Сотрудники в шутку называли этот отдел «желтой подводной лодкой». Что до Фионы, то она, казалось, любила бывать в центре информации, расположенном тремя уровнями ниже Уайтхолла. Я тоже иногда туда ненадолго заскакивал. Внизу, где воздух был теплым и сухим, профильтрованным и очищенным, а «небо» всегда голубым, у человека возникало ощущение, будто жизнь на время остановилась, можно перевести дыхание и не спеша подумать о своем. Вот почему обслуживающий персонал внизу работает медленно. Поэтому, когда мне что-то срочно требовалось, я забегал туда и находил все сам.

Войти в центр информации можно было только через Форин Офис. Этим входом пользовались многие, и потому вражеским агентам трудно было выявить, кто состоит в штате обслуживания компьютеров, и соответственно наметить себе жертву. Центр занимал три подземных уровня: первый предназначался для больших компьютеров, второй – для средств программирования и обслуживавшего их персонала, а самый нижний и наиболее секретный уровень – для информации.

Я проследовал через комнату охраны на первом этаже. Там я задержался на обычные три минуты, пока охранник в униформе на специальном экране сверялся с моим изображением и с описанием примет. Конечно же, этот немолодой человек знал меня, но был обязан проделать все необходимые манипуляции. Чем выше было звание человека, тем дольше его проверяли. Охране хотелось произвести на начальство как можно более выгодное впечатление. Некоторые молодые служащие, как я заметил, проходили мимо стражей, едва кивнув или просто подмигнув.

Охранник с помощью клавиатуры ввел в компьютер данные о том, что я вошел в центр информации. Потом улыбнулся.

– Приветствую вас, сэр, – произнес он тоном, выражавшим радость потому, что он наконец покончил с нудной процедурой. – Хотите повидаться с женой, сэр?

– У нас сегодня годовщина, – пояснил я.

– Ну, насколько я понимаю, будут розы и шампанское.

– Пиво и закуска из индийского ресторанчика, – уточнил я.

Охранник рассмеялся. Он был склонен думать, что я донашиваю старые костюмы только потому, что я шпион.

Фиона находилась на третьем уровне, в отделе секретной информации. Отдел занимал просторную комнату, похожую на хорошо освещенный коллективный гараж. Вдоль стены отведены места для старших офицеров, где лежали под ногами крошечные коврики. Здесь же стояли книжные шкафы, доходившие человеку только до пояса, и стулья для посетителей, каковых здесь сроду не бывало. Вдоль стен шли бесконечные металлические стеллажи для кассет, а напротив располагались проигрывающие устройства. Под ногами в свете флюоресцентных ламп серебрился специальный антистатический мат.

Фиона не видела, как я прошел по застекленному коридору, который протянулся на всю длину информационного центра. Я миновал прозрачную дверь и огляделся: никого, кроме моей жены, не видно. Слышалось приглушенное гудение приборов и монотонное жужжание двигателей проигрывающих устройств. Неожиданно жалобно звякнула машина, работавшая на высоких оборотах, затем она перешла на устойчивый ритм, подобный ритму биения сердца.

Фиона стояла возле такой машины, ожидая, когда та отзвенит и остановится. После этого надавила кнопку и сбоку открылся ящик. Фиона опустила на диск крышку и защелкнула зажимы, затем снова закрыла машину. Она любила хвастаться, что способна заменить любого сотрудника информационного центра.

– Пусть не говорят, что все это занимает много времени. Обойдемся без сказочек. Им просто хочется поскорее уйти домой.

Я подошел к ближайшему терминалу, состоявшему из клавиатуры типа пишущей машинки и поворачивавшегося вокруг оси дисплея, а также принтера. Вплотную было придвинуто кресло на колесиках, каким пользуются машинистки, а рядом стояло пластиковое ведро, откуда, словно морская пена, струилась широкая бледно-зеленая бумажная лента от принтера.

– Ты ничего не забыл, – похвалила Фиона. Ее лицо прямо засветилось, когда она увидела меня. – Ты помнишь… Это приятно.

– Поздравляю тебя с нашей годовщиной, дорогая, – сказал я.

– Напоминаю, что сегодня мы отправляемся в школу поглазеть на то, как наш сыночек выиграет соревнования…

– Я не забыл даже об этом.

