Наиболее секретные переговоры, в каких мне когда-либо приходилось участвовать, происходили не в защищенных от подслушивания «тихих комнатах» под новыми зданиями департамента, но в ресторанах, в дипломатическом клубе «Сент-Джеймс» и даже в такси. Поэтому я ничуть не удивился, когда Дики Крайер предложил мне прийти к нему домой к девяти часам утра «для конфиденциальной беседы».

Какой-то человек чинил звонок у дверей его квартиры. В то утро жена Дики Дафни работала дома. С большим альбомом набросков она расположилась за треугольным столом в передней комнате. Рядом на телевизионном приемнике, в банке из-под джема, торчали наготове разноцветные фломастеры. На софе валялись обрывки придуманной Дафни рекламы с призывом покупать новые продукты для завтрака. Дафни получила образование в художественном училище, и обстановка дома об этом свидетельствовала. В этой комнате находились ярко разрисованные произведения народного искусства, наволочки грубой вязки для подушек, примитивное изображение Адама и Евы над камином, а также коллекция спичечных этикеток, выставленная в старинном шкафу. Здесь же висели фотографии: двое сыновей четы Крайеров среди группы неулыбчивых мальчишек в серой униформе, стоящих перед высоким зданием готического стиля, где находился их интернат. В рамке на каминной полке стоял большой цветной снимок лодки, принадлежавшей Дики. Из динамиков дорогой стереосистемы доносились размеренные звуки музыки комических опер Гилберта и Салливана. В такт ей Дики что-то напевал себе под нос.

Из столовой я видел, как Дафни возится на кухне. Она наливала горячее молоко в большие фарфоровые кружки. Потом подняла голову и сказала мне «Чао!» немного приветливее, чем обычно. Знала ли она, что у ее мужа роман с сестрой моей жены? У нее была какая-то невообразимая прическа, как оно водится, когда слишком часто ходят к очень дорогим парикмахерам. Я мало знаю женщин, но невероятная прическа могла быть знаком того, что Дафни знала про интрижку Дики и Тессы.

Я бросил плащ на стул.

– Небось пробки на улицах? – спросил Дики.

Это был выговор за опоздание. Дики нравилось с самого начала поставить человека в положение обороняющегося. Эту тактику он усвоил, ознакомившись с книгой для молодых предпринимателей. Однажды я тайком позаимствовал это сокровище у него из кабинета, чтобы ознакомиться с содержанием во время уик-энда.

– Нет, – соврал я. – Я добрался за каких-нибудь десять минут.

Он улыбнулся, а я порадовался, что его игра не удалась.

Дафни принесла какао на рифленом металлическом подносе с рекламой мыла «Перз». Дики похвалил какао и заставил меня попробовать печенье. Дафни тем временем собрала фломастеры, альбом и отправилась наверх. Я иногда дивился тому, как они выносили друг друга. Секретная служба была не очень подходящей подругой для торговой рекламы. Удобнее было иметь жену из числа сотрудниц своего департамента. Мне не приходилось просить Фиону выйти из комнаты всякий раз, когда звонили по службе.

Дики выждал, пока шаги жены не затихли наверху.

– Я говорил тебе, что сеть Брамса вот-вот рассыплется?

Вопрос, разумеется, был риторический. Крайер ждал подтверждения. Что он предсказывал такую ситуацию миллион, а то и больше раз.

Я сказал:

– Возможно, ты и говорил, Дики. Но я что-то не припоминаю.

– Боже мой, Бернард! Я сказал об этом Брету всего два дня назад.

– Ну, и что же случилось?

– Люди разбежались. Фрэнк прилетел.

– Фрэнк здесь?

– Не повторяй за мной, как попугай. Да, черт возьми! Фрэнк здесь.

– В Лондоне?

– Он здесь, наверху, принимает ванну и приводит себя в порядок. Прибыл вчера вечером, и мы проговорили с ним полночи.

Дики стоял возле камина, поставив ногу в ковбойском ботинке на бронзовую решетку. Пальцы отбивали дробь на каминной полке.

– Ты не идешь в офис? – спросил я, обеими руками держа кружку с какао, уже не слишком горячим, и я спешил выпить. Не люблю, когда какао остывает.

Дики потянул золотой медальон, висевший на шее на тонкой цепочке. Это был скорее женский жест. И натянуто улыбнулся в ответ.

– Брет наверняка узнает, что Фрэнк в Лондоне. Если тебя не окажется в офисе, он это вычислит, как дважды два – четыре, – предупредил я.

– Пусть катится ко всем чертям, – сказал Дики.

– Будешь пить какао?

– Это не какао, а настоящий шоколад, – уточнил Дики. – Его привез из Мексики сосед, и он же научил Дафни готовить его по тамошнему рецепту.

Так Дики давал понять, что напиток ему не нравится.

