Бузыкин-младший, орясина такая, уже минут пять сидел под столом. Из-под стола доносилось шипение и утробный вой, переходящий в дикое мяуканье. Мы ставили на кошку.

— А вот и Бузыкин-старший идет. Ну, то есть прется, как восемь танков в колонну по три, — прокомментировала Нинель от окна. — Можно и пулю писать.

Мы оживились.

Бузыкин-старший, как всегда, был зол на весь свет. Свет отвечал ему тем же.

— Возмутительно — когда я вошел в вагон, все женщины сделали вид, что спят!

Мы ахнули.

— Да вылезай же ты оттуда, терпенья никакого нет! — воскликнула Нинель и полезла под стол.

Из-под стола метнулась взъерошенная кошка. Затем послышались чмокающие звуки.

Мы заинтересовались.

— А по дороге, у подъезда, какие-то юнцы обозвали меня дураком! — продолжал множить число своих бед Бузыкин-старший.

— Неудивительно. Они просто читают твои мысли… — сдавленно пискнул из-под стола Бузыкин-младший.

— Да, но я всего-навсего думал, как разъехаться с моей бывшей дражайшей, при этом предоставив ей комнатку, а самому остаться в двухкомнатной.

— А ты не такой уж и дурак, — пробормотал Бузыкин-младший, изнуренный неравной борьбой.

Мы одобрительно закивали. Бузыкин-старший посмотрел на нас осуждающе.

— И тем не менее я не могу допустить, чтобы мир продолжал оставаться в столь варварском состоянии. — Бузыкин-старший присел на корточки. — Это несправедливо по отношению ко мне. Преступно несправедливо. Неужели вы не видите всей той пропасти… Да прекратите же обниматься, когда я к вам обращаюсь!

Помятая парочка вылезла на свет божий. Мы привели их в порядок.

Объявив шесть в пиках и провозгласив затем, как положено: «Сталинград!», Бузыкин-старший задумался над сносом. Нинель вопросительно посмотрела на Бузыкина-младшего. Тот ухмылялся из своего малосознательного возраста.

— Ни за что не угадаешь, — торжествующе провозгласил Бузыкин-старший. — Ибо, — он поднял палец, — сношусь бессмысленно!

— Валяй, — одобрила такое решение Нинель. — Только помни, проигравший бежит за пивом.

Мы потерли руки.

Бузыкин-старший смутился, поменял снос, но все равно остался без трех. Далее ему везло примерно так же — впарили все три ералаша.

— Не пойду, — угрюмо сказал он, когда подбивали бабки. — И вообще — пиво полнит, — состроил он глазки в сторону колдующей над расчетами Нинели. — Зеленый чай, говорят…

Мы приуныли.

Нинель отложила ручку в сторону, вожделенно уставилась на Бузыкина-младшего и пропела:

— Пойде-ошь… Как миленьки-ий…

Бузыкин-младший пунцово покраснел. Мы загоготали.

— Да как же я пойду?! — взорвался Бузыкин-старший. — Ну, как? Так вас и этак! Ну не могу я, не могу… — В его голосе зазвучали мольбы. — Ведь они же действительно… — Он кивнул в сторону Бузыкина-младшего. — Того… Мысли читают…

— А ты не мысли, — деловито предложила Нинель. — Дело, кажется, не хитрое. А уж про квартиры и просто думать не моги. Совсем засмеют. Время-то вишь какое — с жильем у всех напряг…

Мы решительно ее поддержали.

И тогда Бузыкин-младший предложил гениальное решение. Под гневным взглядом Нинели предложил. Идти всем вместе, а по дороге — петь! Чтоб ни одна собака наши мысли не прочитала.

Мы вышли на улицу во главе с торжествующим Бузыкиным-старшим и грянули:

— Из-за острова на стре-ежень…

Бузыкин-младший тащился сзади, влекомый за руку Нинелью, уклонялся от хорового пения и бормотал:

— Да знаете ли вы, черти, что такое стрежень? Поют — туда же…

Но ему было простительно — молодой еще, с квартирным вопросом не сталкивался.