1

Солнце долгого дня празднеств садилось где-то за горами и пустынями, расположенными далеко к востоку от берегов Средиземного моря. В зале древнего дворца правителей Мараканды на нескольких ложах, расставленных в атриуме, возлежала компания мужчин. Облик их не соответствовал элегантному декору на стенах и фигурных колоннах дворца. На их лицах выделялись продолговатые шрамы, а руки выглядели слишком мощными для вельмож. К тому же эти люди были пьяны гораздо сильнее, чем подобает собранию благородных мужей. Больше всех в тот день выпил хозяин пиршества – невысокий человек на третьем десятке с крепкой бычьей шеей и копной светлых волос. Он поднимал кубок, похваляясь своими деяниями и приключениями, в которых за ним следовали его друзья. Он был величайшим монархом, какого когда-либо знал мир, еще более великим, чем его отец! Все народы уже скоро склонят головы перед его грядущим владычеством над землями, омываемыми великим Океаном! Гости разливали вино и громогласно ликовали – в особенности самые молодые, вступившие во взрослую жизнь под началом своего царя. Лишь один из присутствующих хранил молчание. Смахнув со лба прядь черных волос, этот человек сказал: «Что же, слова нашего любимого царя звучат, будто он всё сделал сам. Но не его ли отец, коего он столь презирает, создал войско, что привело его к победам? Не его ли солдаты сражались в тех битвах, на победы в которых теперь притязает он один? И не я ли, Клит Черный, спас его жизнь в бою?» Гости застыли в молчании, и только музыканты продолжали играть в углу залы. «Что ты сказал?» – прорычал царь. Клит вскочил со своего ложа и сделал шаг вперед: «Ты слышал меня, Александр. Ты не стоишь и мизинца своего отца и не заслуживаешь преданности своих военачальников. Ты больше не тот воин, который отправился из Македонии вместе с нами, теперь ты один из них – перс!» Музыка стихла, а стражники у дверей очнулись от оцепенения. Царь метался, требуя схватить предателя, а Клит продолжал выкрикивать хулы. Гости повскакивали с мест, умоляя двоих мужчин успокоиться. Если бы не оружие вокруг, эта сцена походила бы на кабацкую драку. Выхватив у одного из стражников копье, Александр воткнул его в бок Клита еще до того, как кто-либо подумал его остановить. Кровь хлынула из раны на землю. Победа вновь была за Александром. Клит рухнул, гости бросились к нему, а стражники в панике смотрели друг на друга. Нетвердым шагом Александр вернулся к своему ложу и потребовал еще вина. Жизнь быстро покидала Клита – царь умел убивать одним ударом.

Откинувшись на ложе и приходя в себя, Александр начал понимать, чтó случилось несколько мгновений назад. Он убил одного из своих самых старых друзей, военачальника, благодаря которому он одержал множество побед по всему свету, брата своей няни, человека, который спас ему жизнь в битве при Гранике. Невидимые тиски обхватили живот Александра, он стал задыхаться. Над предсмертными муками Клита, испускающего дух на земле, раздался его вопль. Александр попытался броситься на то же самое копье, но другой товарищ оттолкнул острие от его груди. Пока стражники выносили тело Клита из зала, военачальники взяли Александра под руки и повели в приготовленную для него спальню[52]. В тусклом свете факелов они положили его на львиную шкуру, покрывавшую ложе. Царь, поднявший на дыбы весь мир, разрыдался. Когда же Александр попросил принести ему еще вина, никого уже не было рядом. Меч и кинжал у него забрали, а из-за двери раздался чей-то шепот, что его нужно караулить до утра. Александр мог бы возразить, что никто не смеет запирать царя, но силы покинули его. Тогда он протянул руку за подголовник в поисках единственного утешения, которое никогда его не подводило[53]. Предметом, извлеченным Александром, был свиток, который он развернул и, пытаясь сосредоточиться на написанных строках, стал бормотать:

Рот его оставался широко разинутым, зрение затуманилось. Александр смахивал слезы. Не обманули ли его боги, как и Гектора, подумал он, не запутали ли они его разум, чтобы он убил Клита, ибо желали его гибели? Теперь все будут сторониться его, как опасного дикого зверя. Нельзя больше терять ему бдительность. Он стал чужестранцем среди своего народа, не в силах принять ни одну из сторон в этой бесконечной войне.

