Левитировал. Невысоко. Эдак с полметра над плитами двора. Поэтому, наверное, и не производил впечатления. Не обращали внимания и на мою черную мантию, которая тащилась длинным, за все цепляющимся хвостом и меня самого приводила в трепет. Ну и мантия! Их же не трогало ничего.

С досады поднялся выше, хоть и побаивался всегда высоты. И тут же зацепил проклятой мантией люстру — расфуфыренную, с пыльными зеленоватыми стеклянными плафонами. Диковинными звонкими плодами покатились они по ступеням на камни княжеского двора. Уж было грохоту и дребезгу! Но и тогда никто не явился полюбопытствовать.

Черной молнией метнулся на улицу, прохожих останавливая:

— Там, изволите видеть, люстры бьют…

— Неужели? — отвечают. — Ах, ах…

И дальше себе шествуют. Издеваются, что ли?!

От злости стремительно вознесся черным монументом метров на пять над площадью, орал что-то оскорбительное.

Зашаркали подошвами. Сбегаться стали. Подумал не без злобы: пока не заорешь…

— Что ж? — приступил я к допросу. — Вы ничего не слышали? Или делали вид?

Загудели ответно, винясь:

— Да мало ли… Всяко быват… А вдруг, да черти?!

За обиду мне показалось.

— Черти? Кто сказал черти?

— Выходит, я и сказала…

Расступились вокруг телесастой молодухи, туповато поводящей маленькими, пронзительно-синими глазами.

Подлетел к ней. Склонился.

— Черти?

— Ага.

— И что же?

— Безобразят.

— Ну те, ну те?

— Везде лазают.

— И?

— Гадют.

— Ну а люстру, люстру… Тоже они?

— Да ведь… — запнулась, — откуда ж мне…

Заробела баба. Тронут я.

Спускался вниз, собирая мантию складками у ее ног. Глядя в глазки, не мигая.

Не касаясь земли, завис. Протянул руку — ощутил ладонью ускользающую вниз мягкую тяжесть груди.

— Как же звать тебя, догадливая моя? — спросил шепотом.

— Серафима, — сухими губами молвила.

— Се-ра-фи-ма, — повторил я.

Имя ее трещало сгорающим хворостом в пламени моего рта.

— Ты опять забыла меня.

Но и с этой, совсем уж небольшой высоты, меня сдернули. Именно за мантию — оправдались предчувствия. Сдернули при всеобщем молчании, из которого ничего нельзя было понять.

Меня судили. Обвинение составилось обширное и тяжкое, как последний инфаркт. Ни одного пункта не удалось мне опровергнуть, да и не упорствовал я. Прокурором выступал сам великий Глодра. Этим все сказано.

Серафиму не мучали — она призналась сразу и во всем. И с готовностью приняла возложенное наказание — поднести факел к костру. Что она и сделала, даже не взглянув вверх, на меня, своими пронзительно-синими глазами.

— Се-ра-фи-ма, — прошептал я, когда уже трещал костер, а мне оставалось молить Господа, чтобы все закончилось как можно быстрее, чтобы исчерпав это время, пусть и мучительно, неважно, затем вступить в другое, с благословением, и уже оттуда отыскать путь обратно.

Я потом долго-долго листал залежалые сны, мечтая о том, как буду левитировать, невысоко… Но натыкался лишь на останки костра и на собственный труп, который так и не удосужились убрать.