— Послушай, что я тебе скажу…

— А ты не говори ничего. Крась себе. Мы ведь дело делаем. И срочное. О чем же говорить?

Малышня нестройными многоглазыми колоннами дует в театр. Лето. Каникулы. И проходя мимо забора, который мы покрываем зеленью, каждая колонна выдыхает:

— Эх красят… Ух красят… Ах красят…

И норовят пальцем.

А те, кто индивидуально, с родителями:

— Мам, а зачем красят?

— Чтоб было красиво, детка.

Я отчетливо представляю Димкин взгляд. Устремленный к чугунным узорам.

Темная зелень сейчас от краски в глазах его. Настоящего цвета их я не знаю. Просто они всегда что-то отражают. И он сейчас, должно быть, шепчет про себя: «Ну, потерпи уж, голубчик. Потерпи. А потом ты забудешь старые дожди и ветра, и боль, грызущую тебя ржавчиной. Конечно, ты уже не станешь новым, увы, но все-таки…»

На проходящих Димка не обращает никакого внимания. Это его судьба — смотреть прямо. Иногда очень далеко, но только прямо. Может быть, поэтому и обращаются прохожие только ко мне. Вот как сейчас. Я слышу замедляющиеся шаги… Ну, кто?

Молчание. Я оборачиваюсь. Девушка. И красивая. Молчит, красивая.

— Любуетесь?

Она смотрит на мою работу. Смотрит рассеянно, словно по неприятной обязанности.

На ней сиреневый костюм и серая блузка. Длинные, чуть волнистые каштановые волосы.

Капля краски стекает с моей кисти и падает у ее ног. Она вздрагивает и переводит взгляд на меня. Все с тем же выражением лица.

— А потолок вы сможете побелить? — спрашивает она. С сомнением спрашивает.

Но такие девушки не каждый день подходят с вопросами.

— Кто? — спрашиваю я, чуть не бия себя в грудь. — Я?! Да я…

Предательская капля опять срывается с кисти.

Димка оборачивается на наши голоса. В глазах его сменяются цвета: серый — асфальта, с зелеными брызгами, затем — сиреневый, ненадолго. Отвернулся: темная зелень.

— А обои клеить?

По-прежнему смотрит недоверчиво. И очень серьезна. Димке под стать.

— Харчи ваши, — говорю я. — Правильно я вопрос понимаю?

— При чем тут харчи? — говорит она, произнося последнее слово с трудом и без желания. — Мне нужно сделать ремонт в квартире.

Ну страх как серьезна.

— Что ж… Посмотреть надобно, — говорю я с солидностью старого мастерового. — Прикинуть. Дело-то нешуточное. Не забор красить.

— Я могу заплатить только сто долларов, — поспешно говорит она, словно деньги у нее уже зажаты в кулачке.

И я смотрю на ее правую руку. Кольца на пальце нет.

— А если я запрошу восемьдесят?! — восклицаю свирепо.

— Нет-нет, — быстро возражает она. — Только сто. Два потолка побелить и обои… — Постойте, что вы сказали? Восемьдесят? Но… Вы серьезно?

— Нет на свете человека серьезнее меня, — говорю я с горечью. — Оттого и все мои беды. Да ладно… Когда будем объект смотреть?

Она роется в сумочке.

— Сейчас я запишу вам мой телефон… Но вы не обманете? Я буду ждать вашего звонка. Вы вправду придете?

Это «вправду» трогает меня чуть не до слез. Я торжественно клянусь: и прийти, и позвонить.

Она уходит. И дети все уже прошли в театр. Сейчас сидят себе в полутемном зале, шуршат бумажками, носы вытирают или вопят чего-нибудь все вместе, а может, носятся в фойе или трутся у буфета…

Жарко. Мы в молчании заканчиваем нашу летнюю студенческую халтурку. Пару раз я ловлю на себе Димкин взгляд.

В раздевалке, пока мы оттираемся бензином, Димка, наконец, заговаривает:

— Ну и на кой хрен ты заморочил девушке голову? Ведь ты же ни уха ни рыла не смыслишь в ремонте квартир.

Я уже привык к его высказываниям, высказываниям «практического мужика».

— Зато я смыслю в девушках, — говорю я. — А это поважнее ремонтов.

— Может быть. Но как же ты все-таки собираешься делать ремонт?

— А ты разве не поможешь?

— Нет, — говорит он очень-очень серьезно и смотрит на меня в упор. Какой-то блеклый, сероватый оттенок приобретают глаза его.

— Хоть в этот раз, но ты ответишь за слова свои, — говорит он. — Или позже. Все равно ответишь.