– Полезно для здоровья, – похвалил я и выпил из его чашки.

На ней были изображены забавные мышата: Флопси, Мопси, Коттонтейл и Питер. Чашка была меньше моей. Дафни, конечно, знала, что ее муж не особенно любит какао, приготовленное по мексиканскому рецепту.

– Да. Пусть Брет катится ко всем чертям, – повторил Дики.

Газ в камине не горел. Дики осторожно дотронулся носком ковбойского ботинка до искусственного полена.

Дики явно настроился на драку, такую, чтобы полетели пух и перья. Я же делал ставку на Брета Ранселера.

Вслух не высказал, да этого и не требовалось.

– Значит, вы намерены отстранить Брета от дел?

– Намерены, – подтвердил Дики и добавил: – Мы, включая тебя.

– Ты все еще не дал мне обещанных реальных гарантий. В письменном виде.

– Ради всего святого! Я не собираюсь тебя подводить.

Наверху послышалась песня в исполнении группы «Роллинг Стоунз».

– Это Дафни, – пояснил Дики. – Под музыку ей лучше работается.

– Так что намерен делать Фрэнк? Просто пошептаться с тобой? Он будет иметь дело с департаментом?

На лице у Дики снова возникла вымученная улыбка.

– Нам с тобой уже все известно, Бернард. Фрэнк метит на мое место.

– Фрэнку скоро сто лет, и ему пора в отставку.

– Но если он уйдет с моей должности, то получит прибавку к пенсии в несколько тысяч фунтов в год. Мне положена пенсия категории СБЕ или даже К.

– Это ты подбил Фрэнка? В его возрасте мало шансов.

Дики нахмурился.

– Не станем гадать, по крайней мере сейчас. Если у Фрэнка и есть какие-нибудь честолюбивые планы, то нам не стоит говорить о них заранее. Ты меня понимаешь, я надеюсь.

– Я тебя толком не понимаю, но и вижу насквозь. Фрэнк помогает тебе избавиться от Брета Ранселера. Затем ты занимаешь место Брета, а Фрэнк садится на твое. Только местечка этого Фрэнку не видать.

– Ты очень недобрый, – без тени враждебности в голосе сказал Дики. – Всегда находишь самое худшее во всем, что тебя окружает.

– Самое печальное в том, что я часто оказываюсь прав.

– Ладно, не осуждай Фрэнка. Он потрясен.

Дики, разумеется, сильно преувеличивал и насчет распада сети Брамса, и в смысле морали Фрэнка Харрингтона.

Десятью минутами позже Фрэнк спустился. Он выглядел не хуже нас обоих, хотя просидел с Дики всю ночь. Правда, на лице у него замечались два пореза в тех местах, где он подправлял опасной бритвой кончики усов. Одет в темно-серый костюм-тройку в светлую полоску, чистую рубашку и «оксфордские» ботинки, сверкавшие, как зеркало. В руках он, как всегда, вертел знаменитую и многим надоевшую трубку. Пожалуй, Фрэнк выглядел все же усталым, а голос охрип от долгих разговоров. Но он умел держаться так, чтобы подать себя в лучшем виде. Я-то не сомневался, что в нашем с Дики присутствии он никак не выкажет усталости.

Фрэнк, казалось, обрадовался мне.

– Молодец, что приехал, Бернард. Дики уже кое-что тебе рассказал?

– Я ничего ему не говорил, – возразил Дики. – Лучше пусть сам услышит от тебя. Хочешь горячего шоколада?

Фрэнк мельком взглянул на золотые ручные часы.

– Не помешает небольшой глоток джина с тоником, Дики, если не возражаешь.

– Я пью какао, – сказал я Фрэнку. – Сваренное по мексиканскому рецепту.

– Ты сказал, что тебе нравится какао, – словно оправдываясь, проговорил Дики.

– Какао мне понравилось, – подтвердил я. – Я выпил две чашки.

– Может, у тебя найдется джин «Плимут»? – спросил Фрэнк. – Я выпью его не разбавляя или с горькой настойкой.

Он подошел к камину и выбил в него трубку.

Дики вернулся, неся в руках напитки из бара. Увидев в камине пепел, он воскликнул:

– Господи, Фрэнк! Разве ты не видишь, что это газовый камин?

Он вручил Фрэнку стакан с джином, а сам опустился перед камином на колени.

– Я чертовски извиняюсь, – сказал Фрэнк.

– Он действительно похож на настоящий, – заметил Дики, сгребая в кучку остатки сгоревшего табака. Пепел свободно уместился под искусственным поленом.

– Извини меня, Дики. Я сделал это машинально, – повторил Фрэнк, усаживаясь на софу и выкладывая на колени желтый клеенчатый кисет.

Он поднял стакан с джином и, прежде чем отхлебнуть, кивнул мне. Потом сказал уже другим тоном:

– Могло обернуться очень скверно, Бернард. Если ты намерен туда отправиться, сейчас самое подходящее время.

