Автозак потряхивало на кочках и ухабах, которыми, по всей видимости, изобиловала дорога к лагерю, каждая такая встряска на секунду вырывала из чуткого тревожного сна. Тарас зябко ёжился и вновь погружался в вязкое марево своих грёз. Его сознание блуждало где-то далеко за пределами холодной металлической коробки автозака с зарешечённым окошком, на стёклах которого мороз нарисовал свои причудливые узоры.

Их выгрузили из столыпинского вагона ещё затемно, в районе сортировочной станции, наскоро построили, пересчитали, затем запихали в промёрзший автозак. Началась дорога к месту отсидки.

В спутанном сном сознании мелькали смутные образы, тени, чьи-то слова и даже целые фразы – сказанные на воле, давно, в прошлой жизни, и в неволе – в СИЗО, в суде, на пересылке…

– …Тарасик, иди в институт поступай, ты же у нас умный, не то что Валерка, – говорила мать, напутствуя после выпускного в одиннадцатом классе, – да хоть в «корабелку» ту же – и от дома недалеко, и интересно всяко…

Усталые глаза матери, её лицо, покрытое ранними морщинами, её сгорбленный от бестолковой и неблагодарной жизни силуэт плавали в тумане перед внутренним взором Тараса: после его, Тараса, выпускного, после первой отсидки Валерки, которого взяли за угон профессорской «Волги» на Десантников, после того, как Тараса вышибли со второго курса института за многочисленные прогулы, после визитов участкового и долгих разговоров «по душам», потом уже на свиданке в «Крестах», на первом суде Тараса, на встрече из колонии после УДО, на похоронах отца…

Кто-то из зэков застонал во сне, как испуганный кошмаром ребёнок – этот жалостный, такой неуместный в угрюмой клетке автозака звук на секунду проник в сознание Тараса, но тут же рассеялся – стоило машине налететь на очередную кочку.

– …Сиди в машине, не выходи, мы сами разберёмся, – говорил старший брат Валера, когда они ехали на «стрелку» в поля под Славянкой, – помни: ты – водитель. Если какой стрём, тебе нас вывозить. Поэтому под пули не лезь, нельзя…

Валерке повезло – Афган обошёл его стороной, хотя по возрасту он как раз должен был туда попасть, Тарас помнил причитания матери по этому поводу. Помог отец, хоть и живший отдельно, но связь с сыновьями старавшийся держать – достал какие-то справки через знакомых врачей. Однако наивные жители загибающегося «Совка», в том числе и родители Тараса, тогда ещё не знали, что Афган – цветочки по сравнению с ягодками, которые им несут новые времена. Сумевший откосить от армии Валерка стал бандитом. И свою пулю словил не в кишлаке под Кандагаром, а на пустынном берегу Финского залива возле станции метро «Приморская».

– …Держи, братан, это Кастанеда, заебись мужик – почитаешь потом… – сухой зэк неопределённого возраста с подёрнутыми нездоровой пеленой глазами пихал ему в руки потрёпанную книжку с индейскими рисунками на обложке в камере пересыльной тюрьмы. Это была уже вторая или третья ходка – Тарас не помнил. После первой отсидки за пьяную драку завязать с криминальной жизнью не получилось – и по неумолимой логике жизни нарисовалась новая статья и новый срок – за воровство. С тех пор Тарас сидел большую часть жизни, с редкими перерывами «на волю».

– …Кастанеда – серьёзное чтиво, бля буду, – задвигал ему сокамерник Толя Палый за кружкой вечернего чифиря. Полученный в дар на Саратовской пересылке потёртый томик до сих пор лежал нетронутым среди личных вещей Тараса. После чифиря с Палым Тарас заинтересовался индейской эзотерикой…

Машина сбавила ход, снаружи раздался какой-то стук и следом протяжный гудящий звук механизма – Тарас догадался, что открывают ворота, затем автозак на малом ходу проехал ещё какое-то расстояние и встал. Тут же застучали по его бортам, будя зэков. Приехали.

Колония была «красной» – Тарас немало слышал про неё за время своих отсидок. Хозяин – начальник лагеря – был жёстким, властным человеком, требующим беспрекословного подчинения, и гноил зэков в ШИЗО за малейшую провинность. Ничего хорошего от своего нового срока здесь Тарас не ждал…

Открылась дверь автозака, зэкам скомандовали выходить по одному. Наскоро похватав свои вещи, полусонные люди принялись выпрыгивать в холодную темноту, из которой на них кричали недобрые люди и остервенело лаяли собаки.

