– Я не понимаю, – снова мама, снова папа, снова утро, снова чай, снова сметана, снова мед. – Смотри, – показала она ведро с молоком.

– Что?

– У них на два литра больше выходит, – закрыла она марлей ведро и задвинула его под стол.

– В смысле? – глотнул, причмокнув, горячего чаю отец и выдохнул свое фирменное «а-а-а».

– В прямом.

– Как так?

– Сама не понимаю.

– Трава стала сочнее… – заключил отец.

– Да, наверное, сочнее после дождей.

– Вчера как шарахнуло, а потом так ливануло, я думал, что не доеду, – закусил он чай медом.

– Да, я еле белье успела собрать.

– А мы говорили, что ей на пенсию пора.

– Но она же не такая старая еще, – налила себе в блюдце горячий чай мама, поставила на четыре пальца, подула как следует и сделала глоток, обязательно причмокнув.

– Не стареют душой ветераны.

– Чего? – макнула она в чай кусочек рафинада и закусила им.

– Песня такая была.

– Да. Старая-старая, а сколько молока стала давать, – смотрела мама на чашку с молоком.

– Никто не хочет умирать.

– Может, оставим пока?

– Посмотрим. А что мы потом с ней будем делать?

– Посмотрим.

– Что посмотрим?

– Что, что? Телевизор, наверное. Я говорю, дети так привязались к Марте. Я даже не знаю, как они это переживут.

– Ярый… Весной поглядим, – выступила испарина на задумчивом лице отца и капля пота уже планировала себе тропинку по морщине прямо через переносицу. В этом рельефе прослеживалась строгость. С таким характером не всем планам суждено было сбыться. Отец вытер пот со лба.