– Действительно дело плохо?

Дики поднялся и начал руками отряхивать пепел с брюк.

– Там очень скверно, – подтвердил Дики. – Расскажи ему, как ты узнал, что происходит.

– Вряд ли я в точности знаю все, – сказал Фрэнк. – Первым сигналом тревоги стал звонок офицера по связи из Бонна. Пограничная охрана в Хитцакере, в Нижней Саксонии, выловила из Эльбы какого-то типа. Он перебрался через Берлинскую стену, удачно преодолел эти проклятые минные поля и пограничные заграждения и бросился в реку. Он почти ее переплыл и остался невредим. Из сообщения западногерманской полиции я понял, что стрельбы с другого берега не вели. Можно сказать, идеальный побег.

– Счастливчик, – заметил Дики.

– Или хорошо все знавший человек, – возразил Фрэнк. – Граница в этом месте проходит вдоль северо-восточного берега реки, так что восточные немцы не смогут соорудить под водой заграждения или ловушки. По этой причине представители ГДР настаивают на изменении пограничного режима в среднем течении Эльбы. А пока что это место – самое удобное для побега оттуда.

– Значит, кому-то удалось перейти границу? Но почему в эту историю втянули Бонн и почему кто-то тебе звонил?

– В Бонне заинтересовались, поскольку проводивший допрос офицер установил, что бежавший был служащим восточногерманской таможни.

Фрэнк взглянул на меня. Когда я никак не отреагировал, он начал неторопливо раскуривать трубку.

– Служащий восточногерманской таможни, – повторил он и помахал в воздухе спичкой. Он едва не кинул потухшую спичку в камин, но вовремя спохватился и положил ее в широкую пепельницу с надписью «Чинзано», ее Дики предусмотрительно поставил рядом.

– Его зовут Макс Биндер. Один из тех, кто входит в сеть Брамса.

Дики всю ночь слушал неторопливые рассказы Фрэнка и теперь захотел несколько ускорить ход событий.

– Когда на следующее утро Фрэнк попытался привести в действие «контактную цепочку», стараясь связаться с остальными членами этой сети, он ни от кого не получил ответа.

– Я этого не говорил, Дики, – придирчиво заметил Фрэнк. – От двоих из них получены сообщения.

– Не получил ты ни черта, – упрямо возразил Дики. – Было лишь два сигнала «связи нет».

Провал сети Брамса Дики воспринял как величайший для себя шанс и преисполнился решимости направить события по нужному ему руслу.

Фрэнк что-то пробормотал, продолжая потягивать джин.

Дики сказал:

– Эти подонки из сети Брамса вели незаконные операции с кредитами импортных банков и здорово на этом наживались. А Брет, вероятно, снабжал их поддельными документами, обеспечивал связь и все, в чем они нуждались.

– Вернер все время жалуется по поводу поддельных документов, – вставил я.

– Это для того, чтобы сбить нас с толку, – заметил Фрэнк. – Поддельные документы для них важнее всего.

– Мы получили из ГДР множество неофициальных жалоб насчет «антиобщественных элементов, которые получают всяческую помощь», – сказал я.

Фрэнк резко сказал:

– Это возмутительно, Бернард! Ты слишком хорошо знаешь, что восточные немцы регулярно забрасывают нас жалобами по таким вопросам. Откуда мне знать, что на этот раз их пьяная болтовня во время официальных коктейлей основывалась на фактах?

Дики не мог сдержать мрачную улыбку и отвернулся, чтобы скрыть ее. То, что сеть Брамса – преступная банда, которая манипулирует нашим департаментом ради своих прибылей, этого факта вполне хватало, чтобы окончательно низвергнуть Брета Ранселера. И вдобавок Брет лишался своего главного козыря – Брамса Четвертого.

– Фрэнк говорит, что ГДР потребует выдвинуть в отношении их обвинения в убийстве, – добавил Дики.

– Кому? Где? – спросил я.

Я тут же подумал о Рольфе Маузере и почувствовал беспокойство. Ведь я настаивал на том, чтобы Брет помог перевести в Берлин аванс для Вернера. Можно заподозрить, что я принимал участие в этих сделках. Не желая, чтобы собеседники заметили мое состояние, я поднялся и подошел к бару.

– Ты не возражаешь, Дики, если я налью глоток?

– На тебя кто-нибудь выходил? – спросил меня Фрэнк. – Сын Рольфа Маузера полагает, что отец его уехал в Гамбург. А я готов спорить, что в Лондон.

– Еще кто-нибудь хочет? – спросил я, держа в руках бутылку джина. – Нет. Со мной до сих пор никто не выходил на связь.

Фрэнк мгновение смотрел на меня, потом покачал головой.

