Ленин проснулся в своём мавзолее ровно в шесть часов семнадцать минут утра. Именно проснулся – не воскрес и не восстал из мёртвых, не вышел из комы или анабиоза. Всё это время Владимир Ильич спал, но сон его не был похож на сон обычного человека, а был скорее подобен сну древнего исполина или былинного богатыря: однажды много лет назад он лёг, сомкнул веки и затих, вобрав всю свою мощь, некогда сокрушавшую государства и континенты, в себя. Уснул, одним словом. Чтобы проснуться тогда, когда того вновь потребуют обстоятельства.

Проснувшись, тихонько пошевелил сначала пальцами ног, затем пальцами рук и, лишь убедившись в их абсолютной подвижности, уже всеми конечностями поочерёдно. Онемевшее за время долгого сна тело потихоньку обретало чувствительность. Ленин ощущал, как по полостям его организма, по пробуждающимся сосудам расползалась живительная влага, несущая энергию, – не кровь, что-то другое. Вместе с этим внутренним движением жидкости в тело возвращалось забытое состояние – не жизни, скорее бодрствования.

Проснувшийся Вождь прекрасно знал, что жизнь условна – она сама по себе сон, временный морок, наваждение, поэтому сознавал, что то, что с ним сейчас происходит – есть не что иное, как Пробуждение. Сон окончился, пришло время вставать.

Он осторожно протянул руку и дотронулся до стекла, из которого были сделаны стены его колыбели. Пальцы ощутили прикосновение, но не почувствовали ни тепла, ни холода. Очевидно, это были последствия долгого сна, за время которого тело претерпело некоторые изменения. Впрочем, Ленина это не сильно расстроило.

Он легонько надавил на прозрачную поверхность, и его осыпало дождём из битого стекла. Осторожными движениями Ленин смахнул осколки со своего костюма. Он не боялся порезаться – нет, он догадывался, что острые стекляшки не причинят ему особого вреда, скорее это было продиктовано природной аккуратностью и заботой о костюме. Другой одежды у Ленина не было, а встреч сегодня, судя по всему, предстояло немало.

Затем, практически не прилагая мышечных усилий, он выбрался из-под навеса и сел на край своего лежбища. Ощутил, как подвижны суставы, как крепки кости. Надо полагать, пока он спал, за телом ухаживали. Почти с подростковым проворством Ильич легко скользнул с края и спрыгнул на пол.

Покинув служивший ему постелью саркофаг, Ленин осмотрелся. Он находился в квадратном помещении со ступенчатым сводом, освещаемым несколькими тусклыми светильниками. Странно, именно это помещение и снилось ему всё последнее время. Но во сне он не мог покинуть его пределов, тогда как сейчас, наяву, Вождь чувствовал, что сделает это с лёгкостью.

Обогнув саркофаг, он принялся подниматься по выложенной полированными каменными плитами лестнице, пока не упёрся в массивную дверь. Дверь была заперта, но Ленин знал, что это не проблема. Для него преград не существовало. Во всяком случае, не в том смысле, в каком их понимали остальные люди.

Он дотронулся до двери, и та отворилась, повинуясь импульсу прикоснувшихся к ней ладоней. Неторопливой походкой Ленин вышел на Красную площадь.

Москва только просыпалась, по площади ездили поливальные машины. Пока ещё редкие прохожие плыли в утреннем тумане по своим делам. Никто не заметил появления Ленина. Да и заметили бы – вряд ли придали бы значение: ещё один актёр спозаранку вышел на работу, ловить зазевавшихся туристов для снимка с вождём пролетариата.

Ленин огляделся по сторонам. Очертания Красной площади были узнаваемы, хотя и несколько изменились за то время, что он спал. Вместе с тем Ленин понял, что не сильно тому удивлён. Ведь спал он, насколько можно судить, очень долго, а значит, перемены могли произойти самые кардинальные. Видимо, он не ошибся, решив, что дел сегодня предстоит много.

И Ленин пошёл по Москве.

Возле Исторического музея ему повстречалась группа ранних не то туристов, не то бродяг, оставшихся без вписки, которые изъявили желание сфотографироваться с предводителем всех бедных и угнетённых. Ленин им не отказал, попозировал, отметив про себя, что фотографический аппарат за время его пребывания в царстве Морфея существенно уменьшился в размерах. Кроме того, теперь для получения снимка не требовалось никаких дополнительных действий – он сразу же высвечивался на экране устройства. Чудеса, да и только, но удивляться Ленину было некогда.

