой, и солнце было такое тёплое, и птицы так разошлись в лесу и так распелись на разные голоса, что я прямо весь зашёлся от радости и стал чирикать по-птичьи и хохотать и не заметил, как ко мне подошёл какой-то человек и спросил:

— Ты чего так хохочешь? А? Хохотун какой.

— Да клюёт всё время, — сказал я. — Батюшки, опять.

— Ты на дачу приехал? Дачник?

— Дачник я!

— Таскаешь помаленьку?

— Таскаю. Я на это дело — мастер!.. Рраз — окунь!

— Таскай-таскай. Только смотри, всех не перетаскай, а то ты на дачу, а нам здесь ещё жить и жить.

— Ну что вы, — говорю. — Я всего ведёрко натаскаю, чтобы на уху было, и всё. Папа меня зимой научил.

— Вы с ним молодцы, — говорит он. — Валяй. Корми семью.

— Ого, ещё одна. Плотва, — говорю.

— Это елец, — сказал он. — Тоже вкусный. А ты мёд любишь?

— Люблю, — говорю. — А кто ж не любит?

— Ясное дело — все, и я люблю. Приходи в гости — мёду поедим.

— А куда приходить?

— А к леснику. К пасечнику.

— А кто лесник?

— А я и есть лесник.

— Значит, я в точку попал? — говорю. — Хорошо, спасибо. Заскочу. А пасечник — это кто?

— А пасечник — это опять же я.

— Это я сообразил, — говорю. — Кто пасечник, в смысле — что он делает?

— Пасечник на пасеке работает.

— Ясно. А кто пасека?

— А пасека — это пчелиные дома в лесу. На поляне. Город такой пчелиный, деревянный. Ты папу веди и маму веди, — говорит. — Всю семью веди. И будет у нас — дружба.

— Если дружба, — говорю, — то и вы к нам давайте в гости! Дом с красной крышей на горке. Самый большой в деревне.

— Если вам у меня понравится, то и я забегу.

И тут вдруг, когда я подсёк, мою удочку так согнуло, что я подумал сначала, не бревно ли прицепилось на конце лески или ведро с песком?! Но тут же почувствовал, что никакое там не ведро, а что-то живое — рыба, и не рыба вовсе, а рыбина.

— Ого, — сказал этот лесник. — Приличную зацепил. Берегись.

А я стоял в тапочках в воде, держал удочку, как палку, ноги растопырил, лоб у меня вдруг стал мокрый, колени застукали одно об другое, сердце запрыгало — и я просто не знал, что же мне делать дальше.

Рыба носилась под водой кругами, леска со свистом рассекала воду, а я стоял как вкопанный и трясся.

— Ну вот, умная голова, — сказал лесник. — Поводил её маленько, теперь подымай наверх, дай ей глотнуть воздуху и волоки на берег.

— Да я не могу, — говорю. — Не могу я…

— А надо мочь, — сказал он. — А то, если не ты её, то — она тебя. Стянет в воду — и поминай как звали.

— Н-не стянет, — говорю. — Вы ещё меня не знаете.

— Откуда мне знать? — говорит. — И не знаю. Тогда тяни её к берегу, только тихо, не дергай удочкой-то.

Я потянул разок, другой — никакого эффекта, пустой номер.

— Помочь тебе? — спросил лесник.

— Ни в коем случае! — заорал я. — Я сам! Сам!

— Уважаю, — сказал он. — Рыболов высшей марки!

Потом мы ещё постояли так немного: я ни с места, и рыба — ни с места… Наверное, немного, а мне показалось — вечность.

— Да-а, ты не можешь, — сказал лесник. — Не с руки.

— Не могу, — говорю. — Ничего не поделаешь. Не с руки мне.

— И она не может.

— И она, — говорю, — не может.

— Уж давай помогу, а?

— Ни в коем случае! Не такой уж я хилый, как кажусь на первый взгляд.

— Так и будете стоять здесь, аж до зимы?

— Аж до зимы, — говорю.

— А я считаю так, — говорит он. — Раз вы оба такие одинаково сильные — лучше вам разойтись. Ты оставайся на берегу, а она пусть в воде живёт. Есть резон?

— Есть, есть, — говорю. — Пора нам разойтись. А то — ни туда, ни сюда.

— Вот и отпусти её.

— Вместе с удочкой, что ли?

— Ни в коем разе! Она что — с удочкой жила до тебя?

— Что же — леску оборвать? Дёрнуть? Я дёрну.

— Упаси тебя господь! Как она с крючком во рту будет жить? Подохнет.

— Как же из неё крючок вынуть?! — кричу я.

— А вот как, — говорит. — Раз вы с ней по силам равные и тебе её не вытащить, давай я её вытащу. После мы снимем её с крючка и отпустим в воду — так будет справедливо.

— Да-да, — сказал я, а ноги у меня всё дрожали. — Давайте скорее. Так будет справедливо.

Он осторожно взял у меня удочку, ловко поднял ее конец вверх, рыба всплыла — огромная! — завертелась, забила хвостом по воде, раскрыла рот, глотнула воздуха, вдруг успокоилась, легла белым блестящим боком кверху, и он медленно повёл ее по воде и выволок на песок. Тут же она забилась на песке, но он быстро схватил ее обеими руками, велел мне осторожно вынуть крючок у неё из губы. Я вынул осторожненько, он тогда передал мне рыбину в руки и сказал:

— Ну, иди, выпускай её, раз никто из вас не смог победить другого. Хорош язь.

Я подошёл к воде и положил язя на воду. Он полежал на боку, после встал прямо, шевельнул хвостом и медленно ушёл в глубину. Я постоял немного, глядя на пустую воду, вздохнул, ноги всё ещё дрожали, потом вдруг снова почувствовал, как пахнет травой и ягодами и птицы орут, и тогда я засмеялся и, обернувшись, увидел, что лесника нет рядом и он идёт вдалеке и машет мне рукой.

— Про мёд помни! — крикнул он. — А на уху тебе и ведёрка хватит. Бывай!

— Спасибо! — крикнул я ему. — А дом наш — с красной крышей!

…Домой я мчался как угорелый и кричал:

— Па-а-па! Па-ап! Я поймал здоровенную рыбину! Язя! Как лошадь. То есть нет, не поймал! Нет, поймал! Да нет же, не поймал!

— Не понимаю! — крикнул он. — Покажи язя! — и побежал мне навстречу.

И когда мы встретились, налетев друг на друга, я всё рассказал ему.

Он долго молчал и легонько мял в пальцах моё ухо.

— Здоровая, как лошадь, — после сказал он тихо. — Взяла после восхода солнца. Так. Учтём. А ты на червя поплевал, на которого язь взял? Плевал или нет? Это важно.

— Не помню, — сказал я честно.

— Надо было плевать. Может, из-за этого ты и не сумел.

— Не знаю, в чём дело, — сказал я.

— А впрочем, не обязательно, — отпуская моё ухо, сказал он. — Можно и не плевать. Не в этом суть. Ну, беги завтракать. Мама ждёт тебя.

И я помчался дальше, к нашей даче, и увидел, как на крыльцо вышла мама.