– Нет, – ровным голосом произнес он. – Я сказал только, что если кто-то проник в эту сеть, то следующим шагом будут обвинения в убийстве. Эта мера применяется в ГДР в отношении тех, кто бежал, – пояснил он. – Обвинение в убийстве автоматически превращает бежавшего в опасного преступника. Его приметы передаются по телексной связи, и о них сообщается в вооруженные силы, а также в полицию и в пограничную охрану. И, кроме того, если речь идет о поимке убийцы, велики шансы того, что о нем донесет кто-то из граждан. А вот к черному рынку в наши дни восточногерманский обыватель относится довольно терпимо. – Фрэнк снова взглянул на меня. – Я верно говорю, Бернард? Я отпил джина и подумал, догадывается ли Фрэнк, что я виделся с Рольфом или с кем-то еще из этой сети. У Дики подозрений на мой счет не возникало. Он со всей очевидностью думал только о том, как использовать возникшую ситуацию для своего продвижения по службе. Но Фрэнк-то знал меня с детства.

– Это должно было случиться, – продолжал Фрэнк. – Сеть Брамса нам ничего не давала, кроме того, что переправляла материал от Брамса Четвертого. Им не повезло, и сейчас они в опасности. Но нам приходилось видеть такое и прежде.

– Ты говоришь, что они разбегаются кто куда, и при этом мы им ничем не помогаем?

– Нет. Это интерпретация Дики. Они, может быть, просто где-нибудь пережидают опасный момент, – сказал Фрэнк. – Такова тактика на случай, когда силы безопасности проводят обычную проверку.

– Возможно, это и обычная проверка, – возразил я. – Но их все равно могут поймать. И тогда на Норманненштрассе им могут сделать предложение, от какого не отвертеться. И может быть обнаружена еще не одна сеть. Ты согласен, Фрэнк?

– От какого предложения они не смогут отвертеться? – спросил Дики.

Я промолчал, а Фрэнк сказал:

– Штази заставит их говорить, Дики.

Дики налил себе джина.

– Бедняги. Макс Биндер, старик Рольф Маузер… кто еще?

– Давайте оставим траур на потом. Пока не узнаем точно, что они в тюрьме, – предложил я. – Где сейчас Макс Биндер?

– В Гамбурге, в центре по приему беженцев. Ведется следствие, и до его окончания свидание с Максом невозможно.

– Не нравится мне это, Фрэнк, – сказал Дики. – Не нравится сама идея, что какой-то вшивый немецкий следователь измывается над кем-то из наших. Макса нужно немедленно оттуда вызволить.

– Мы не сумеем этого сделать, – возразил Фрэнк. – До выполнения всех формальностей.

– Наши люди в Берлине не посещают центр по приему беженцев, – сказал Дики.

Фрэнк принялся терпеливо объяснять:

– Берлин все еще находится под оккупацией союзных сил, так что в нем мы можем вести дела так, как нам того хочется. Однако то, что происходит в самой Федеративной Республике, подлежит контролю государственных структур, а также Федерального ведомства по охране конституции в Кельне, обойти его требует времени.

– Когда ты видел Макса, Фрэнк?

В дверь постучали, в проеме появилась голова Дафни.

– Я уехала в агентство, дорогой, снимать детей для коммерческой рекламы. Я не могу оставить свою ассистентку один на один с бандой этих малолетних монстров.

Дафни надела шляпу с широкими полями, длинный голубой плащ и сверкающие сапоги. С тех пор как она побывала в гостях у Сайлеса в своем цветастом переднике и в бабушкиных очках, ее внешний облик основательно изменился.

– До свидания, дорогая, – сказал Дики и покорно поцеловал жену. – Я позвоню, если снова задержусь на работе.

Дафни и меня наградила горячим поцелуем.

– Вы, мужчины, всегда работаете допоздна, – лукаво произнесла она.

Теперь я уверовал, что она знала про связь Дики и Тессы. Может быть, подумалось мне, ее удивительный наряд и есть реакция на измену Дики.

Все смотрели в окно, как Дафни села в машину и уехала. Только после этого Фрэнк ответил на мой вопрос.

– Его опознали, и этого было для меня достаточно, – сказал Фрэнк. – Не имело смысла тащиться за ним в какую-то дыру в Нижней Саксонии. Весь следующий день я потратил на то, чтобы связаться с остальными.

– Дафни забыла взять эскизы! – воскликнул Дики, хватая со стола кожаную папку. Она оставила ее в том месте, где целовала мужа на прощание. – Я позвоню к ней в офис и скажу, чтобы прислали курьера на мотоцикле.

Так заботиться о женах могут только мужья, которые им изменяют.

Дики вышел из комнаты, чтобы позвонить из гостиной. Его голос звучал приглушенно из-за двери с матовыми стеклами.

– Выкладывай, что произошло на самом деле, – сказал я Фрэнку. – Пока Дики говорит по телефону.

