Я просыпаюсь от знакомого зудения.

— Вали, вали отсюда, — говорю я спросонья. — Нечего тут пристраиваться.

Что-то проворчав, он продолжает умащиваться у меня в ногах.

— Пшел вон, — говорю я уже сердито и взбрыкиваю ногой. — И поогрызайся еще у меня.

Он нехотя сползает с кровати, медленно, выжидая, бредет к креслу, неторопливо вскарабкивается на окно и там застывает, на подоконнике, с выражением укоризны на физиономии, как я это чувствую в предрассветном полумраке.

— И нечего ждать, — продолжаю я. — С окном ты уже научился управляться, так что давай стартуй.

Он еще секунду медлит.

— Ну, — говорю я грозно.

И он обваливается вниз.

Старушка, бдительно неспящая на первом этаже, тут же сигнализирует:

— Мало тебе места — по газонам шляешься!

В ответ только чавканье. Должно быть, что-то спер, пока летел вниз. И я еще долго не могу заснуть, думая о нелегкой его судьбе и о недолгом комарином веке.

Но едва мне все же удалось заснуть, как деликатный стук в оконное стекло вновь будит меня. Он стоит на подоконнике и мелко трясется. Осень. Беда. Жалко его, стервеца. Но ведь кровопивец, черт!

Я открываю окно, и он проскальзывает в щелку. На его носатой роже изображено смущение. Он встряхивается, как собака, — и во все стороны летят брызги. Он испуганно глядит на меня.

— Ладно, — говорю я миролюбиво, — черт с тобой, устраивайся. Но на кресле. И не дальше. А вообще-то я не пойму — у меня что, гостиница?

Но он уже торопится залечь в кресло, шелестя крыльями.

За окном слышны вопли первых воробьев. Он поднимает голову, взгляд его исполнен мстительной злобы.

— Смешно, ей-богу, — говорю я. — Спи. Тоже мне «Фантом». Истребитель куриц.

Сегодня можно поспать подольше. Выходной. И это наше любимое время года. Проснувшись и легко позавтракав, я вдруг ощущаю припадок педагогических судорог.

— Вот что, любезный, — говорю я ему. — Если хочешь, чтобы порядочные люди имели с тобой дело, переходи, пожалуйста, на травоедение. Ну-ка, для начала! — И я сую ему под нос листочек герани.

Он с отвращением отворачивается. Я проявляю настойчивость. Он вынужден уступить грубому нажиму. С предсмертной тоской в глазах он начинает жевать.

— Ну? Не помер? Запей.

Я подаю ему оставшийся холодный чай, и он всасывает его из стакана со стремительностью исправного насоса.

— Вот теперь можно и прогуляться. Только ты, брат, пожалуйста, через окно, — говорю я, когда он пытается протиснуться вслед за мной в дверь. — Мне что, но вот соседи не поймут.

В нашем квартале его почему-то не жалуют, хотя и привыкли. То ли в характере его необузданном все дело, то ли в шкодливых замашках, но — не любят. Странно и то, что сам он привязан к нашему району. Почему? Высказывалось предположение, что всему виной безответная любовь. И я от души веселюсь, представляя его на коленях перед возлюбленной. Ее милый образ воображение тут же мне живописует. Впрочем, я отношусь к нему хорошо, и он знает это и платит тем же. В своих прогулках в окрестных рощицах я могу не опасаться чужих комаров — у меня надежная защита.

Мы входим в тень деревьев, и я тут же теряю его из виду. Я прекрасно знаю, что бы это могло означать. Что ж, придется ругаться. И когда он появляется из кустов довольный и облизывающийся, я просто вынужден произнести небольшую речь. Направленную против перманентного грехопадения этого мерзавца.

— Послушай, — говорю я, стараясь быть объективным. — Я понимаю, что такова твоя подлая порода. И я далек от мысли переделать ее двумя-тремя словами. Но не прошло ведь и получаса после того, как я пытался вбить в твою тупую башку мысль о прекращении того гнусного кровососания, которым занимаешься ты и твои соплеменники. Во всяком случае, ты мог бы предаваться вредным привычкам в другое время. А не тогда, когда нам предстояла чудесная прогулка.

Для приличия он опускает глаза, но на физиономии этой шкодливой твари написано только удовлетворение.

— Ну, знаешь! — негодую я.

Но закончить выяснение отношений нам не удается. Потому что вылетевший из-за деревьев зверского вида питбуль громким лаем открывает против нас боевые действия. И пока я в секундном испуганном замешательстве взираю еще на одного неугомонного представителя фауны, мой крылатый защитник срывается с места и впивается псу прямо в нос. Псина — бац! — и лапы кверху. Я с трудом оттаскиваю озверевшую носатую скотину от его жертвы. И тут на шум появляется разгоряченный бегом мужчина в тренировочном костюме.

— Что это вы сделали с моей собакой? — вопрошает он недоуменно.

Мне приходится ответствовать одному, поскольку крылатый пройдоха уже успел скрыться где-то в листве.

— Вообще-то таких зверюг надо держать на поводке, — на всякий случай сообщаю я. — А так с ним ничего. По-моему, это обыкновенный обморок.

— Обморок? — изумляется мужчина.

— И очень даже запросто, — говорю я. — У собак сейчас тоже очень нервная жизнь.

Очнувшийся к этому моменту пес виляет гладким хвостом. Вполне дружелюбно виляет. Должно быть, в знак признательности за неразглашение позорящих его сведений.

Когда пострадавший в сопровождении слегка потрясенного хозяина удаляется, нам предстоит продолжить объяснение уже без свидетелей.

— Разумеется, я благодарен тебе, — говорю я. — Но все равно одобрить твои методы я никак не могу. Даже в наше жесткое время. Уж не обессудь.

Слова мои ему что об стенку горох. Он преисполнен самолюбования, считая, что совершил невесть какой поступок. И потому гордо вышагивает впереди, заложив лапы за спину и аккуратно обходя лужи. Этаким-то молодцом он и попадает в объятия двух блюстителей порядка. Облаченных в неброское обмундирование, украшенное лишь дубинками, наручниками и кобурами. Блюстителей наша пара интересует только с одной точки зрения. С административной. И потому вопросы нам задаются скучные, но обличительно-точные. Почему выгуливаем животных без намордников? Почему позволяем себе… И проч., и проч., и проч.

Насчет намордника они правы абсолютно. Но все остальное звучит достаточно раздражающе. И в результате наши дуэты расстаются весьма недовольные друг другом. Причем конкретно я — с облегченным кошельком. Это наводит меня на грустные размышления.

— Однако, друг мой, — заявляю я. — Вы дорого мне обходитесь.

Но выдержать светский тон до конца не удается. Прогулка окончательно испорчена.

— Скорей бы зима, — вздыхаю я. — Заснул бы ты, или как там у вас. В общем, угомонился бы. Дал бы мне отдохнуть от тебя…

Он поражен столь черствой неблагодарностью. В его взгляде укор и обида. «Как? Я жизни не щадил… А ты… Из-за денег…» И тут он не выдерживает, всхлипывает и исчезает среди листвы, нависающей надо мной.

Мне становится совестно. Черт, неужели он решил, что я действительно из-за денег осерчал на него?

Да ладно, успокаиваю я себя. Вернется, куда он денется. Полетает и вернется. Не впервой. И что я так привязался к этой каналье? Впрочем, я дьявольски ему завидую. Он умеет летать. Представляете? P-раз… и свободен. Жаль, что говорить не умеет. А то бы такого порассказал…