Давно это было. К двадцати пяти годам он ощутил острейшую потребность обнаружить в себе талант.

— Время пришло, — говорил он, разглядывая себя в зеркале. — Но сначала отращу бороду. Пусть думают, что я художник… Или геолог. А то едешь в метро, а никто и внимания не обращает, словно я никто, словно невидимка.

Талант обнаружился, правда, весьма странного свойства: дано ему было выпускать лошадей из двигателей автомобилей. На чем он и был замечен однажды: «Жигули» отчаянно сигналили, все слабея, а табун разномастных лошадей, испуганно кося глазами на бывшую свою оболочку, удирал в подворотню, грохоча копытами на всю улицу.

Большой начальник, к которому он был незамедлительно доставлен, долго думал, недовольно щурясь сквозь очки. Но вдруг одно, внезапно пришедшее на ум начальнику слово решило все.

— В глубинку, — сказал начальник, смакуя забытое словечко, — в глубинку, молодой человек, поезжайте. Там требуются еще лошади.

И даже распорядился выписать подъемные.

А дело было в том, что незадолго до рождения он услыхал, как отец сказал:

— Откуда же столько зла в этом мире?

Наверное, он говорил это матери.

И он дал слово отыскать отца и узнать, что отец имел в виду. Ведь это очень серьезно. И уже потом начать жить.

Нет, отец никуда не уезжал. Отец умер.

Всего-то и оставалось, чтобы найти отца, — проскочить этот небольшой мирок, уютный, если любишь жить, и где есть, что любить, было бы желание. В нем даже можно остаться навсегда. Правда, не с таким талантом.

Поначалу он очень торопился, досадуя на медлительность времени, но вскоре понял, что время ни в ком и ни в чем не заинтересовано. Это почти невозможно — заинтересовать время. А впрочем, и не только время, поди попробуй.

В пути своем он примечал и одиночек, и целые группы, спешащие туда же, куда и он. Но он ни к кому не присоединялся. Зачем? Отец у каждого один, и кому какое дело?

Стремление его проскочить мир этот побыстрее было столь велико, что он лишь на половине пути обнаружил, что братья его идут в другую сторону, но изредка призывно машут ему руками. Он погрустил о них, но возвращаться не стал. У каждого свой путь.

Уже находясь в глубинке, он, сын своего отца, под вечер очутился на очередной незнакомой улице. Окно одного из домов привлекло его внимание зеленоватым мягким светом. И манящий свет этот вдруг подчинил себе его волю. Он заглянул в окно и даже постучал в стекло. Его увидели, узнали и впустили, через дверь, разумеется. Он очутился в уютной небольшой комнатке, в обществе милой и доброй женщины, которую ему суждено было полюбить и прожить с ней несколько лет, — впрочем, все равно где было переждать время, так ему казалось. Но сердце его постоянно вязло в неколебимом ласковом сумраке комнаты и глаз милой женщины, и он стал забывать цель свою. Ведь он был почти счастлив любовью к этой женщине, имея детей и работу по таланту своему. Здесь, в глубинке, действительно еще нужны были лошади, и он выпускал их из пришедших в негодность механизмов. Он старался, потому что платили ему с поголовья, а техники неподвижной было в избытке. Но цель все же продолжала жить в нем. И поэтому однажды он увидел сон.

Он снился себе гостем в незнакомом городе, который жил спокойной и сытой мирной жизнью. Радушные и веселые люди приютили его на ночлег. Он открыл окно, впуская мягкое дыхание вечера в уютную комнату. А ночью он был разбужен громким плачем, доносившимся с улицы. Хозяин дома тоже приподнялся на кровати. «Лежи, — сказала супруга его. — Ты что, забыл, что сегодня суббота?» — «Нет, не забыл, — сказал хозяин, — я так же прекрасно помню еще и чья сегодня очередь…» — «А ведь верно, — всплеснула руками хозяйка. — Скандал!» И они, полуодетые, бросились на улицу. Он поспешил вслед за ними. На центральной площади города уже толпились непричесанные, взбудораженные люди вокруг высокой каменной башни. На верхней площадке ее стоял человек, слабо различимый в предутренних сумерках, и горько рыдал. «Слезай сейчас же! — доносилось из толпы. — Он и лестницу с собой поднял… Вызовите же пожарных! Без очереди!..» И тут ему удалось выяснить из обрывков разговоров, что в этом городе, где все так хорошо, что не от чего и горевать, по субботам, строго в порядке очереди, разрешалось публично плакать…

Сон имел роковые для комнаты с зеленой лампой и милой женщины последствия. Он покинул их. «Ну не знаю, — говорила женщина. — Все, кажется, для тебя делала. Что тебе еще нужно?» И хлопала дверью так сильно, чтобы он уже никогда не мог вернуться.

А странствия его продолжались еще долго, и описание их не столь утомительно и скучно, сколько бессмысленно. Нигде он больше надолго не останавливался, влекомый ему одному известной целью.

Но пришел срок, и время для него кончилось. Он попал туда, куда стремился.

Но отец и там уже умер.

Он поворотил назад, вспомнив о матери. И ее уже не стало.

Он стоял на границе времен и миров и думал без страха, но с необоримой печалью: «Не дай Бог, если дети мои пойдут за мной. Вдруг они тоже услыхали, что говорил я милой женщине в тихие минуты откровений… Не дай Бог».