Предъявление обвинения было недолгим, но пугающе реальным. Фрэнсис Дойл отвез Роджера в здание суда округа Колдер в Фэрхейвене. Он посоветовал не признавать себя виновным в хранении и распространении контролируемого вещества.

– Признайте, что держали жаб, но возражайте против попыток обвинить вас в осознанном распространении вещества. Вы дали его подруге, а не продавали. Вам почти нечего предъявить. Мы пойдем на сделку. Ваша репутация безупречна, ваш характер – образцовый, вы ценный и уважаемый член общества. У вас есть свидетели, готовые подтвердить вашу репутацию. Я сам знаю вас много лет. Все в Поселении будут на вашей стороне.

– Почему вы так решили?

– Потому что они мне сказали. Изабель Дорр, Монте Гловер, Честер Коффи, Нэнси Килер, Джефф Блок, Конрады. Они все пообещали, что выскажутся в вашу пользу.

Роджер расплакался.

– Ничего страшного не случилось, Роджер. Вам просто назначат штраф и, возможно, общественные работы.

На коротком судебном заседании детектив Брангвен представил имеющиеся доказательства: лабораторный отчет, показывавший наличие буфотенина в содержимом голубой баночки, и тот факт, что Роджер держал в доме жаб. Дойл отвез его домой и хотел остаться, но Роджер убедил его, что с ним все будет в порядке.

– Звоните мне в любое время, Роджер, днем или ночью. Все уладится.

Адвокат пожал ему руку и ушел.

Роджер спустился в подвал. Полиция была в доме весь день. Всю его коллекцию собранных, высушенных и подготовленных материалов, большую часть его инструментов, посуды, баночек собрали и унесли. Часть из этого ему вернут обратно, пообещал Фрэнсис.

Забрали его жаб. Он несколько лет ловил их, создавал для них идеальные условия, ухаживал в соответствии с их потребностями, использовал их секреции экономно, с благодарностью. Знал их особенности – а они у них были! – каждую из них воспринимал как личность. «Что теперь с ними будет?» – спрашивал он, но никто не ответил. Он был уверен, что их уничтожат – или убьют и сохранят как улику.

Он мог бы заново собрать растения, пусть сейчас и был ноябрь. Он мог бы заказать часть из них в интернете. Он мог бы начать все сначала и даже поймать новых жаб. Но зачем?

Не было никаких сомнений – узнав, что он положил в свой электуарий, люди его возненавидят. В их сознании он навсегда будет связан со смертью Шейна и другого мальчика, Байрона Пью. Его будут ненавидеть. О нем будут шептаться. Люди – родители и дети – начнут от него шарахаться. Он станет пугалом.

Он выключил свет и поднялся наверх.

В доме стало темно, и свет он больше не включал. Теперь темнело рано. Сидя в большой комнате, он смотрел, как над морем сгущаются сумерки, очертания становятся все размытее и наконец сливаются в бесконечный брусок сланца под оловянным потолком облаков.

Его охватила тоска, ощущаемая почти физически. Он и раньше чувствовал, как его словно грызет изнутри маленький червячок, но тогда он мог переключиться на что-нибудь другое: заняться работой, погрузиться в свои занятия, пообщаться с кем-нибудь из актеров Поселения. Все это была социальная активность.

Он слышал об этом от матерей – с которыми он общался чаще, чем с отцами, – когда сталкивался с ними в супермаркете или кофейне, и они рассказывали ему, что Элис, или Джек, или Бритни, или Эверетт успешно учится в университете Мейна, или Бостонском университете, или – при наличии особых способностей – в колледже Колби, Бейтс или Боудин.

«Да! Укатила наша Элис! Вылетела из курятника! Ты представляешь? Восемнадцать! Не зря же говорят – как быстро летит время! Дни тянутся долго – бог ты мой! Иногда я не могу дождаться, когда же кончится день и зайдет солнце – но годы… ух-х-х!»

Больше всего страдали матери. Отцы много работали. Роджер обычно видел их, если вообще видел, только на школьных мероприятиях, на концертах, иногда на шахматных турнирах. Некоторые из них даже жили в других штатах. Некоторые вообще не участвовали в жизни своих детей. Матери, конечно, тоже работали: продавали недвижимость, преподавали йогу, вели бизнес, связанный с веб-дизайном, управляли местной пекарней, трудились доулами и лайф-коучами. Но в первую очередь они все же были матерями.