Разговорились. Ленин расспросил своих новых знакомых о делах в стране. Те пустились в пространные рассказы, из которых Ильич понял, что дела оставляют желать лучшего. Вместе с тем он отметил про себя, что уже откуда-то это знает. Более того, ему даже было известно, что необходимо сделать, чтобы дела в государстве начали налаживаться. Тем не менее, Ленин дослушал до конца, а потом позволил собеседникам сделать ещё один снимок на память.

Поведанное встреченными людьми, конечно, огорчило Ильича, но нельзя сказать, чтобы сильно. Все-таки он понимал, что пробуждение его не было спонтанным, а имело некий больший смысл, чем просто окончание сна. Он был призван. Чтобы решить если не все проблемы матушки России, то, как ему казалось, многие.

Ленин пошёл дальше по просыпающимся московским улицам. Конечно, столица сильно изменилась за время его продолжительного сна, но почему-то эти перемены не тронули Ильича. Современные автомобили, которые и формами, и ходовыми характеристиками заметно превосходили своих предков из начала двадцатого века, оставили его равнодушным. Как и высящиеся вдалеке над рекой небоскрёбы Москва-сити. Как и сотни лакшери-магазинов с яркими зазывающими витринами, сулящими роскошь и статус. Всё это, подобно разноцветным новогодним фонарикам, блестело поддельной сиюминутной красотой, но внутри скрывалась тотальная бездушная пустота – Ленин знал.

А вот что откликнулось в нём горячей волной праведного гнева – так это жуткая гнетущая несправедливость, подпитываемая абсолютным равнодушием, которой словно ядом был напитан московский воздух. Роскошь бутиков и брендовых магазинов соседствовала с откровенной нищетой и безнадёгой. Люксовые спорткары и тонированные лимузины мчали в утренней дымке мимо железнодорожных вокзалов, обдавая клубами выхлопных газов ютящихся на газонах бомжей. Оборванные попрошайки на фоне сверкающих золотом церковных куполов ползли в подземные переходы, чтобы начать там свой горестный труд. Полицейские с хищными бегающими глазами беззастенчиво вымогали деньги у зазевавшихся приезжих. Равнодушные толпы, которых по мере наступления утра всё прибывало, бесстрастно текли мимо. Всем было плевать на творящееся вокруг зло.

Мир никогда не был добр и справедлив – Ильич это знал – но за время его долгого сна он стал, пожалуй, ещё жёстче и несправедливее. Дело революции, которое Ленин не успел закончить в связи со своим внезапным отходом ко сну, судя по всему, после этого забуксовало и сошло на нет. Пришли другие, более расчётливые и жестокие, и воспользовались плодами революции в своих целях. Поэтому спустя годы (а Ленин уже успел выяснить, что со времён Октября прошло более ста лет) в России воцарились те самые порядки, борьбе с которыми Ленин когда-то посвятил свою жизнь. Ну что ж, это определённо было его личным поражением. Поражением, с которым он не желал мириться. Судя по всему, именно это нежелание и стало толчком к пробуждению сегодня ранним утром.

У площади трёх вокзалов Ленин познакомился с дворником. Золотозубый таджик среднего возраста охотно поведал ему о перипетиях своей судьбы, приведшей его из солнечного Нурека в холодную и равнодушную Москву. Как когда-то русские крестьяне, в голодную годину тянувшиеся из своих глухих деревень в губернскую столицу в поисках куска хлеба и угла в работном доме, так теперь и эти улыбчивые дети Востока ехали сюда в поисках лучшей жизни. В этом плане ничего не изменилось за сотню лет. Совсем ничего.

Поговорив с таджиком, Ленин двинулся дальше. Прощаясь, дворник тронул Ильича за рукав пиджака:

– Слюшай, – спросил он, коверкая слова, – а ты ведь тот самый, да?

Дворник был первым, кто признал в Ленине не двойника, а оригинал.

– Именно, – ответил Ленин, – вы не ошиблись, батенька.

На этом он расстался с дворником.