– …Бегом, бегом, суки! – неслось сразу с двух сторон – конвоиры выстроились, образовав живой коридор, по которому двигались арестанты, – не медлить, бля, головы не поднимать!

Тарас выпрыгнул из автозака, засеменил вслед за своим предшественником, волочившим клетчатую сумку с вещами – вроде тех, с которыми раньше мотались по рынкам торговцы-челноки. У Тараса с собой была лишь небольшая спортивная сумка со сменой белья, тёплой одеждой и Кастанедой.

Пару раз по телу несильно прошлись дубинкой. Скорее для того, чтоб поторопить, а не наказать. Такие приёмы любили устраивать зэкам на «красных» зонах, Тарас знал. Знал он и то, что ему, как закоренелому преступнику, предстоит далеко не самый тёплый приём в оперчасти. Блатных и рецидивистов старались сломать в первые же дни, ещё на карантине, до въезда в барак.

Всех загнали в одно помещение, приёмную, поставили лицом к стене. Началась обычная суета – шмон и оформление вновь прибывших. Засуетились «козлы» из сотрудничающих с администрацией зэков, начали заполнять бумаги. Тарас на время отключился – больше всего на свете он не любил эту маету по приезду в лагерь.

– …Короче, у Кастанеды есть такая фишка – остановка внутреннего диалога, – рассказывал Толя Палый Тарасу во время прошлой отсидки, – это когда ты типа перестаёшь говорить сам с собой… ну, в натуре, отключаешь там все мысли и прочее, бля…

– И чё? – Тарас не втыкал, к чему клонит Палый.

– А то, что, остановив внутренний диалог, ты можешь остановить весь мир, в натуре. Прикинь, какие возможности это открывает! – Палый хлебнул крепкого горячего чифиря из кружки.

– Какие?

– Такие! Ты можешь просто отключиться – и всё тебе будет похую: и срок, и режим, и администрация лагерная, и козлы вонючие, и конвойные… Можешь вообще, в натуре, превратиться в энергетическую сущность – Нагваль и спрыгнуть с тюрьмы, словно и не было тебя здесь никогда…

– Хуйня какая-то…

– Да ты почитай, почитай. Этому учиться надо. Зато если просечёшь тему и научишься…

И Тарас начал читать Кастанеду. И чтение, как ни странно, его увлекло. Через некоторое время он уже вовсю пытался остановить внутренний диалог и освоить Видение, но, конечно, у него ничего не получалось. За весь прошлый срок не получилось… И всё же кое-чему он научился. Например, Отрешённости, которая для него заключалась в умении отключаться во время бесконечных шмонов, пересылок, оформлений или отсидок в ШИЗО… Мозг его в такие моменты словно врубал аварийный режим и снижал уровень мыслительной деятельности и восприятия. Это позволяло меньше чувствовать боль и лучше переносить стресс…

– …Ты! – Тараса ткнули в бок дубинкой, заставив развернуться, – к столу, быстро!

За столом сидел шнырь из «козлов», который заполнял бумаги.

– Фамилия, имя, отчество, статья, срок… – заученно начал перечислять он Тарасу.

– Не по масти мне с тобой, сука, разговаривать… – начал было Тарас, но тут же получил резиновой дубинкой по почкам от стоящего позади конвоира.

– Кузьмин Тарас Борисович, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, статья сто пятьдесят восьмая, часть третья, срок – семь лет лишения свободы…

– В оперчасть его! – скомандовал милиционер, сидевший за соседним со шнырём столом.

Тараса по длинному мрачному коридору отконвоировали в оперчасть, где его встретил кум – начальник оперчасти – сухой, невысокий мужичок с невыразительными равнодушными глазами. На столе перед ним стояла пепельница в виде черепа, очевидно, сделанная местными умельцами из числа заключённых, а также лежала папка с личным делом Тараса. Кум осторожными мягкими движениями выудил сигарету из пачки «Мальборо», прикурил, крепко затянулся, неторопливо выпустил облачко дыма, смахнул пепел в череп.

– Тарас Борисович, – начал он, вертя сигарету в пальцах, – долго разглагольствовать не буду, вы и сами всё знаете, не в первый раз за забором… – кум посмотрел на Тараса, тот отвёл глаза. – Для порядка всё же спрошу: сотрудничать будете?

