Официант, подав кофе и сигары, удалился, и Билл, перегнувшись через стол, заговорил доверительным шепотом.

– Джадди, старик, – сказал он, – я должен тебе кое-что сообщить.

За время еды он не единожды собирался с духом, чтобы начать, но всякий раз оркестр (имевший дурную привычку неожиданно вступать с «Богемой» или еще более громкой классикой) разражался очередным пароксизмом. Билл, который испытывал острую потребность излить душу, бесился. Со встречи на вокзале Ватерлоо прошла неделя. Всю эту неделю он носил в сердце тайну, и она с каждым днем все сильнее рвалась наружу.

Пришло время поделиться ею хоть с кем-нибудь, а во всем большом городе на роль слушателя годился один Джадсон. Друг с удовольствием затянулся.

– Валяй, – добродушно произнес он.

Во-первых, у него самого была припасена приятная тайна, во-вторых, он был сегодня расположен ко всему миру, а к Биллу – особенно. За последнюю неделю между ними восстановилось прежнее уважение. Сникший было друг внезапно ожил, словно политый цветок. Он насвистывал, расхаживая по квартире, а сегодня превзошел самого себя, пригласив Джадсона пообедать в «Регенте», а после закатиться на ревю в «Альгамбру». Джадсон всецело одобрял перемену.

Билл опасливо огляделся. Официант исчез. Ближайшие посетители сидели достаточно далеко. Оркестр вышел из очередного приступа и теперь медленно оправлялся, неспособный временно производить шум. Билл решил, что можно продолжать.

– Ты не заметил, что в последние дни я несколько изменился? – спросил он.

– Еще как! – от души поддержал Джадсон. – Прямо солнечный луч.

– Так я скажу тебе отчего. Джадди, старина, я понял, что такое любовь.

– Как, опять?! – воскликнул Джадсон.

Билл нахмурился. Он ждал большего такта.

– Если ты про Алису, – сухо сказал он, – то это было наваждение.

– Ясно.

– Теперь все по-настоящему.

– А!

– Что значит «а!»? – обиженно переспросил Билл.

– Ничего. Просто «а!». Можно же, – сказал свободолюбивый Джадсон, – воскликнуть «а!».

– Это прозвучало так, словно ты сомневаешься в моих словах.

– Да ничуть. Я просто подумал…

– Что?

– Ну, не слишком ли скоро? То есть неделю назад ты сходишь с ума по Алисе, а через семь дней забываешь ее и влюбляешься в другую. Нет, я тебя не виню, – милостиво заключил Джадсон. – Я вообще за быстроту.

Билл уронил пепел в кофейную чашку. Он жалел, что вынужден изливать ему душу. Бесчувственный чурбан – вот Джадсон Кокер в двух словах. Потрепаться о пустяках – пожалуйста, но никакого сердца.

– Я не знаю, что ты считаешь быстротой, – сказал Билл.

– Может, тебе показалось, что это было не так и скоро, – сказал примирительно Джадсон.

– Я знаю Флик много лет.

– А, Флик! – с жаром подхватил Джадсон. – Таких девушек поискать. Если бы ты полюбил Флик…

– Я полюбил.

– Давай-ка разберемся, – сказал Джадсон и отхлебнул кофе, чтобы прояснить мысли. Вечер проходил в сугубо безалкогольном духе, тем не менее в голове у него слегка мутилось. – Неделю назад ты был без ума от Алисы. Потом ты влюбился в другую девушку и рассказал мне о ней. Теперь ты говоришь, что любишь Флик. Не понимаю. По-моему, это верная дорога к двоеженству. Я сам, – великодушно добавил Джадсон, – ничего против двоеженства не имею. Наверное, очень приятно, когда у тебя два дома.

Билл внутренне застонал. Лучше изливать душу диктофону, чем тратить слова на это бессмысленное существо.

– Нет, какой болван! – в сердцах произнес он. – Неужели до тебя не дошло, что я с самого начала толкую о Флик?

– То есть девушка, в которую ты влюбился, – Флик? – изумленно произнес Джадсон. – Не вторая, в смысле не третья?

– Нет никакой третьей девушки, – сквозь зубы процедил Билл.

– Ты сказал, что есть.

– Ничего я не говорил. Я внезапно понял, что всегда любил только Флик.

– А! Теперь ясно. Ты всегда любил только Флик? Жаль, ты не понял раньше, когда она не уехала в Америку.

– Если б она не уехала в Америку, я бы этого не понял.

– Что же ты будешь делать? Пошлешь телеграмму?

– Она вернулась.

– Неужели?

– Да. В субботу я встречал дядю и увидел ее. – Голос Билла дрогнул. – Джадди, я сказал, что люблю ее, и она ответила, что любит меня.

– Обалдеть.

– Что она во мне нашла? Ума не приложу.

– Я тоже, – согласился Джадсон.

– Но тут есть одна загвоздка. Понимаешь, она вернулась, чтобы выйти за Пайка.

Джадсон содрогнулся.

– За того, который написал, что Тодди ван Риттер основал Шелковый Клуб? Слушай, Билл, ты должен вмешаться. Это же ни в какие ворота. Я ничего не имею против Тодди. Тодди, доложу тебе, повел себя крайне благородно – сегодня я получил от него письмо, – но вот Пайк… Ты должен любой ценой ее остановить, чтоб она за него не вышла.