Одинокий среди живых, Александр гадал, не найдется ли у него родственная душа хотя бы среди мертвых. Разве сам Гомер не напоминал его? Никто не знал, кем Гомер был в действительности – греком или троянцем: в его «Илиаде» не было ни единого намека на то, к какой из сторон принадлежал автор. Гомер не был патриотом какого-то одного народа – этот слепец мог прозревать прошлое и был поэтом войны, хотя сам никогда не участвовал в сражениях. Возможно, Гомер был лишь голосом, за которым скрывалось множество других голосов. Не сбросив свое одеяние, еще пропитанное кровью Клита, Александр смежил очи. За закрытыми веками пронеслась вереница образов, воскрешая в его памяти давно минувший день на залитом солнцем поле брани при Иссе. Это была вторая великая победа за время его похода, и Клит был рядом с ним. В захваченном лагере персов они обнаружили, что царь Дарий, спасаясь бегством, бросил свои сокровища, столь богатые, что сокровища Дельф меркли в сравнении с ними. Но самое удивительное открытие ждало их, когда они вошли в царский шатер, где в окружении македонских солдат стояли мать и жена Дария – они были потрясены, но сохраняли достоинство. Александр вошел в шатер в сопровождении своего любовника и товарища Гефестиона. Увидев этого белокурого мужчину с бычьей шеей позади его прекрасного спутника, мать Дария тут же бросилась в ноги Гефестиону, приняв его за победоносного Александра, и умоляла сохранить им жизнь. Как же они смеялись над выражением ее лица, когда она поняла, что ошиблась! «Не переживай, – сказал Александр, помогая ей подняться на ноги, – он тоже Александр»[55].

То были другие времена, когда Александр, как и утверждал Клит, был другим человеком. Но не изменилось одно: подобно имени Гомера, имя Александр принадлежало ему лишь как атрибут легенд. Всякий, кого благословили или прокляли боги, мог присвоить это имя и разделить его славу. Александр был лишь героем песней муз.

2

В начале своего похода Александр распорядился, чтобы его войско направилось к руинам Трои. Там царь и его ближайшие друзья в присутствии солдат своего войска, собравшихся у подножия холма, сбросили свои одежды и, подобно героям древности, обнаженными обежали вокруг гробницы Ахилла. В речи, с которой Александр обратился к солдатам, он прославлял их доблесть, заверяя, что они сами являются частью мифической истории, и выставляя себя тем долгожданным героем, который вернулся, чтобы отмстить за обиды, нанесенные грекам персами.

Однако вскоре этот мифологический сюжет рухнул. К тому моменту, когда Александр совершил убийство Клита в Мараканде, македонский царь едва ли походил на грека. Его двор изобиловал персидскими евнухами, азиатскими наложницами, зороастрийскими прорицателями и египетскими советниками. Солдаты Александра говорили на десятках языков, а компанию старой македонской кавалерии в его войске составляли закованные в броню слоны. Победив персидского царя, он перенял его облачение и манеру поведения. Александр требовал, чтобы его подданные, включая самых близких друзей, падали ниц перед его троном и целовали землю, будто в присутствии божества[56]. В восприятии греков и македонцев Александр превратился в перса.

Для самих персов, однако, он ничуть не перестал быть чужаком. Его имя, переиначенное на персидский манер, Секандар, сопровождалось эпитетом «гуджастак» – «проклятый». В народных сказаниях, ходивших по всей Центральной Азии, Александр изображался демоном-святотатцем, который явился из таинственного инобытия, дабы уничтожить надлежащий миропорядок.