Глядя на то, что стало с Москвой за последние сто лет, Ленин понимал, что перенос столицы из Петербурга, возможно, был одной из самых больших его ошибок. Былая Москва с её каменным Кремлём, старыми церквями и купеческими домами хорошо годилась на роль столицы древней, хранящей дух канувших в Лету царств, тогда как Москва современная производила впечатление холодного каменного зверя, бесстрастно пережёвывающего человеческую пищу, которую словно по конвейерной ленте несло с огромных территорий Замкадья в её равнодушную и всеядную пасть. Когда-то Кутузов сдал город французам, чтобы спасти остальную Россию… Кто знает, может, и прав был одноглазый полководец…

В вагоне метрополитена, куда любознательный Ильич спустился, чтобы посмотреть, как был в итоге реализован масштабный проект начала прошлого века, тревоживший в том числе и его ум, к Ленину пристал интеллигентного вида мужчина в тёмно-сером костюме, похожем на тот, в который был облачён и сам Ильич.

Глядя уничижительным взглядом Ленину в глаза, он с тихой ненавистью заявил:

– Палачом обрядился, сволочь. Ни стыда, ни совести! Из-за таких, как ты, Россия и погибла! Всех вас краснопузых надо к стенке поставить!

Ленин к данному высказыванию отнёсся спокойно и рассудительно.

– Погодите, голубчик, – только возразил он приставучему интеллигенту, – во-первых, никем я не обряжался, а вышел в люди как есть после долгого сна, произошедшего, между прочим, не по моей воле… Во-вторых, к гибели России я причастен едва ли более, чем вы. Ибо я спал, а вот вы, надо полагать, бодрствовали… И, в-третьих, вы меня палачом назвали, а сами при этом предлагаете своих противников к стенке ставить… Как же так?

Интеллигентный мужчина ему не ответил. Ленин видел, как побледнело лицо оппонента и тот попятился от него, словно от привидения, а на ближайшей станции поспешно покинул вагон. Ленин только пожал плечами.

Но с этого момента люди стали всё чаще узнавать Вождя, показывая пальцем за спиной и перешёптываясь. Большинство, конечно, смотрело на него со страхом, не понимая, не желая понять того, как этот маленький деятельный человек, долгие годы считавшийся живым только в песнях и пионерских речовках, вдруг оказался посреди Москвы в начале двадцатых годов двадцать первого века. Но помимо страха было и любопытство. И даже, наверное, какая-то надежда в их глазах…

Ленин же тем временем направился на квартиру к председателю коммунистической партии Геннадию Андреевичу Зюганову. Он знал, что застанет того дома, хоть Геннадий Андреевич и предпочитал проводить время в своей загородной резиденции. А также знал, что вряд ли кто-то сможет этому помешать…

Так и вышло – Ленин явился в тот самый момент, когда Геннадий Андреевич пил чай в просторной и светлой столовой, читая газету «Правда». Прислуживала ему молодая девушка – домработница, очевидно. Сам Геннадий Андреевич был облачён в белый махровый халат и пушистые тапочки с вышитыми на носах красными звёздами. Откинувшись в изысканном антикварном кресле, он близоруко вглядывался в газету.

Внезапное появление Ленина в столовой повергло его в шок. Геннадий Андреевич выронил из рук газету и чашку с чаем, пролив её содержимое на свой белоснежный халат, затем неловко привстал в кресле, замялся и тут же грохнулся на пол, шаря по сторонам безумными от ужаса глазами.

Выдав ему пару хороших щелбанов, Ленин отправил Геннадия Андреевича на пенсию. Потому что негоже позорить и без того дискредитированную коммунистическую идею. Погрозив напоследок хнычущему от страха отступнику пальцем, Ленин покинул зюгановскую квартиру.

Следующим местом, которое посетил Ленин, была служба доставки. Современные пролетарии предпочитали не стоять за станком, а колесить на самокатах и велосипедах по городу, развозя еду и напитки для страждущих либо делая закладки с наркотиками. На пункте сбора этих новых ударников труда Ильич устроил импровизированный митинг. Разносчики еды были крайне удивлены такому визиту, но дружно поддержали Ленина и тут же организовались в Добровольную Дружину Новой Пролетарской Революции. Подоспевшее к месту митинга курьерское начальство пинками и тумаками было отправлено в известном по надписям на заборах направлении под слаженное улюлюканье и скандирование революционных лозунгов.