Так сложилось в нашей семейной жизни, что я вечно уставал от работы и ни о чем не помнил, хотя Фиона отдавала работе больше времени, чем я. Она то и дело отправлялась в какие-то загадочные поездки, допоздна задерживалась с людьми, чьи имена предпочитала не называть. Одно время я испытывал гордость от того, что у меня жена в таком высоком служебном ранге, что она постоянно кому-то нужна. Но сейчас я не был в ней уверен. Я гадал, с кем она была, где проводила те ночи, когда я лежал один в холодной постели.

Фиона поцеловала меня. Я крепко обнял ее и сказал, что очень ее люблю и очень скучаю, когда мы не вместе. Тут нас заметила девушка с тележкой, груженной коричневыми коробками новых магнитных лент. Она наверняка решила, что стала свидетельницей запретного романа. Я подмигнул ей, и она как-то нервно улыбнулась.

Фиона закончила приводить в порядок бумаги, разложенные на металлическом столе. Позади, на полках, стояли и лежали битком набитые папки с документами, книги, инструкции по обращению с техникой. Она переложила последнюю кипу бумаг и уселась на место. Хотела что-то сказать, но передумала, поскольку пленка на соседнем аппарате начала вдруг быстро и шумно вращаться, а затем остановилась и затихла.

– Ты не позвонил няне и не напомнил, чтобы она пораньше накормила детей обедом?

– Она возилась в саду. Я сказал Билли, чтобы он передал.

– Ты же знаешь, что у Билли каша в голове. Няня должна уделять детям больше времени. И я не люблю, когда она копается в земле.

– Кажется, она выстирала детскую одежду и…

– У нас прекрасная автоматическая сушилка, – сказала Фиона.

Няня предпочитала вывешивать белье для просушки на воздухе, но я решил не ввязываться. Сушилка была причиной бесконечных споров между обеими женщинами.

– Возьми да позвони ей еще раз, – предложил я.

– Ты надолго здесь задержишься?

– Нет. Мне нужна лишь одна распечатка из личного дела, – сказал я.

– Если ты намерен здесь провести с полчаса, не выйдет, у меня тоже есть срочное дело.

– Мне потребуется десять минут.

Я устроился за терминалом и нажал клавишу «Доступ». Машина зашумела, на экране возникла надпись: «Сообщите, пожалуйста, ваше имя, звание и отдел». Я отстукал требуемое, и экран погас: компьютер сверял данные с теми, что находились в его памяти. Затем появились слова: «Убедитесь в том, что никто не может видеть экран и клавиатуру. Теперь введите пароль». Я выполнил указание, и на экране засветилось: «Введите дату и время». Я исполнил. Машина запросила: «Номер сегодняшнего кода, пожалуйста». Я ввел.

– Когда начинается эта спортивная программа в школе? – спросила Фиона. Она сидела, склонившись над столом, и старательно красила ногти лаком «Пэшн ред».

«Программа?» – спросил меня экран.

В ответ я напечатал КАГОБ, чтобы получить доступ в секцию со сведениями о КГБ.

– Начало в семь тридцать, но я думаю, что мы успеем быстренько выпить в пабе напротив.

Снова появилась девушка, которая видела, как мы целовались. Она волокла кипу компьютерных лент, прижав их к груди. Для таких вот секретных отходов в центре информации существовало множество других ящиков, но, очевидно, ей хотелось еще раз взглянуть на великовозрастных любовников.

Я ввел в компьютер условное обозначение: «Красная совдепия», а также фамилию: «Хлестаков». Появился вопрос: «Только на экране?» Это означало, что необходимый материал может печататься и на принтере, если пожелает пользователь. Я нажал клавишу «Старт».

Терминал издал громкий жужжащий звук. Машина начала поиск в банке данных, отвергая миллионы слов, которые не соответствовали понятию «Хлестаков». Затем неожиданно ожил принтер, он дважды стукнул и отбарабанил четыре строчки. Вслед за этим машина принялась за поиск.

– Старайся не слишком сильно тянуть за ленту, – назидательно сказала мне Фиона от своего стола. – В новых бумажных рулонах что-то не в порядке с перфорацией. Сегодня принтер заедало три раза.

– Я никогда не тяну за ленту.

– Если она застрянет, набери ноль-три по местному. Это дежурный инженер.

– И тогда отсюда не выберешься до полуночи.

– Не тяни за ленту, и она не застрянет, – посоветовала она.