Тарас медленно мотнул головой. Идти в «козлы» ему было не с руки. Он примерно предполагал, чем закончится этот разговор, поэтому загодя начал отключать Первое внимание, стремясь скорее перейти к фазе Второго.

– Ну, я так и думал. В отрицалово, значит, уходите. Ну что ж…

Кум замолчал, спокойно докурил сигарету, затушил её в пепельнице. Затем встал со своего места, обогнул стол, приблизился к Тарасу. Умелым, почти незаметным движением выбил стул из-под него, Тарас рухнул на пол. Услышал, как позади открылась дверь и в кабинете кума появилось двое или трое фсиновских милиционеров. Тут же на него обрушился град ударов…

Били недолго – минуты от силы три, но сильно и умело, вкладывая душу, что называется. Под конец избиения Тарас почти отключился, чувствуя, как переходит от телесной фазы к фазе светящегося сгустка. В этот раз у него почти получилось.

…То, что дон Хуан пытался победить или, вернее, подавить во мне, было не моим разумом как способностью рационально мыслить, а моим вниманием тоналя или моим осознанием мира здравого смысла. Ла Горда объяснила, почему он так этого добивался. Повседневный мир существует только потому, что мы знаем, как удерживать его образы. Следовательно, если человек оставляет внимание, необходимое для поддерживания этих образов, то мир рушится…

Закончив наносить удары, милиционеры рывком подняли Тараса с пола, поставили на ноги, затем с молчаливого одобрения кума вывели из кабинета оперчасти. Тарас плыл, влекомый ими, словно в тумане…

– …Всё будет нормально, братан, не ссы, – говорил Митяй, сидя на трубах позади рынка «Юнона». – Хозяева на даче, приедут не скоро. Работать будем ночью, соседи не увидят. Дело верное – говорю тебе…

Так Тарас шёл на свою первую кражу…

После «внушения» в оперчасти Тараса, как положено, определили в карантин. Напоследок дали напутствие, чтобы «хорошенько подумал».

Сидя в карантине, Тарас вновь и вновь возвращался к Кастанеде: читал, затем пробовал остановить внутренний диалог. Он проникся тем, что ему в своё время говорил Толя Палый, и теперь действительно верил, что вслед за остановкой внутреннего диалога последует полная остановка мира. Он сможет разрушить стены тюрьмы, как только освободит сознание от её образа…

– …Ты, бля, – к Тарасу подкатил «активист» из местных «козлов», – убираться будешь?

Перед Тарасом тут же возникло ведро с тряпкой.

– Сам и уберись, – коротко ответил Тарас. – Ты к этому делу, я смотрю, привычный.

– Ты ничего не попутал, пидор? – активист с нескрываемой злобой посмотрел на Тараса, но ведро с тряпкой забрал. Тарас молча проводил его взглядом.

Через некоторое время в хату зашли фсиновцы и вывели Тараса. Бить начали прямо в коридоре – несколько раз прошлись дубинкой по голове, по спине и по почкам. После этого повели к куму.

Уже знакомый Тарасу опер скучал за своим столом. Завидев Тараса, оживился, правда присесть в этот раз не предложил.

– Ну что, по-прежнему в отрицалове или будем сотрудничать? – задал сходу вопрос.

Тарас знал, зачем его сюда привели. Карантин был нужен в том числе и для того, чтобы сломать человека, заставить плясать под дудку тюремной администрации. В этой зоне, как слышал и уже даже мог убедиться Тарас, к этому процессу подходили с особым ожесточением и рвением.

– Извини, начальник, мне ещё семь лет с людьми жить, боюсь, меня неправильно поймут, если я в активисты с первых дней запишусь.

– А мы никому ничего не расскажем, – ехидно улыбнулся кум.

– Это тюрьма, начальник, тут и у стен уши с глазами есть, – голос Тараса с лёгкой хрипотцой звучал тихо, но уверенно.

– Ну, смотри сам, – с этими словами кум встал из-за стола, подошёл к Тарасу и со всей силы заехал ему кулаком в лицо. Тарас почувствовал во рту кровь.

Следом последовал удар в солнечное сплетение и в довершение – коленом в пах. Тарас согнулся, тело пронзила адская боль. Он почувствовал, как медленно отключается: теперь сознание существовало отдельно от тела…

– Почему ты оказался в тюрьме, Тарас? – спрашивал его кто-то, чей голос был знаком, но именно сейчас Тарас не мог узнать того, кому этот голос принадлежал.