Вместе со свежесформированной дружиной Ленин отправился в офис крупнейшей нефтяной компании, находившийся поблизости. Там он с ноги вынес дорогую входную дверь, одним жестом оставил на местах подорвавшуюся было охрану, с подростковым проворством перемахнул через турникеты и на скоростном лифте поднялся на этаж, где располагались кабинеты высшего руководства. В сопровождении курьерской дружины Ильич прошествовал в кабинет самого главного менеджера, который как раз недавно прибыл на рабочее место.

Завидев живого Ленина, топ-менеджер с обрюзгшим лицом и бегающими вороватыми глазками в страхе забился под стол. Ловким движением Ильич вытащил его оттуда за шкирку и усадил на стол – туда, где среди кипы бумаг дымился свежеприготовленный кофе в золочёной кружке.

– Барствовать задумали, батенька? – грозно обратился он к трясущемуся от страха топ-менеджеру. – На народные деньги отгрохали вот это всё, – Ленин обвёл рукой роскошный офис, – и сидите здесь снимаете сливки, пока другие прозябают в нищете?

Топ-менеджер словно проглотил язык. Да и что он мог ответить? По существу, Ленин был прав, топ-менеджер это знал и сам. Просто заведённый порядок вещей позволял ему попивать кофе и курить кубинские сигары в дорогом кабинете, свысока поглядывая на копошащийся внизу социальной лестницы сброд и рассчитывая на свой капитал, который мог дать ему и надёжную охрану, и стабильную уверенность в завтрашнем дне. До этого самого момента…

Проснувшийся Ленин разрушил привычный топ-менеджеру порядок вещей словно карточный домик. Не помогли ни капиталы, ни специально отобранная и обученная охрана, которая так и осталась сидеть внизу, предпочитая наблюдать расправу над хозяином в экран видеомонитора.

Ленин не стал дожидаться ответа на свой вопрос, а просто вышвырнул топ-менеджера в окно. Одним дерьмом меньше, только и подумал он.

Ленин прекрасно знал, что за эти расправы кто-то обязательно назовёт его палачом и убийцей. Он уже столкнулся с этим сегодня в метро. Недовольные найдутся всегда. Причём самыми недовольными окажутся не свергнутые им топ-менеджеры или их потерявшие неправедно нажитое имущество родственники и близкие, а живущие в подаренных советской властью «хрущёвках» и «брежневках» интеллигенты и прочие заблудшие овцы, привыкшие лишь теоретизировать в своих затхлых, пропахших нафталином мирках, а на практике накладывающие в штаны при любой мало-мальски крупной буче.

Пока Ленин ходил по кабинетам нефтяных магнатов, к офису компании стянулся ОМОН. Но стоило Вождю мирового пролетариата выйти на улицу и небрежно махнуть рукой, как экипированных в современную пуленепробиваемую броню молодчиков смело словно весеннюю пыль под лёгким натиском ветра. Некоторые даже поспешили примкнуть к Пролетарской Дружине от греха подальше.

Теперь пришло время навестить Президента.

Ленин знал, что тот сейчас находится в своей резиденции на Валдае. И наверняка ему уже доложили о происходящем в Москве. Ну что ж – тем лучше.

Реквизировав в ближайшем магазине спорттоваров самокат, Ленин в компании последователей поехал по стране. Он катил без устали день и ночь, ночь и день – и везде его встречали как чудо, как спасителя, как супергероя, сошедшего со страниц комиксов или экранов телевизоров. А после того, как он играючи разметал выставленный на подступах к Твери блокпост, народная молва так и окрестила его – SuperLenin.

В дороге Ленин делал много остановок и общался с людьми. Те рассказывали ему о своих бедах и горестях. Хотя всё было ясно и без слов: по пути Ильич и сам видел покосившиеся хибары, разорённые коровники, брошенные школы, мимо которых нынешний Президент часто проносился в своём кортеже, отгородившись от мира тонированными пуленепробиваемыми стёклами.

Чем дольше ехал Ленин, тем всё больше росло число его последователей. Из Москвы он выдвинулся с тысячей соратников, оседлавших подобно ему самокаты и гироскутеры, на Валдай же прибыл с двумя миллионами. Президентская гвардия при виде такой силы в страхе разбежалась по окрестным лесам. В гнетущей тишине, нарушаемой лишь шелестом вековых елей и шуршанием колёс самоката, Ленин въехал в президентскую резиденцию.

Он застал Президента в бункере глубоко под землёй, в кабинете с бронированными стенами, способными выдержать даже ядерный удар. Но не остановить SuperLeninа.