Фиона говорила, не отрываясь от ногтей.

Принтер снова ожил и выдал длиннейший абзац сведений о Хлестакове. Направляющееся колесико при этом бегало взад-вперед. Меня всегда приводило в изумление, что каждая вторая строчка печаталась, начиная с конца фразы. Это напоминало о том, как Леонардо да Винчи писал, глядя в зеркало. ИзоБретатели этого механизма будто нарочно стремились заставить оператора почувствовать себя существом низшего порядка. В конце абзаца появилась небольшая мозаика кодированных знаков – указание на использование всех имеющихся в банке данных сведений. Принтер замер. Вместе со словами «Система занята» зажегся красный свет. На языке компьютера это означало, что работа окончена.

Фиона направилась ко мне, шевеля растопыренными пальцами. Со стороны могло показаться, что она хищно норовит вцепиться в меня, но я-то понимал, что она просто хотела ускорить сушку ногтей.

– Тебе повезло с погодой, когда ездил в Бервик-Хауз. Нужно было взять «порше».

– Когда полисмены тебя видят в такой роскошной машине, им хочется содрать штраф побольше.

– Как там бедняга Джайлс?

– Ему очень жаль самого себя.

– Он в самом деле принял смертельную дозу или хотел, чтобы кто-то пришел к нему на помощь?

– На помощь? Ты снова общалась с социологами?

– Но это было так?

– Кто может сказать? Бутылочка из-под таблеток была пуста, но ведь в ней могло лежать всего несколько штук. Вовремя вмешалась его сестра, и его вырвало раньше, чем таблетки успели раствориться.

– А врач ничего не сказал?

– Да он был просто юнец, а вид Дики навел его на невеселые мысли насчет жестокости секретных служб. Думаю, доктор растерялся и не совсем соображал, что делает. Помощь Тренту оказывала опять же его сестра. Врача она вызвала только по привычке. Ведь медицинские сестры – даже бывшие – затюканы так, что верят, будто всегда нужен врач, который одобрительно кивнет им головой. В действительности же сами они принимают решения и выполняют всю необходимую работу.

– Ты не думаешь, что он может повторить попытку? – спросила Фиона.

И подула на свои ногти.

– Если не хочет навредить своей сестре, он этого не сделает. Я предупредил, что в случае чего ее отдадут под суд.

– Ты его ненавидишь, верно? Давно я тебя таким не видела. Готова поспорить, что ты напугал Трента до смерти.

– Очень сомневаюсь.

– Ты даже не подозреваешь, какой страх ты можешь наводить на людей. Отпускаешь свои дурацкие шуточки, а лицо у тебя в этот момент словно каменное. Наверное, потому я в тебя и влюбилась. Ты был таким брутальным.

– Я?

– Да, дорогой. Иногда ты бываешь очень жестоким.

– Я ненавижу всех Джайлсов Трентов в этом мире. Может быть, это ты называешь жестокостью. Мне бы хотелось, чтобы существовало побольше таких брутальных, как я. Я ненавижу коммунистов и тех придурков в нашей стране, которые преследуют свои личные цели и думают в то же время, будто заботятся о других, а потому они лучше всех на свете. Я видел их очень близко. Я не имею в виду мелких подлецов, умеющих гладко говорить, приезжающих сюда по приглашению профсоюзов и разглагольствующих о дружбе между народами. Но я наблюдал их там, откуда они приезжают, где им не требуется надевать на лицо искусственные улыбки и прятать стальные когти.

– Советскому Союзу не прикажешь, дорогой… Это не выставка цветов в Челси.

Я нахмурился. Обычный ответ на мои разглагольствования по адресу КГБ. Фиона любила порассуждать о социальной справедливости и теориях, что позволили бы ликвидировать бедность в третьем мире, но при этом готова согласиться, когда ей это удобно, что цель оправдывает средства. Угадывалось воспитание, данное ей отцом.

– Но ведь нельзя утверждать, будто КГБ съел Трента с потрохами, верно? – заметила она.

– Они сказали Тренту, что он им понадобится еще три года.

– Вероятно, рассчитывали, что так он легче все воспримет.

– Трент этому поверил.

Фиона рассмеялась.

– Верно ли, якобы Трент сказал, что все случившееся произвело на тебя впечатление?

– Он еще не совсем идиот. Думаю, они это имели в виду.