– Что ты имеешь в виду?

– Переплывший через Эльбу таможенник из ГДР мог заинтересовать полицейского офицера по связи в Бонне не больше прошлогоднего снега. И если бы даже он придал этому какое-то значение, почему он решил, что нужно немедленно сообщить о случившемся именно тебе? – Фрэнк не отвечал, тогда я начал давить. – У полиции в Бонне нет номеров телефонов секретной разведывательной службы Британии в Берлине, Фрэнк. Кажется, даже Дики способен это понять.

– Они пришли к Максу Биндеру домой и хотели его арестовать.

– По какому обвинению?

– Мы не знаем. Должно быть, в связи с их незаконными сделками. Дома была жена. Через нее Макса предупредили, и он быстро убрался.

– Тебе рассказал об этом Макс Биндер?

– Мне сказал один человек, которого информировал Вернер, – признался Фрэнк. – Сам Вернер вне опасности. Кроме Биндера, никто не мог иметь к этому отношения. А Макс Биндер, как я уже рассказывал, действительно переплыл Эльбу возле Хитцакера и таким образом спасся. Он все еще находится в центре по приему. Мне нужно связаться с Брамсом Четвертым, но никто не может сказать, как это осуществить.

Из холла все еще слышался голос Дики. Он в подробностях объяснял, что лежит в папке, но у него возникли сомнения, имеет ли право курьер на мотоцикле взять с собой такую ценность.

Дважды прозвенел дверной звонок, и Дики крикнул электрику, чтобы тот повременил с проверкой.

– У тебя сведения от человека, которого информировал Вернер, – повторил я его слова. – Кто это был, Фрэнк?

– Мне сказала Зена, – признался Фрэнк, ковыряясь чем-то вроде шильца в трубке, чтобы не смотреть мне в лицо. – Я просто обожаю эту малышку. Время от времени ей приходится видеться с Вернером. Она знает некоторые подробности о побеге Макса Биндера.

Он пососал трубку, та не раскуривалась.

– Понятно.

– Ты знаешь о моих отношениях с Зеной Фолькман, так?

Он снова поковырял в трубке. Окончательно убедившись, что мундштук забило, он сунул его в верхний карман и глотнул из стакана.

– Да, Фрэнк. Догадываюсь, это она подбросила тебе документы, прочитанные мною в Берлине.

– Документы подлинные, – заметил Фрэнк.

– Все до единого, – подтвердил я. – Они получены прямо из московского Центра. Все с грифом «совершенно секретно» и очень тщательно подобранные. Все должно было выглядеть так, будто Джайлс Трент – их единственный человек в Лондоне. Откуда эти бумаги у нее?

– У Зены обширные знакомства, – сказал Фрэнк.

– Слишком даже, Фрэнк. С некоторыми ей не стоило бы встречаться.

– Разумно будет не ставить в известность всех подряд в лондонском Центре, в первую очередь – Брета.

– Совершенно очевидно, что Зена имеет прямое отношение к махинациям сети Брамса.

– Вполне возможно, – согласился Фрэнк.

Он допил джин.

–Такое невозможно, Фрэнк. Уж слишком лежит на поверхности. Девчонка тебя дурачит. Она заодно с Вернером и прочими делягами.

– Выходит, твой дружок Вернер занимался сводничеством для собственной жены?

Голос Фрэнка прозвучал резко. Со своими иллюзиями он готов был расстаться, только разрушив мои.

– Не знаю, – сказал я. – Возможно, что вначале произошел разрыв с Вернером. Потом она раздобыла нечто такое, что могла продать сети Брамса. А связаться с ними только через Вернера.

– Что она могла продать? – Теперь в голосе Фрэнка послышалась тревога.

Он раскрывал и закрывал желтый кисет и разглядывал в нем табак.

– Информацию, Фрэнк.

– Надеюсь, ты не подозреваешь, что я мог ей сообщить нечто важное?

– Нужно выяснить, Фрэнк, – ответил я. – И как можно скорее. Если Зена Фолькман передала людям с Норманненштрассе то, что ты ей разболтал в постели, Штази может этим воспользоваться. Нужно предупредить полевых агентов.

– Давай не пороть горячку, – остановил Фрэнк. – Я получаю от нее информацию. От меня же она ничего не знает.

– Вовремя предпринять необходимые действия – не значит пороть горячку, Фрэнк, – сказал я. – Мне придется ехать туда. Это значит, что, когда я окажусь по другую сторону контрольно-пропускного пункта «Чарли», мне предстоит таскать для вас каштаны из огня. Кроме того, я начну исполнять быстрый фокстрот, чтобы опережать Штази на одно-два па. Нежелательно, чтобы Зена знала о моих планах, поэтому я постараюсь держаться на расстоянии от тебя и твоей сексуальной деятельности, Фрэнк.

