Даже посвященным в детали тяжело удерживать в памяти всю сумму событий, поступков, рефлексий, произошедших с ними и их знакомыми с конца 80-х. Кадры всплывают либо в случайных беседах, перетекающих в байки, либо осмысливаются к поводу. Первое вылетает – только лови, и исчезает после застолья. Второе – медленнее, труднее. Сейчас время диктует темп и объем, не предусматривающие архивных знаний. Это происходит даже со сверхизвестными именами, теми, кто буквально засел в коллективном сознании. Милонов.

Роль у него ругательная. Именно он, а у этого есть все исчерпывающие публичные источники, явился нулевым пациентом российского политического, властного и народного противостояния ЛГБТ (в 2023 году движение признано экстремистским и запрещено в РФ). Он также безусловно ввинчивается в трагедию Галины Старовойтовой, а на момент убийства являлся чуть ли не радикальным демократом.

Руслана Линькова и Виталия Милонова можно сравнить с молодыми апостолами Галины Васильевны. Сегодня их взгляды разлетелись в диаметрально противоположные стороны. Линьков еще больше окреп в уверенности единственно верного демократического пути России, для него Милонов должен считаться отступником. А тогда Милонов был идейным, лютым врагом Колчина. Вернее, таких как Колчин.

Милонов юный, радикально-либеральный

Наверняка многие таких, как Милонов и Линьков, считают очкариками, но по натуре они драчуны и часто влипали в кулачные истории. Это не про умение драться. Они, как правило, получали по шее, это про дух. Как ни странно.

– С тех времен вы изменились, – утвердительно сказал я Милонову при встрече.

– Да, с одной стороны – взросление и приобретение опыта, это очевидно. Второе – анализ, поиск. За мной никогда никто не стоял. Я сам. Сам искал экстрему. А в 1996 году меня менты вязали и в 2000 году вязали. За митинги, убеждения.

– Но вас вязали как разных Милоновых, за разные убеждения.

– В 1996-м я топил за профессиональную армию, ругался с нацболами, но всё это привело не к той демократии, которую я себе рисовал. Стриженые бандюги «тамбовские» стали захватывать город. Худшее, что могло быть: Петербург превратился в их логово, – а у меня настолько не было денег, что я на велосипеде ездил до центра с Васильевского острова. Я не был в бизнесе, но мои знакомые прятались от кого-то, их ставили на счетчик, избивали, убивали, а у меня настолько не было денег, что между макаронами и сигаретами я выбирал сигареты. Вот к чему приводит демократия.

Хотя я же сначала пошел в институт, который меня должен был вывести в Союзпушнину – в доходное место, а потом это оказалось совсем бесполезно. Я ведь тоже с улицы начинал. Был гидом-переводчиком, и меня Невский засасывал в такие компании и истории, что легко мог превратить в очередное надгробие Бандитского Петербурга.

Очень увлекающимся человеком был. Шел как-то после экзаменов в Текстильном институте, а у стенки Бондарик – это апологет правой мысли – стоит и про евреев вещает. И я стал драться, физически я не силен, но за меня заступился мужик из радикально демократического круга. Так за несколько дней до ГКЧП я вступил к ним.

Во время путча я был категоричен: ни в коем случае красные не должны пройти. На переулке Антоненко, рядом с ЗакСом, строил баррикады.

А надлом случился, когда я работал с демократами и мне дали печатать листовки на хорошем компьютере. И я там ночевал и печатал листовки сначала для демократов первой волны, а потом уже второй. Они тоже на касты делились. Я там ночевал, и мне приносили краковскую колбасу. Теперь, когда я читаю Булгакова, прекрасно понимаю пса, которому профессор дал краковскую колбасу. Пахнущую. Ох, как я его понимаю! А мне заплатили за кампанию сто долларов, которые у меня потом вытащили из кармана.

И я видел, как демократы друг друга кидали. Помню одного таксиста, а потом лидера демократии. И они мерзко всегда обсуждали под водку, какие уроды русские и что русским нужен демократический диктат. А на митингах говорили совершенно другое. Совершенно.

Потом меня выгнали из офиса демократического лагеря на Измайловском проспекте, 8, где сидели мои друзья по союзу христианских демократов, и мне довелось встретиться с Галиной Васильевной. Так что мне повезло даже. Мы же демократические, тусовка, а идею подал Боря Пантелеев – с Васильевского. Он из уголовников, у него четыре квартирные кражи, а потом уже политические статьи, и он посоветовал идти на Большую Морскую к Галине Васильевне. Она нас сразу приняла, непонятно кого. Я бы так не сделал.

Старовойтова оказалась совсем не такой. И она мне начала ставить мозги на место. Я за православие стал топить, и она тоже, мы поехали в Печорский монастырь, где она жертву большую сделала и ее поставили на вечное поминовение.

Большинство либерально настроенных людей – агностики либо атеисты. Тем удивительнее обращение Старовойтовой к Богу. Это не про то, как оранжевое превращается в квадратное. Вспоминается отказ Сергея Есенина вступить в Коммунистическую партию: «Чувствую себя гораздо левее». Получается, Галина Васильевна была правее демократии. Ну что, ребята: «Христос Воскресе!»?

– И вы, и Старовойтова – советские люди. Колчин еще более советский. Откуда так во многих и в вас вспыхнула церковь?

– Должна быть дорога. И это не про свечку перед экзаменом. Это вопрос пути по Канту – он пытается доказать, имея свободу, пытается доказать, что он не может свою свободу реализовать, но его не оставляет чувство, что есть что-то другое, что не дает ему просто вот так этой свободой наотмашь бить. И есть что-то, ради чего он готов жертвовать. И вот это доказательство бытия Божьего у человека осознаётся в результате реализации его свободы. Что свобода должна приносить душевное счастье, счастье для души. Ведь материальное радует всё остальное, но не душу. И наступает осознание этого.

Я умышленно не редактировал эти слова Виталия Милонова. Они сказаны медленно, и их надо бы перечитывать. Вообще, в задумчивой спокойной беседе Милонов совсем другой, нежели в открытом новостном доступе. Без маски с ним чрезвычайно интересно.

– Я покрестился за пару месяцев до гибели Галины. Мне не хватало духовного богатства. А Галина пришла в церковь за год до смерти.

– Вы в то время читали Дугина, Душенова?

– Дугин был мне неинтересен на тот момент, хотя я его признаю как философа, с Костей Душеновым пересекался. И тогда то, что Костя писал под именем митрополита, для меня была полная дичь.

– А сейчас вы согласны?

– Тексты были наивны, они не содержат философии, идеологии, черно-белые, как у тех же демократов той волны. Вот смотрите: как-то у Гостиного двора я наткнулся на русскую патриотку по фамилии Пильдес. Она мне кричала, что меня – жида – надо повесить, и мне стало неловко перед моим дедушкой, немцем Фердинандом Карловичем. И я ей надел на голову ее газету. Четкой точки перехода из одного моего состояния в другое – нет. Трансформация есть.

Сейчас взгляды Милонова и Колчина чуть ли не тождественны.