Я звоню по телефону. Моего звонка, оказывается, уж и не надеялись дождаться. Вот как. И я послушно повторяю:

— Так… Перейти дорогу. Там магазин… Еще бы я вас не узнал!

Да, вопрос: когда дорогу буду переходить, куда смотреть — налево или направо? Или только на вас?

— Смотрите под ноги, — советует она.

А дома-то она себя поувереннее чувствует.

Она в джинсах и свитере стоит у магазина, как и обещала, пристально рассматривает прохожих. Волосы собраны в узел на затылке. И кажется она мне еще стройнее и красивее. Я подхожу и останавливаюсь в двух шагах. На меня — взгляд искоса. Я молчу. Наконец она решается:

— Это… вы?

— Не надо было мне, наверное, краску смывать, — говорю я. — В таком виде я вам не очень, да?

— Знаете что… — говорит она. — Хорошо. Идемте.

Квартира действительно мелковата: две крохотные комнатки. Кухня, в которой вдвоем натолкаешься друг об друга. У входной двери пара моих башмаков занимает чуть ли не половину коридора. В совмещенные удобства я еще не заглядывал, но и там вряд ли степной простор. Квартира здорово запущена, мужской руки явно не хватает.

— Проходите в кухню. Уже накрыт стол.

— Это вы для меня?

— Ну да. Вот. Харчи, — говорит она и пытается улыбнуться. — А вы не стесняйтесь. Иногда даже приятно кого-то покормить. А то ведь и забудешь, что женщина должна быть еще и хозяйкой.

Вообще-то я сегодня еще не обедал и предложение ее весьма кстати.

Я бодро берусь за ложку, а хозяйка, хлопоча у плиты, подобревшим голосом говорит и говорит:

— Я уже давно задумала сделать ремонт. Я маме даже говорила, что, может быть, и болезни ее оттого, что живем в этом… во всем этом. Да у меня и у самой настроение портится, когда я вижу эти стены, потолок… На евроремонт не поднимемся, ну а так… Ведь правда?

— Угу, — мычу я, целиком занятый борщом.

— …А нанимать бригаду из фирмы — это ж так дорого. Ведь правда? Опять же, неужели выходить замуж только за тем, чтобы было кому потолки белить… Чушь, правда?

Она смеется. Очень славно смеется. Но мне не до смеха. И пока я пытаюсь разобраться в своих ощущениях, из прихожей доносится шарканье. В кухню, придерживаясь за косяк, заглядывает пожилая пухленькая и приземистая тетя.

— День добрый, — пытаюсь проговорить я с набитым ртом.

— Ты где его взяла? — вместо приветствия спрашивает тетя. — Он кисть-то хоть в руках держал?

Мне становится еще неуютней от такого вопроса в лоб.

— Держал он, держал, — отвечаю я сам, продолжая запускать ложку в густое варево. Терять мне, кажется, нечего, хоть и неприятная ситуация. Ну да ведь не побьют же!

Тетя с большим сомнением осматривает меня и качает головой. Наверное, она вот-вот вспомнит неупотребимое нынче слово «мазурик». И в чем-то она будет права.

— А что возьмешь за работу-то? — спрашивает она жестко.

Возможно, ей уже жаль съеденного мною борща. А я еще до второго не добрался.

— Это надобно посмотреть, решить, что делать, — говорю я, с видом жуткого профессионала разглядывая потолок.

Вполне приличный потолок. Облака сквозь него не наблюдаются. И вообще, видели бы они, какой потолок у нас в общежитии.

— Ну смотри, смотри, — ворчливо то ли разрешает, то ли предупреждает тетя и, с трудом передвигаясь, удаляется.

— Вы не обращайте внимания на маму, — говорит девушка. — Она очень больна… Кофе будете?

— Конечно, — говорю я. — После второго всегда хорошо запить.

Во нахал, а?

— И кстати, как вас величать прикажете?

— Галиной, — говорит она, поворачиваясь от плиты.

И что-то очень похожее на Димкины цвета вижу я в ее глазах: серое, блеклое.

«А ведь худо, брат, — думаю я. — Серьезно. Надо как-то выкручиваться».

И пока мы осматриваем квартиру, спасительная мысль приходит ко мне. Правда, от такого спасения чувствую я себя свинья свиньей.

— Нет, — говорю я, когда мы возвращаемся в кухню. — Сто баксов, при всем моем уважении к вам, — слишком мало. Прошу прощения…

— А сколько же? — сразу пугается она.

