Даша

С утра мы с Машкой собираемся в Подмосковье к нашим. Бабуля звонила: говорит, уже вовсю готовится к приезду и особенно ожидает главную виновницу сбора — Машку. Будем чествовать её и её успехи на поприще науки.

Сначала едем к маме и девчонкам, а потом уже всем табором движемся в «имение». Моя мама — учитель истории в школе, но наши личные истории её в последнее время интересуют гораздо больше.

— Как ты, Даш? Печальная какая-то... — да, от мамули ничего не скроешь. Больше двадцати лет работы с детьми сделали из мамы очень проницательную особу.

— Нет, всё отлично! Много интересных задач на работе, вот и подгрузилась... — сажусь на свою любимую тему о маркетинге в сфере строительства и коллегах.

Все слушают, но все понимают, что я увожу разговор в сторону... Не хочу обсуждать главное. А главное — это Дима и то, что он уехал.

— Ясно, — мама многозначительно кивает. — Лишь бы твоя «любовь к делу» потом не рванула какой-то неприятной неожиданностью...— Ма, ты о чём?— О любви, конечно. О любви к анализу данных и строительному холдингу «Олми»...

Девчонки смеются, и мама тепло мне улыбается. Окей, сделаю вид, что я рыбка и ничего не понимаю... Разговор плавно съезжает к Машкиной защите, и она начинает рассказывать подробности в красках. А я мыслями улетаю к Диме.

Наша вчерашняя игра отзывается во мне жгучим желанием видеть его. Чувствовать. Блин, надо было найти какой-то предлог и уехать в его квартиру. Там его запах и часть воспоминаний... Хочу к нему.

В «имение» приезжаем ближе к полудню. Бабуля в светлом льняном платье и дед в шортах и поло встречают нас у ворот... Их дом — самое постоянное место в нашей вселенной. Как бы ни трясло семью за последние десять лет, мы всегда находили здесь поддержку.

Объятия, поцелуи... Дедушкино: «Вот оно, моё "бабье царство"!» и бабушкино: «Девочки мои!» — и на душе становится так тепло. Мы дружной обнимающейся толпой идём в дом.

Я тихонько у бабы Лиды спрашиваю про дедовых гномов в огороде. Если бабуля уже выходит на улицу, значит, проблема решена?

— Молчи, тихо! — шепчет она мне заговорщицки. — Не дай бог дед узнает! Мы тут такой спектакль с соседкой разыграли… Она к нам с внучкой приходила через день и половину этих гномиков выцыганила у Николая. Ну а остальных он уже и сам унёс в кладовку. Должно же быть минимум семь по его задумке, а остались только три. Вот и получилось, что в этом «имении» осталась только одна Белоснежка — без гномиков, зато с нормальным психическим здоровьем и своим принцем престарелым…

Мы с бабушкой смеёмся. Роднуля моя!

В доме уже накрыт стол. Бабуля приготовила окрошку и летний салат, а ещё, как всегда, напекла наивкуснейших пирогов. Каких тут только нет: и с капустой, и с картошкой, и большой пирог с рыбой, и даже беляши, и сладкая ватрушка с творогом… Бабуля! Дома пахнет свежим хлебом, выпечкой, счастьем и чем-то очень родным.

После речи деда о гордости за Машку посиделки идут своим чередом. Позже мы с девчонками идём в сад — поваляться на газоне и позагорать. Благо сегодня солнышко жарит. Красота!

Наташка, лёжа на спине и глядя в облака, заводит старую шарманку:— Ну вот, Машка, диссер «родила», сейчас и о личной жизни подумать надо...— Не надо. Пусть идёт всё своим чередом.— Никуда оно не пойдёт, если самой не двигаться. Как говорят: под лежачий камень...— Да она у нас ещё та высота... Неприступная гора! — поддерживает Соня.

Машка хмыкает:— Сама ты гора!— Чего, «вершина» лучше?— Лучше, — театрально кивает Машка. Мы улыбаемся...

Но Наташка не унимается:— Есть поверье, что раньше старшей замуж выходить нельзя — счастья не будет.

Машка, ни о чём не подозревая, продолжает разговор на опасную тему:— А ты, Наташка, уже собралась?— Не я!

Наташка прикрывает рот рукой. Проболталась, зараза! Надо уводить от себя огонь. Машка вскидывает брови и смотрит на меня с немым вопросом. Я поднимаю руки вверх:— Невиновна!

Мы скользим взглядами друг по другу, и вдруг Сонька отводит глаза. Мы в шоке смотрим на неё... Наш «цветочек» что-то задумал?— А ну, Соня, признавайся. Что задумала?

Машка закатывает глаза:— Соня, только не говори, что за Стаса замуж собралась.

Сонька молчит, насупилась:— Уже рассобиралась.

У нас буквально падают челюсти. Не потому что «рассобиралась», а потому что этот вопрос вообще зашёл так далеко… Машка, как старшая, не унимается:— Софья, ну-ка признавайся! Что такое? Когда это началось и насколько всё серьёзно? Соня, ты же малышка ещё.— Мне девятнадцать лет уже…

— Вот именно — ещё только девятнадцать! А этот Стас — мужик под сорок! Абьюзер и самодур. Соня, не надо!— Да нет уже ничего, — тихо отзывается Соня. — Некоторые люди могут показать ситуацию со стороны так, что это действует отрезвляюще. Как обухом по голове.