Президент сидел за столом перед шахматной доской. Взгляд его был отстранён, движения вялы и вымучены. Кажется, он уже смирился со своей участью и ждал только того, что скажет ему Ленин.

Ленин прошёл в кабинет один, оставив своих спутников за дверью. Подсел к Президенту за стол. Оглядел шахматную доску, оценив диспозицию. Затем сделал ход.

Президент молчал, буравя взглядом свои фигуры, поднять глаза на Ленина он не решался. Ильич чувствовал липкий страх, которым был пропитан воздух кабинета. Смерти здесь сейчас было куда больше, чем в Мавзолее, откуда Ленин начал свой путь. Президент был мёртв. Его тело ещё функционировало, подчиняясь данному при рождении природному импульсу, но внутри уже давно началось разложение.

Наконец Президент сделал ход. Всё так же молча. Ильич, недолго думая, походил следом. Президент ответил. В его движениях сквозили отчуждение и обречённость – очевидно, он понимал близость развязки.

Через десять ходов Ленин поставил Президенту мат. Тот вздохнул и опустил голову в ладони. Он ждал своей участи.

– Вам мат, батенька, – констатировал Ленин.

Президент не ответил. Его плечи легонько подрагивали, лицо зарылось в липкую податливость ладоней. Кажется, он плакал.

– Думаю, нет смысла ломать комедию, – сказал Ленин, – вы прекрасно знаете, зачем я здесь. И даже, наверное, догадываетесь – почему. Ваше время вышло.

В этот момент Президент в голос зарыдал. Ленин чувствовал, что тот боится. Президент смирился с тем, что навсегда утратил власть, теперь он просто боялся за свою жизнь, расставаться с которой ему, конечно же, не хотелось…

– Ну-ну, батенька, полноте, – остановил его Ленин. – Это ни к чему. Подвала ипатьевского дома не будет… Больше не будет. Ваша жизнь в безопасности.

После этих слов Президент наконец оторвал лицо от ладоней и поднял глаза на Ильича, во взгляде читалось недоверие.

– Даю вам слово – вы останетесь живы. Я пробудился не для того, чтобы лить кровь. Хотя кое-кого и пришлось наказать по пути сюда… Но что касается вас… – Ленин обвёл взглядом кабинет: прямо за спиной Президента на стене висела икона, Ильич указал на неё, – в бога веруете?

Президент всё так же молча кивнул. Ильич понял: врёт. Впрочем, это его не особо волновало.

– Ну вот и ступайте в монастырь. Тут рядом есть один, как вам известно. Думаю, вас там примут с радостью. Замолите свои грехи…

После этого он поднялся и пошёл к выходу из кабинета. Уже в дверях Ленин обернулся и ещё раз посмотрел на Президента:

– Сейчас я устал и скоро снова отправлюсь спать. Но помните: я могу вернуться в любой момент. Поэтому обмануть или провести меня не получится. С этого дня вся власть в стране принадлежит народу. Ни вам, ни мне – народу. Вот так, батенька!

И он оставил Президента в одиночестве осмыслять услышанное.

После этого Ленин вернулся в Москву – всё так же верхом на самокате. По пути он сделал несколько остановок и раздал наказы людям на местах. Чтобы те не повторили своих ошибок впредь.

Впрочем, Ленин догадывался: повторят. Такова уж человеческая натура. Поэтому рано или поздно ему снова придётся проснуться.

Оказавшись в Москве, он сразу направился в Мавзолей, где ему уже подготовили отремонтированный саркофаг. Ильич знал, что теперь уже бывший Президент в точности исполнил его указание и удалился в монастырь, а в стране готовятся внеочередные выборы. Он даже догадывался, что, скорее всего, на них новым Президентом изберут разносчика пиццы из Твери по имени Витя Фонарёв, которого Владимир Ильич повстречал по дороге в Валдай. Что ж – пусть так и будет.

Рано или поздно ему снова придётся вернуться. Разорвать путы сна и выйти в мир – наводить порядок. А сейчас… сейчас он заслужил отдых. С этими мыслями SuperLenin забрался в саркофаг, задвинул крышку и закрыл глаза. Его звала к себе Бесконечность.

А снаружи, на Красной площади, собравшиеся толпы народа нарезали круги на самокатах и гироскутерах и дружно скандировали:

Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!

В тот самый миг, когда Вождь наконец погрузился в глубокий сон, они словно по команде замолчали, дабы не тревожить его покой.