«Так случается со всеми, – закатывала глаза очередная Сара или Гретхен, ощущая избитость этого клише, – твои дети тебя бросают и – опа! – все кончено! Конечно, я и сама этого хотела, – натянуто смеялась она, – проект закончен и запущен! Но… теперь мое гнездо опустело, и я не могу в это поверить. У нее своя жизнь, и это здорово. – Сара или Гретхен касалась руки Роджера, и в ее смех неожиданно врывались истерические нотки. – Но теперь мне нужно понять – а где, собственно, моя? Типа – ха-ха – а я-то теперь кто?»

Роджер отвечал:

«Ну, теперь ты можешь отправиться в Париж, Сара, – вспоминая, как они обсуждали ее мечту провести там несколько месяцев, – можешь пройти кулинарные курсы, курсы сомелье, отправиться в круиз на барже по каналу. Можешь поехать в Испанию, Гретхен, пройти паломнический путь до Сантьяго-де-Компостела, о котором ты столько говорила».

«Верно! Теперь я могу все это сделать – может, и сделаю. Но ты был избавлен от всего этого, Роджер, – ты не знаешь, что пропустил».

Но он знал, и когда-то он был рад. Годами Роджер чувствовал самодовольное удовлетворение оттого, что его жизнь не измеряется развитием детей. Тяжелой работой, которую он наблюдал со стороны. Неустанными и по большей части неблагодарными усилиями. Маленькими победами, успехами в спорте, шахматными турнирами, свиданиями, выпускными, средними баллами, постепенной, а затем все более напряженной подготовкой к колледжу. Растущей тревогой, подавлявшей и родителей, и детей. Разочарованиями, серьезными, часто сокрушительными. Диагнозами, терапиями, риталином и золофтом, травкой и автокатастрофами, чем-то еще ужаснее. Думая обо всем этом, Роджер вздрагивал от облегчения.

Его дети приходили на его уроки год или два, а потом двигались дальше – время толкало их вперед, как перистальтика. Те, кто ходил к нему на шахматный кружок, оставались с ним дольше и становились ближе, как это бывает у преподавателей по музыке. С некоторыми у него складывалась дружба, совершенно не похожая на отношения учителя и ученика. Настоящая связь. Она длилась неделю за неделей, семестр за семестром, годами. Связь, выходившая далеко за пределы шахматных стратегий, азарта турниров. К кому-то из них – к Шейну, например, – он чувствовал то, что, наверное, чувствовал бы к сыновьям или дочерям. Его волновали события их жизни. Он говорил о них с их матерями. Он болел за них, возил их на турниры, кормил их, поддерживал их, разговаривал с ними, наблюдал, как они взрослеют.

Роджер знал, что ему выпала прекрасная возможность: видеть – испытывать – переживать – расцвет, видеть, как маленький ребенок становится личностью, воплощает свои и его надежды. Чувствовать, что силы вложены не напрасно – они вложены в связь, такую прекрасную связь между двумя людьми.

Да, это была любовь. Но она уходила.

Повзрослев, они больше не звонили ему. Они двигались дальше. Бросали его. Так легко.

Гнездо Роджера тоже опустело.

А потом убили Шейна. Роджер был, конечно, поражен. Выпотрошен до глубины души. Возможно, оттого, что в семье к Шейну относились равнодушно, Роджер особенно сочувствовал этому мальчику. Но дело было не только в семье. Красивый, милый, очаровательный юноша, такой полный жизни.

Да, Роджер любил его. И ему не с кем было разделить свое горе.

Постепенно, по мере того как шок утихал – нет, не утихал, но понемногу Роджер учился смиряться с этим фактом – его охватывало горе. Как можно пережить гибель такого юноши, как Шейн?

Он старался находить себе занятие. Сосредоточиться на своих бальзамах и панацеях.

Теперь обо всем этом расскажут. В «Вестнике Гранитной гавани», по радио, в новостях. Никакого больше Поселения, никакого аптекаря Боулза. Он уже видел, как на него будут смотреть все ребята, которых он знал годами, их матери, вообще все: как на психа, добавлявшего в свои лекарства жабий яд. Они увидят – они поверят, – что он всегда был таким. Ненормальным. Извращенцем.

Он уже слышал, как они шипят ему вслед: «Роджер… фу-у-у…»