Мы затаили дыхание. Машка закипает — я вижу это по её глазам. Чтобы не допустить взрыва, я перехватываю инициативу, знаками показывая Маше, что сама поговорю с Сонькой.

— Сонь, расскажи нам всё, пожалуйста.

И Соня признаётся: встречались они несколько месяцев. Просто ходили в кафе, а потом он позвал замуж — чуть ли не на третьем свидании. А она «уши развесила»: комплименты, цветы… Наташка не выдерживает:— Так вот от кого те «веники» были! — и уже к нам с Машкой: — Там такие безвкусные букеты: три цветочка и килограмм бумаги. Или, знаете, красные розы в ядовитой фиолетовой или зелёной обёртке… Фу!

Конечно, для Наташки с её эстетическим восприятием это «жуть жутьковская». Меня, если честно, тоже передёргивает.— Сонь, а дальше?— Ну… Он как-то уговорил меня, и мы стали близки.

Мы, как в синхронном плавании, одновременно прикрываем рты руками и выдыхаем хором: «Соня!»— Ну, согласна, что дурочка. А потом он стал другим. Жёстким каким-то, говорил колкости.— Что именно говорил?— Ну, типа: «Замуж пора, ты не такая красотка, как твои сёстры, поторопиться надо, пока есть такой жених, как я».— Вот сволота!— А дальше?

— Стал придираться к моей фигуре. А я ведь не поправилась — какая была, такая и есть! Сидим в кафе, я пирожное ем, а он мне: «Если так обедать, Соня, скоро в свои платья не влезешь». А потом опять что-то хорошее скажет... Я не придавала значения. Думала: ну, он же прав...

Но потом мы с подружками поехали на Юлькин день рождения в горы, в домик на Розе Хутор. Он отпускать не хотел. Но Юлькин папа всё организовал, и чего отказываться? В общем, я полетела с Маринкой, Юлькой и Златой. И если бы не случай там, я бы точно за него замуж вышла. Но там — как обухом по голове!

Я не могу сдержаться:— И кто стал тем «обухом»?— Тимофей!

У нас опять падает челюсть...— Так, а это ещё кто?— Я не знаю его. Знаю только имя — Тимофей. И то, что он хозяин того горнолыжного комплекса, где мы с девочками отдыхали.— Хотелось бы больше подробностей...

— Мы с девочками отдыхали: на лыжах катались, по лесу гуляли… Приехал Стас. Сказал, чтобы я немедленно возвращалась с ним, обозвал моих подружек профурсетками. Велел ехать к его родителям — мол, хорошая девочка должна оставаться в семье. Сказал вещи собирать. Я взбрыкнула. Пошла в дом, он — за мной. Девчонок унизил, сам пошёл чемоданы паковать.Потом потащил меня к машине. Девчонки пытались вырвать, но не смогли отбить. И тут на улице этот парень нас увидел... А меня Стас уже в салон запихнул. Ну, Тимофей ему в челюсть как даст! Стас упал. Тимофей мне дверь открыл, велел к девочкам бежать, но я не успела — Стас перехватил, и Тимофею «обраточка» прилетела. Стас так орал! Кричал, что я блядь, что уже другого мужика себе нашла, а сама — «ни рожи ни кожи»… А тот встал, да как ему заедренит! Стас лете-е-ел...

Я аж сдержаться не могу:— Поделом сволоте! Вот же скотина этот Стас!

— Ну вот, Стас сознание потерял. Сейчас на этого парня заяву написал. Трясли их сильно.

Машка наконец «отмирает»:— А с Тимофеем вы видитесь?

— Нет. Он только один раз на той неделе приехал к нам домой. Сказал, адрес у администраторов взял. Попросил не связываться со Стасом, а припугнуть его встречным заявлением. Ну, я при нём Стасу позвонила и всё сказала, что ответное заявление напишу — о преследовании и побоях. Девочки подтвердят, да и на камерах там всё видно. Через день Тимофей мне написал, чтобы я не беспокоилась. Его вопрос тоже решён — Стас претензий не имеет, заявление забрал. От меня Стас тоже отстал.— И всё?— Больше не встречались с Тимой. Только написал ещё, чтобы такая хорошая девочка больше с абьюзерами не связывалась. И чтобы, если что, сохранила его телефон.— Да уж, турецкий сериал, — выдыхает Наташка.

Я не могу осознать произошедшего:— Соня, почему ты нам-то ничего не рассказывала?— Ну вы вечно: «цветочек», «малышка»... Как будто я маленькая. Как бы я вам рассказала, что цветочек-то вырос уже?— Прости, Соня...

Мы все обнимаемся.— Но больше не скрывай! А Стаса этого мы ещё порвём на тряпки.— Не надо, пусть живёт. Если дед узнает, накроется его карьера медным тазом.— Да лучше б узнал и накрылась! — во мне закипает злость.

Машка одёргивает меня:— Не надо деда посвящать. Это касается Сони и... Их отношения далеко зашли, дед может не только Стаса не простить, но и на Соньку обидеться. Не надо.

Мы все соглашаемся.— Стаса жизнь ещё накажет – говорит Машка.

— Или какой-нибудь Тимофей, рядом проходивший… — добавляю я.

Замолкаем. После такого откровения хочется только сильнее обняться и дать внутреннее обещание — стоять друг за друга стеной.

А мне ещё больше хочется к Диме. Теперь на фоне Сонькиных трагедий мои отношения выглядят как сказка. Не могу сдержаться — звоню ему...