Среди всех своих подданных, пожалуй, лишь у египтян Александр встретил нечто напоминавшее признание. Египетские жрецы, традиционно демонстрировавшие мудрость и политическую проницательность, поняли мучения своего завоевателя и поспешили удовлетворить его экзистенциальные запросы. Жрецы сообщили Александру, что далеко в Сахарской пустыне, в оазисе Сива, находится оракул, от которого он сможет получить ответ на давно терзавший его вопрос: кто же он на самом деле? Александр, конечно, ухватился за этот шанс. Он приостановил боевые действия, покинул расположение своего войска и с небольшим конным отрядом направился в пустыню. Они гарцевали по дюнам несколько дней, пока не поняли, что сбились с пути. Вокруг не виднелось ни одного колодца, запасы воды исчерпались, лошади были на последнем издыхании, и всадников стало одолевать отчаяние, что они никогда не выберутся из пустыни живыми, не говоря уже о том, чтобы добраться до легендарного оракула. Однако чудесный полет птиц, которых послали какие-то неведомые боги, вернул их на правильный путь. В Сиве оракул в небольшом каменном храме в окружении пальм, находившемся здесь с незапамятных времен, подтвердил Александру, что по своему происхождению он не был человеком. Не бог и не демон – Александр был сыном Аммона, величайшего из богов. Он не обладал бессмертием, но всё же в нем присутствовала искра божественности. Александр принадлежал к тому же типу живых существ, что и Геракл: его судьба заключала и славу сверхчеловека, и одиночество дикого зверя. Ему на роду было написано оставаться чужаком в любой земле, но в особенности – среди собственного народа[57].

3

Для нашей истории Александр Великий – нетипичный герой. Отправляясь в путешествие по средиземноморскому воображению, мы планировали выискивать не грандиозные исторические фигуры, а те зачастую остававшиеся в тени легионы мыслителей и мечтателей, которые превращали собственное стороннее положение в возможность переосмыслить ткань реальности. Иными словами, если Александру и суждено быть нашим проводником сквозь эпоху эллинизма, то не благодаря своему «величию», а вопреки ему.

Тот Александр, вместе с которым мы отправимся в путь, совсем не похож на Александра, которого можно обнаружить в учебниках истории, – это не великий завоеватель и безжалостный убийца, а архетипический «чужестранец». Куда бы Александр ни направился, он везде выделялся на фоне своего окружения. Несмотря на воспитание в греческой культурной традиции, из-за его македонского происхождения и увлечения церемониалом персидской царской власти греки воспринимали его как «варвара». А для других народов, которые он покорил, он был чужеземным захватчиком. Александр был слишком молод, чтобы его воспринимали опытным полководцем, но в то же время слишком успешен, чтобы сбрасывать его со счетов как безрассудного юнца. Эмоциональная эксцентричность Александра препятствовала стабилизации и упрочению его власти, однако никто не мог противостоять силе его решений.

Если бы Александр жил в XIX веке, в эпоху романтизма, то такое сочетание противоположностей считалось бы признаком его «гениальности» – пусть гений и ходит по земле неуклюже, но это лишь потому, что он спотыкается о свои крылья, огромные, как у альбатроса[58]. Однако Александр родился в зените эпохи Античности, и современники воспринимали его неспособность соответствовать заранее установленным категориям как признак сверхчеловеческой природы.

Мы последуем именно за таким Александром – не реальным человеком, а мифической фигурой, запечатленной в воображении людей, затронутых его походом. В мифической сфере человеческие преступления и мучения не подлежат осуждению или жалости – скорее, из них складывается откровение темной и сложной реальности. Мифический Александр выступал в роли примера и назидания: он был «монстром», который показывал (лат. monstrare) экзистенциальный потенциал того, что значит быть чужеземцем в этом мире, и в то же время предупреждал (лат. monere, еще одна возможная этимология слова «монстр») о том, какой ценой это дается.