– Почему? Какой в этом смысл?

– Связной из КГБ велел ему спрятать радио под половицами. Это случайно выяснилось во время нашего разговора. И я верю, что это правда.

– Ну и что?

– Подумай, под половицами? Мне достаточно было сказать одному из своих агентов о подозрениях, и Трента поймали бы с поличным. Это все равно что напечатать в местной газете о том, где спрятан радиопередатчик.

– Я никак не уловлю твою мысль.

– Русские не снабдили Трента специальными кодами на случай чрезвычайных обстоятельств, – сказал я.

– Что это за коды?

– Номера телефонов, куда он может позвонить, если обнаружит за собой слежку или случится нападение на его дом. Или же если однажды, придя на работу чуть раньше обычного, он застанет в кабинете охранника, роющегося в его столе. Они даже не пообещали содействовать его побегу, если обернется совсем плохо.

– А ты можешь представить себе Джайлса Трента, живущего в России? В самом деле, вообрази только, дорогой!

– Инструкции КГБ составляются в Москве. Они не дают никому права из местных деятелей решать, что, по его мнению, больше подходило бы тому агенту, кого он курирует. Ты не понимаешь этих чертовых русских. У всех агентов КГБ есть коды на случай чрезвычайных обстоятельств.

– Возможно, они решили изменить порядок.

– Они никогда ничего не меняют.

Фиона осторожно дотронулась до накрашенного ногтя, желая убедиться, что он высох.

– Я готова, жду тебя.

– Ладно.

Я снова прочел данные о Хлестакове.

– Не вздумай вынести распечатку из здания, – предупредила Фиона. – Охрана с ума тронется.

– В годовщину свадьбы? Я бы не осмелился.

Я сунул компьютерную ленту в бумагорезательную машину и стал наблюдать, как в прозрачную пластиковую корзину падают бумажные червячки.

– Я выясню, – пообещала Фиона, – почему ему не дали чрезвычайного кода или как там называется?

– Думаю, что Тренту уготована роль козла отпущения. Мне кажется, они хотели, чтобы мы его поймали. Возможно, им известно все, что мы ему говорим.

– Почему?

– Не ведут подготовку к побегу, открыто заявляют о трех годах… И потом эта дурацкая затея с радио, спрятанным под половицами. Радиопередатчик Тренту вовсе не нужен, он вряд ли умеет им пользоваться. Кажется, Джайлса просто подставили.

– С какой целью?

– Приходит в голову только одно: скрыть, что среди нас действует их агент.

Я думал, она засмеется, но она, напротив, нахмурилась.

– Это серьезно?

– Кто-то работает у нас на самом верху.

– Ты рассказал Брету о своих предположениях?

– Дики считает, что мы должны об этом помалкивать.

– Значит, Дики тоже имеет к этому отношение…

– Какие бы ни были у Крайера недостатки, но трудно поверить, что он двойной агент. Русские никогда бы не стали связываться с таким типом. Я согласился не разглашать ничего из того, что связано с Трентом.

– Буквально ничего?

– Ничего из того, что имеет к нему непосредственное отношение.

Она посмотрела так, словно впервые меня увидела.

– Вы скрываете материалы от Брета? Ты понимаешь, ведь это, по сути, означает, что вы прячете их от генерального и от комитета.

– По сути – да.

– Вы сошли с ума. Тому, что вы делаете, есть название – измена.

– Это идея Дики.

– Велика разница! – с мрачной иронией произнесла она. – Если это идея Дики, ты можешь больше ничего не добавлять.

– По-твоему, это – сумасшедшая идея?

Она покачала головой, давая понять, что уж дальше ехать некуда.

– Не могу поверить, что это происходит на самом деле, что ты несешь абсолютную, смехотворную чушь!..

– Поедем лучше и посмотрим, как наш сын победит на своих олимпийских играх, – предложил я.

– Бедняжка Билли, он уверен, что в самом деле может выиграть.

– А ты не уверена, – заметил я.

– Билли – славный мальчик, – возразила Фиона, – но я знаю, что он придет последним.

– У вас здесь нет буфета, где можно выпить?

– Генеральный приказал, чтобы в «желтой подводной лодке» не было даже запаха спиртного, – пояснила Фиона.

– Подари мне плоскую фляжку ко дню рождения, – попросил я. – Я стану носить ее в заднем кармане брюк.