– Не валяй дурака, Бернард. Неужели ты надеешься, что собутыльники из Штеглица смогут безопасно переправить тебя через проволоку? Полагаешь, что ребята, с кем ты ходил в школу, знают Берлин лучше моего? Большую часть своей жизни я потратил на то, чтобы общаться с берлинцами, разговаривать с ними и читать о них. Я получаю и читаю информацию из миллиона различных источников. Именно этим я занимаюсь целыми днями, Бернард. Я знаю Берлин, как библиотекарь знает свои полки с книгами, как дантист помнит каждый зуб у постоянного пациента, как судовой механик вытвердил до единой большие и малые детали машины. Мне известен каждый квадратный дюйм этого вонючего города, от дворцов до канализационных труб.

– Ты, конечно, прекрасно освоился в городе, Фрэнк. И знаешь его лучше других, не сомневаюсь.

Фрэнк взглянул вопросительно.

– О Боже! – неожиданно воскликнул он. – Неужели ты мне не доверяешь?

Он стоял передо мной и бил себя кулаком в грудь.

– С тобой говорит Фрэнк Харрингтон. Я помню тебя еще карапузом.

– Хватит об этом, Фрэнк, – сказал я.

– Не могу, – возразил он. – Я обещал твоему отцу, что стану тебя опекать. Это было, когда ты только что пришел на работу в департамент, и потом, еще долго. Я обещал оберегать тебя, и если понадобится перебраться на ту сторону, ты сделаешь это с моей помощью.

Я никогда не видел Фрэнка таким взволнованным.

– Нужно подумать, – откликнулся я.

– Я серьезно говорю, – сказал Фрэнк. – Тебя переправлю я, или ты вообще не поедешь, я выскажусь против.

Возникала возможность отказаться от поездки, и я заколебался.

Было слышно, как в холле Дики спорит с электриком об оплате починки звонка. Вслед за этим Дики просунул голову в дверь и попросил у меня взаймы пять фунтов.

– Теневая экономика, – пояснил Дики. – Можно договориться, чтобы тебе что-то сделали почти немедленно. Но платить тоже приходится не по присланному счету, а не сходя с места.

– Хорошо, Фрэнк, – сказал я, когда Дики смотался. – Сделаем с твоей помощью.

– Кроме нас двоих никто не должен знать, – предупредил Фрэнк. – Я переправлю тебя на ту сторону.

Примечательно, что он не обещал помочь вернуться обратно.

– Дики решил все монополизировать, – сообщил я. – Он сказал тебе об этом?

– Все идет как нужно, – сказал Фрэнк.

– И даже Брет в стороне, – заметил я.

– Это от кого-то исходит, – продолжал Фрэнк. – От того, кто имеет доступ к очень важным материалам.

Замечание Фрэнка означало «не суйся не в свое дело», и я не нашелся, что ответить.

Я взглянул на часы и пригласил Фрэнка домой отобедать с нами, а он пообещал позвонить, если удастся выкроить время. Уже на выходе крикнул Дики «до свидания». Он все еще втолковывал кому-то в трубку, почему так важно взять исполненные Дафни эскизы рекламы. Похоже, на другом конце провода сомневались.

Из всех наших явочных квартир для встречи с Джайлсом Трентом я выбрал ту, что находилась на улице Килберн-Хай-роуд под одной крышей с тотализатором. Войдя в их контору, я увидел девушку за стойкой. Она кивнула. Я миновал троих мужчин, они орали, обсуждая родословную какого-то рысака. Открыл дверь с табличкой «только для персонала» и поднялся на второй этаж. Наконец очутился в небольшой комнате окнами на улицу. Был виден широкий тротуар, где валялись негодные ванны и мойки.

– Вы никогда не опаздываете на кофе, – сказал Трент.

Он стоял возле деревянной скамьи, держа электрический чайник. На скамье расположились молочная бутылка, металлическая коробка растворимого кофе «Сейнсбери», пачка с сахарным песком, большая ложка. Трент наливал кипяток в чашку с оббитыми краями, на ней красным лаком для ногтей кто-то вывел имя «Тайни».

– Едва я начинаю заваривать кофе, появляетесь вы. Непременно задерживаясь.

– Бывают такие обстоятельства… – неопределенно ответил я.

Я чуть ли не впервые понял, что Трент в самом деле мог нравиться Тессе. Высок, с красиво посаженной головой. Волосы длинные и вьющиеся. Серебристые пряди делали его похожим на итальянскую кинозвезду.

– Нелепо встречаться для серьезного разговора в такой жалкой комнате.

Трент говорил низким, отчетливым голосом.

– Какую другую вы предпочитаете? – спросил я, беря чашку. Они стояли донышками кверху на полке, возле мойки. Я налил кипятку, положил ложечку растворимого кофе, сахару и добавил молока.