– Не знаю, видимо, таков был мой путь.

– Путь?

– Ну да. Я никогда не стремился оказаться за колючкой, но непременно оказывался. Я бы даже сказал, что всю свою жизнь я занимался Неделанием – отречением от осмысленных поступков, от каких-либо поступков вообще, я просто наблюдал за тем, как свершается то, что должно… Слушал панк-рок в юности, в конце восьмидесятых, когда жил на юго-западе Ленинграда, варил винт и ходил на рейвы в начале девяностых… поступил в институт, бросил институт, отсидел за пьяную драку, потом был водителем у брата-бандита, возил его с братвой на стрелки, пока брата не хлопнули на одной из них, потом стал красть – и в этом нашёл своё призвание.

– Призвание?

– Ну, наверное… не знаю, как это назвать.

– Истинное призвание Мага – остановить мир. Ты готов к этому?

– Возможно…

Внезапно голос начал отдаляться и истончаться:

– Тогда просто сделай это.

После избиения Тараса поместили в ШИЗО. Томик Кастанеды остался в карантинном бараке. Чтобы как-то скоротать время, Тарас практиковался в магических упражнениях, главными из которых были оттачивание пасс и остановка внутреннего диалога – благо в одиночке никто не отвлекал. Кроме ментов.

Менты приходили раз, а то и два в день – и били Тараса. Они делали это механически, превратив пытку в часть тюремной рутины, а Тарас так же механически принимал побои. С каждым избиением он всё более приближался к своей промежуточной цели – достижению Отрешённости.

Когда после недели отсидки его вывели в душ, Тарас увидел свои ноги и руки – они были тёмно-фиолетовые от синяков. Тело также было в лиловых пятнах, похожих на трупные. Тарас усмехнулся: тело отживало своё.

Но чем труднее приходилось телу, тем сильнее развивался дух. Тарас научился контролировать сновидения и как-то, приходя в себя после очередного избиения, узрел Стену тумана. Именно за ней лежал мир Магов, именно её ему предстояло преодолеть…

Отсидев положенное в ШИЗО, Тарас вновь оказался в кабинете кума. Его встретил всё тот же равнодушный, ничего не выражающий взгляд. Кто знает, может, тюремный опер, сам того не замечая, достиг большего, нежели Тарас, в достижении Отрешённости?..

– Подумал? – спросил кум у Тараса. На этот раз он не садился за свой стол, а прохаживался по кабинету.

Тарас кивнул.

– Будешь сотрудничать?

Тарас отрицательно покачал головой.

– Ясно, – кум плюнул Тарасу в лицо. – Мудак ты, сейчас мы тебя опустим.

С этими словами он прошёл мимо Тараса к двери, выглянул из кабинета и крикнул в коридор:

– Обиженного нам сюда приведите.

После этого опер принялся бить Тараса ногами, повалив того на пол. Вскоре в помещение вошли и другие менты, а с ними и активисты и, видимо, кто-то из опущенных. Тарас уже не обращал на это внимания.

Глядя прямо перед собой немигающими глазами, он видел лишь засиженную мухами лампочку над столом начальника оперчасти, облупившуюся побелку на потолке… и то, что было за ними: железобетонные перекрытия, камеры, под завязку набитые людьми, снова перекрытия, камеры, перекрытия, крыша, а над ней – небо, покрытое серой коростой туч, ещё выше – тёмный купол стратосферы, а за ним – открытый Космос, бесконечные просторы Вселенной…

Стена тумана растаяла, Тарас перешагнул через неё. Ему было плевать на то, что сейчас делают с его телом, он перестал думать о нём, потеряв с ним какую-либо связь. Потерял он связь и с тюрьмой – её образ напрочь стёрся из мозга, перестав значить хоть что-то. Тарас был свободен. Свободен от понятий, от образов, от того, что принято считать сложившимся порядком вещей. Он был свободен от жизни как таковой. И от смерти. Потому что жизнь и смерть – просто слова и застывшие, смутные тени, которыми можно пугать или восхищать, но которые не имеют никакого отношения к истинному бытию и теряют своё значение, едва ты покидаешь своё тело, свою оболочку…

Тарас наконец-то остановил внутренний диалог.