— А сами судите. Мебель двигать надо? А двигать ее некуда. Это ж возни на три дня. Побелить потолки, поклеить обои. В прихожей и в кухне вы же сами предлагаете постелить линолеум. Нет, воля ваша, а только меньше чем за триста, я не согласен. Впрочем, это, разумеется, без харчей…

— Триста, — говорит она ошеломленно. — Да у нас никогда и не было таких денег. Я в библиотеке работаю. У мамы пенсия… Триста…

Ожидаемый эффект достигнут. Но теперь я готов провалиться сквозь пол. Благо он еще не покрыт линолеумом.

— Триста, — вновь повторяет она.

На глазах у нее чуть не слезы. Впрочем, и до них уже не далеко.

— Знаете что, Галя, — говорю я с отчаянной решимостью, — я бы вам бесплатно сделал. Ей-богу! Но все дело в том, что…

— Триста…

Ее заклинило. И кажется — надолго.

— Но ведь это же, простите, грабеж… Меня предупреждали, но… Как же это?

Последние слова она произносит чуть слышно. И вдруг долгожданная слеза срывается-таки у нее с ресниц. Ну да. Самая настоящая слеза. А мне-то казалось, что нынешние девушки на это дело крепче.

— Да не в деньгах дело, — пытаюсь я ей втолковать. — Вы только внимательно выслушайте! Ну не мастер я! Ну виноват! Не за того себя выдал. Обычный студент. И забор красил, чтобы подработать. Понимаете? И ремонтов никогда не делал. Но Бог даст…

До нее, наконец, доходят слова мои. И она начинает взирать на меня со все возрастающим недоумением.

— Но… Тогда зачем же вы? — бормочет она. — Мы с мамой так давно хотели… У нее пенсия маленькая…

— Ну грешен, виноват, казните… Только не надо плакать…

Как же ее успокоить?

— Но объясните, — требует она. — Я не понимаю.

— О черт! — восклицаю я. — Да все очень просто. Я хотел познакомиться с вами. Вы мне понравились. Понимаете? Еще там, на улице. У забора. Пропади он пропадом. Сразу понравились. Честное слово. Я же не думал…

Ох, подсказывает мне внутренний голос, не то я говорю.

— Вы не думали… — слезы мгновенно высыхают. — Вы не думали… Познакомиться… Зачем? Ну зачем? И разве… С вами можно?.. Что вам здесь нужно? Что вам нужно от меня?

О, как она смотрит!

— Честное слово, Галя, — говорю я, — я научусь ремонтировать. И приду к вам… Слышите?

— Господи, какая ерунда, — говорит она спокойно. — Что это со мной? Слезы… Из-за какого-то… Вы еще здесь?

Гроза миновала. Остались лужи, грязь да хмурое небо. Я поднимаюсь с табурета.

— Ну-ка, постойте, — говорит она медленно, что-то обдумывая. — Мне вдруг пришло в голову… Странно. А если бы я так же с вами?

— Как? — не понимаю я.

— Ну, допустим, мы бы познакомились… Узнали бы друг друга ближе… Вы ведь этого хотели?

Я молчу. Для меня все предельно ясно. На сегодня все потеряно.

— И представьте, — продолжает она с лихорадочным блеском в глазах, глядя в пространство. — Представьте. Вот я бы влюбила вас в себя… Плохо говорю… Но вы ведь можете представить? У вас ведь богатое воображение.

— Нет, — честно признаюсь я. — Не могу представить. Просто не решаюсь. Это слишком хорошо, чтобы я мог… Да и потом к чему это…

— А вот к чему. Ах, с каким наслаждением я расхохоталась бы вам в лицо, а потом бы выгнала, выгнала! Взашей вытолкала!

Жестокость на лице ее и что-то ведьмовское. Ну, да не мне судить.

— Нежели я все это заслужил? — спрашиваю, пытаясь еще и улыбнуться.

— Нет, не заслужили, — говорит она. — Это для вас действительно слишком хорошо. Не заслужили. И поэтому я просто прошу вас уйти.

С порога я еще успеваю расслышать ее голос:

— И не вздумайте звонить!

Ну уж нет, думаю я, спускаясь по лестнице. Позвонить-то я, положим, позвоню. Попозже, конечно, не сегодня и не завтра. В конце концов успокоится же она когда-нибудь? И мне удастся ее кое в чем разубедить на мой счет. Ведь есть же магия слов? Еще какая. На себе только что испытал. Вот и Димка так же считает.

На улице темно. И даже Димкины глаза не отразили бы ничего, кроме темноты.

«Мам, а зачем красят?» — «Чтобы было красиво, детка».