– Мой офис расположен недалеко от вашего, – сказал Трент. – Обыкновенно я бываю рядом с департаментом несколько раз в неделю. Почему мы должны видеться в этой грязной конторе?

– Что мне не нравится в растворимом кофе, – заметил я, – так это остающиеся в нем комочки порошка. Когда они попадают в рот, очень невкусно.

– Вы слышали, что я сказал?

– Я не предполагал, будто вы ждете ответа, – отозвался я. – Мне казалось, просто осуждаете несправедливости нашей жизни.

– Если сначала положить в чашку кофе, затем понемногу, не торопясь, влить горячую воду, то порошок полностью растворится. Затем нужно добавить холодного молока. Известно любому ребенку.

– Никогда не умел готовить, – пожаловался я. – Прежде всего, вряд ли кто-нибудь обратит на вас внимание, если вы идете в этот занюханный тотализатор. В дни скачек внизу полно хорошо одетых людей, они ставят на лошадей больше, чем мы с вами зарабатываем за целый год. Ваше предположение, что безопаснее встретиться в моем или в вашем офисе, звучит наивно.

– Что вы хотите сказать?

– Безопасность от кого? – спросил я. – Или, если хотите, для кого? Предположим, встретимся в вашем офисе… А кругом выпускники Оксфорда рассматривают нас, широко раскрыв глаза и рот. В последний раз, когда я там был, запомнилась вереница безликих личностей. Каждый старался получше меня разглядеть. Видимо, гадали, где сотрудники секретной службы носят свои пушки – в кобурах, на бедре или под мышкой?

– Игра вашего воображения, – сказал Трент.

– Не без того, – ответил я. – За это мне платят деньги: именно за игру воображения. И мне не трудно вообразить, что может случиться с вами, если дела у Хлестакова пойдут вкривь и вкось. Хотя вы и лучший в мире специалист по приготовлению растворимого кофе, вы окажетесь в большей безопасности, если о ней позабочусь я.

– Перестаньте читать мне лекции насчет безопасности, – сказал Трент. – Мой дом не требуется охранять двадцать четыре часа в сутки. И специальные замки на дверях и окнах не нужны.

– Тогда вы просто дурак, – заключил я.

Беседуя подобным образом, мы не отошли от стола. В комнате были только низкие жесткие стулья, так что стоять казалось намного удобнее.

– Хлестаков не появился, – заметил Трент.

На улице показалась молодая женщина с ребенком на руках. Она останавливала прохожих. Большинство из них двигались своей дорогой с сосредоточенным выражением на лицах.

– Просит милостыню, – заметил Трент. – Мне казалось, больше я такого не увижу.

– Вы слишком много времени проводите в районе Мэйфэр, – сказал я. – Так кто пришел?

– И ей ничего не подают. Вы видите?

– Так кто пришел?

– На встречу на станции Ватерлоо? Никто не пришел.

– Они всегда кого-нибудь присылают, – возразил я и предупредил: – Не приближайтесь к окну! Эти шторы висят здесь не случайно…

– На встречу никто не явился. Я сделал все точно по инструкции. Я был под этими болыними часами с четырьмя циферблатами семь минут спустя после назначенного часа. А потом вернулся двумя часами позднее. И на этот раз никого. Тогда я отправился на запасное место встречи.

– Где это было?

– В универмаге «Селфриджес», продовольственный отдел, возле прилавка, где торгуют свежей рыбой. Я поступал в точности, как было договорено.

– Московский Центр предпочитает испытанные и безошибочные методы, – сказал я. – В семьдесят пятом году мы арестовали под этими часами одного из их людей.

Я наблюдал за просящей милостыню женщиной. Человек в темном плаще и серой фетровой шляпе запустил руку в свой внутренний карман.

– Наконец-то ей повезло, – обрадовался Трент. – Я удивлялся, почему она не встала возле банка «Барклейз»… Но думается, что здешняя контора – более подходящее место.

– Вы способны узнать полицейского, одетого в гражданское платье? – спросил я. – В соответствии с Законом о бродяжничестве от тысяча восемьсот двадцать четвертого года просить милостыню в общественном месте считается преступлением. А за ребенка ей могут предъявить обвинение по Закону о детях и подростках.

– Негодяйка! – выругался Трент.

– Переодетый полицейский присутствует, поскольку здесь явочная квартира, – сказал я. – Конечно, ему об этом неизвестно, но он знает, что объект находится под наблюдением министерства внутренних дел. Женщина вряд ли просит милостыню постоянно, иначе бы она держалась подальше от тотализатора, ведь он привлекает жуликов, а за ними следит полиция.

– Вы намекаете на то, что женщина работает на КГБ и что русские держат под наблюдением явочную квартиру секретной службы?

Я не стал отвечать.