– Она и не выйдет, – твердо сказал Билл. – Ты пойми, она осталась на мели, струсила и послала своим телеграмму, что хочет домой. Они все устроили, но теперь считают, что она выйдет за Пайка…

– За эту скотину! – возмутился Джадсон. – За последнего подонка! Это невозможно.

– Этого и не будет, – нетерпеливо произнес Билл. – Но пойми, она не может снова сбежать из дома, пока не уверена, что я смогу о ней позаботиться. А загвоздка в том, что я не могу о ней позаботиться, пока не докажу дяде, что способен работать.

– Разоблачишь проходимца Слинсби, и дело в шляпе.

– Откуда я знаю, что он проходимец?

– Проходимец, – с жаром произнес Джадсон. – Я не говорил тебе раньше, но я попросил у него выпить, а он дал мне чашку какао и сказал, что оно питательное.

– Теперь она пишет, что ее торопят со свадьбой, – продолжал Билл. – Я каждый день даю объявление, а сегодня получил письмо, что свадьба через неделю. Получается, что я сам их на это толкаю! – Он застонал. – Пусть только попробуют! Я выкраду Флик, женюсь и устроюсь на любую работу. На любую. Только бы продержаться какое-то время, пока я стану на ноги.

– Мда, – с сомнением произнес Джадсон. – По-моему, это дохлый номер.

– В каком смысле?

– Знаешь, у некоторых слишком мало мозгов, чтоб владеть улицами, но слишком много, чтобы их мести.

– Буду мести, если до этого дойдет! Ты не знаешь, что такое любовь, а то понял бы, что ради нее можно пойти на все.

Беззаботная холостяцкая жизнь настолько устраивала Джадсона, что он не мог как следует посочувствовать.

– Не скажу, чтобы мне самому хотелось жениться, – задумчиво произнес он, – но, похоже, что-то в этом все-таки есть. Приятно, наверное, встать и сказать: «Баста, ребята! Мне больше не наливать! Я – домой. Жена заждалась».

– Вот именно, – согласился Билл, приятно удивленный, что чурбан способен на такие возвышенные чувства.

– И все-таки, – в раздумье продолжал Джадсон, – есть другая сторона. В три утра ты проскальзываешь в дом, на цыпочках поднимаешься по лестнице, вставляешь ключ в замочную скважину, которую накануне заботливо смазал маслом, – и обнаруживаешь, что жена закрылась на цепочку. Нужно посмотреть со всех точек зрения.

Билл подозвал официанта, который снова возник и многозначительно мялся рядом. От возмущения он просто не мог говорить. Еще раз пожалев, что вынужден поверять свои тайны бесчувственному животному, он молча расплатился и вышел.

– Вот что я подумал, – сказал Джадсон, устремляясь за ним к дверям. – Возьми-ка специальное разрешение. Вдруг надо будет расписываться сей момент. Без разрешения нельзя.

– Я взял, – холодно произнес Билл. После этого он молчал, пока они не заняли места в «Альгамбре», да и здесь открыл рот лишь однажды: чтобы сказать «Заткнись!» спутнику, которого программка привела в неимоверный восторг.

– Да это же она, – с жаром возразил Джадсон, тыча ему в лицо программку и указывая на имя одной из исполнительниц. – Лилия Бум – редкое сочетание. Говорю, это она. Мы познакомились в Нью-Йорке, она танцевала в «Фолли». Скажу точно, как только выйдет кордебалет… Да! Она! Вторая с краю. Провалиться мне! Кто бы подумал, что она здесь!

Он на мгновение смолк, но тут же возбужденно залопотал, как однажды вечером они с Джимми Булем, Фредди Осгудом, мисс Бум и ее приятелем – имя на языке вертится, вроде бисквит, но не бисквит, – закатились в Гринвич-Виллидж отмечать день рождения Джимми, а Фредди так накачался, что полез играть на барабане, хотя трезвый Фредди сам бы первый сказал, что смыслит в барабанах, как…

– Заткнись! – сказал Билл.

– Ладно, – огорчился Джадсон, – это все равно она.

В современном ревю есть некоторая лихорадочность, которая веселит человека беспечного, но раздражает тех, кто снедаем тяжкой заботой. Вскоре Билл, которого не отпускали мысли о Флик и ее письме, пожалел о своей идее. Грохот музыки и бессмысленное мельтешение кордебалета действовали ему на нервы. К концу первого отделения он понял, что сыт по горло. Ему хотелось на воздух.

– Я еду домой, – объявил он.

– Домой? – изумился Джадсон. – Да ты что?

– Хочешь досидеть до конца, оставайся. А мне надо пройтись и подумать.

– Ах, подумать! Тогда ясно. До скорого.

Билл вышел из «Альгамбры» и, перейдя Лестер-сквер, бессмысленно побрел в сторону Пиккадилли. После жаркого и шумного театра прохладный ночной воздух действовал успокаивающе. В загадочной небесной сини проступили звезды, они подмигивали Биллу, словно сочувствовали ему и жалели, что не могут помочь. В такую ночь положено стоять под окном у любимой и…

Билл остановился так резко, что его чуть не сбило такси. Как же он не додумался раньше! Ясно, что в такую ночь для него есть лишь одно место в мире. Он замахал таксисту, который, высказав, что думает по его поводу, собрался уже ехать дальше.

– В Уимблдон, – сказал Билл.