– Должно быть, Трент, они решили, что за вами следят. Это единственное объяснение, почему Хлестаков не появился. Русские обычно на свидания приходят. Расскажите мне еще раз про предыдущую встречу.

– Вы правы, приехала полицейская машина, и они сажают к себе женщину с ребенком. – Он посмотрел туда и продолжал: – Все прошло гладко. Я сказал Хлестакову, что, вероятно, у меня возникнет возможность заполучить схему «берлинской системы» шпионажа, и он чуть не плясал русскую «Барыню». Пригласил на обед в каком-то модном клубе на Керзон-стрит, заказал множество блюд и очень дорогое вино. Я не поклонник изысканной французской кухни, но ему, очевидно, хотелось отблагодарить и вдохновить меня. Так что я не понимаю, почему русское посольство исключило меня из списков.

– Не русское посольство, – уточнил я. – А отдел КГБ при нем. Значит, у них есть основания – можете быть уверены, русские никогда ничего не делают случайно.

– Вы сказали, что они действуют исключительно по указаниям Москвы.

– Я не ошибся и не преувеличил. Шеф КГБ в Лондоне не посмеет сменить собственные подштанники, пока московский Центр не одобрит сорт мыла, которым пользуются в прачечной.

– Но зачем Москве исключать меня из списков? Если не нуждаются в услугах, почему бы не сказать прямо?

– Не знаю, дружище Джайлс.

– Не произносите «дружище Джайлс» с таким сарказмом в голосе.

– Если московский Центр решил от вас избавиться, вас вычеркнут не только из списка лиц, которых приглашают на коктейли с водкой и икрой, но и посещающих кинопросмотры, где показывают Куйбышевскую гидроэлектростанцию… Они могут начать с вами грубо обращаться.

Он очень спокойно принял мои слова.

– Хотите послушать, что я думаю?

– Любопытно, – сказал я.

В моем голосе, кажется, снова прозвучал сарказм, но Трент на сей раз не заметил.

– Я думаю, что вы арестовали Хлестакова.

– Кто арестовал? Вы хотите сказать, специальный отдел?

– Или он, или ваш дежурный офицер, кому даны такие права. А может быть, это сделала служба, не связанная с вами.

– Какую службу я мог использовать, чтобы арестовать Хлестакова?

– Центральное разведывательное управление.

– Так может рассуждать лишь восемнадцатилетний юнец, участник демонстрации против ядерного оружия. Вы знаете, что мы не позволим этому чертовому ЦРУ хватать кого попало в своей стране. И понимаете, что нет служб, связанных или не связанных с нашей, какие могли бы упрятать за решетку русского гражданина.

– От вас, сволочей, никогда не добьешься вразумительного ответа, – сказал Трент.

– Ты что, пьян? – спросил и подошел к нему вплотную.

– А что, похоже? Разумеется, нет.

– Господи, ведь еще утро!

– Почему, черт вас побери, я не могу тяпнуть, если мне хочется? Я делаю для вас грязную работу, разве не так? Кто получит награды и повышения, если удастся напялить шоры на глаза этому простаку Хлестакову? Вы! Этот кретин Дики Крайер и вся ваша братия.

Я схватил Трента за лацканы пиджака и тряханул.

– Послушай, подонок, – негромко сказал я. – Да, ты выполняешь поганую работу, но при этом ведь ты подчищаешь собственное дерьмо. Если ты хлопнешь еще хотя бы рюмку без моего ведома, я раздобуду ордер на твой арест. Когда тебя засадят в тюрягу, жизнь наших агентов окажется наконец в безопасности, я уверен.

– Я не пьян, – слабо запротестовал он.

Трент и в самом деле малость протрезвел после того, как я вправил ему мозги.

– Если я потеряю хоть одного агента, Трент, я тебя убью.

Он смолчал, понимая, что я не шучу.

– Они же ваши друзья, верно? – спросил он. – Они были вашими друзьями еще в школе, когда вы учились в Берлине… О-о-о-х!

Конечно же, не следовало его бить, но я лишь слегка двинул ему в живот кулаком, и не без пользы: от этого он сделался еще трезвее.

Я взял трубку и набрал экстренный номер федеральной службы. Голос был знаком.

– Питер? Это Бернард. Я в баре «Экипажи и лошади». – У всех явочных квартир были наименования, соответствовавшие названиям питейных заведений. – Необходима помощь, чтобы доставить домой одного пьяницу и побыть с ним, пока не протрезвеет. Нужен человек, на какого не подействуют душещипательные истории про разные несчастья.

Я опустил трубку и взглянул на Трента. Он сидел на жестком стуле, держась за живот и тихо плача.

– С вами все будет в порядке, – пообещал я ему. – Пусть теперь поплачет Хлестаков. Если он больше не нужен русскому посольству, его отошлют домой и там чистить собственное дерьмо станет он. Те же из них, кто останется здесь, призадумаются и сделают выводы для себя.