Для тех, кто на протяжении столетий продолжал заново переосмыслять его историю, фигура Александра всё больше отдалялась от конкретного человека, который вел войны по всей Европе, Африке и Азии. Он воплощал в себе хитрость и харизму трикстера, стремящегося исследовать мир, к которому он не принадлежит. Радикальная инаковость Александра окутывала его действия флёром меланхолии, но в то же время придавала его фигуре легкость эльфа, всегда готового появиться во сне каждого, кто пожелает его призвать. Александр мог выступать образцом как для монарха, стремящегося к обновлению своей державы, так и для подданного, желающего из нее ускользнуть. Истории об Александре могли выступать как развлечением, так и эзотерическим учением о пределах мира и о путях, ведущих за эти пределы. Мифический Александр особенно приходился по нраву тем, кто с подозрением смотрел на узы социума: для таких людей Александр выступал в качестве максимально эластичной маски.

4

Когда Александр в 334 году до н. э. предпринял свое вторжение в Персидскую империю, это была самая большая держава на планете. Протянувшаяся от сегодняшнего Казахстана до Болгарии и от Индии до Ливии, она обладала мощной сетью дорог, которая соединяла множество наций, культур, языков и религий. Жители Персидской державы называли ее просто Хшасса – собственно «Империя». Спустя два столетия после ее основания Киром Великим династия Ахеменидов управляла империей, придерживаясь мудрой политики автономии регионов, сосуществования разных народов и религиозной терпимости. Пока подданные признавали власть царя, платили налоги и несли военную службу, Ахемениды без возражений позволяли им жить по собственным обычаям. Персидская империя выступала одновременно и территорией обмена без границ, и мозаикой народов, сохранявших собственные особые идентичности.

Оскорбить верования одного из сообществ империи Ахемениды отважились лишь однажды, когда по приказу царя Камбиза II персидские солдаты осквернили египетские храмы, взяли под стражу их жрецов и зарезали священного быка Аписа[59]. Однако даже тогда персы не руководствовались религиозной или этнической нетерпимостью. Египетское жречество и прежде выступало питательной средой для ряда восстаний, и своими жестокими мерами Камбиз II собирался продемонстрировать жрецам, что их почти сакральный статус не освобождает их от повиновения – обязанности всех подданных перед императором. Как и у любой формы свободы, у той, которую предлагали персы, была своя цена.

Конец этому миру положило наступление армии Александра. Всего за несколько лет народы Персидской империи стали свидетелями краха ее политических, экономических и социальных структур. Мифическая аура, окружавшая Александра, и кажущаяся непобедимость его войска придавали падению старого порядка ощущение неизбежности. Казалось, что историю направляет по новому пути не Александр, а сама Судьба.

С окончанием старого мира всё стало казаться возможным. Различные этнические группы могли восставать против нового правления, требуя автономии. Александр мог воздвигать жесткие границы между греческими завоевателями и их новыми подданными. Либо же совершенно не обращать внимания на проблему управления завоеванными территориями, вместо этого сосредоточившись на своей мечте – добраться до последних пределов мира, оставляя за собой славный след из руин. И кто бы мог утверждать, что ему это не удастся?

Обитатели прежней Персидской империи оказались на грани катастрофы – призраки гражданской войны подступали всё ближе.

5

Если бы всё зависело только от Александра, то его поход не остановился бы, пока не достигнуты берега великого Океана, который, как считали греки, опоясывал всю сушу. Непобедимый для своих врагов, Александр не мог подозревать, что в конечном итоге единственной армией, от которой он потерпит поражение, окажется его собственная. Когда воинство Александра добралось до индийской реки Гифасис[60], солдаты, истощенные месяцами муссонных дождей и массово погибавшие от эпидемий, собрались с храбростью и подняли мятеж. Александр не мог поверить, что у его людей больше нет желания творить свой миф рядом с его собственным. Он угрожал солдатам, умолял их, плакал и в досаде заперся в своем шатре. Солдаты ждали снаружи несколько дней, пока Александр наконец не подчинился их воле. Великая авантюра была завершена[61].

В самой дальней точке, куда они добрались, Александр приказал воздвигнуть колонну с надписью и двенадцать алтарей во славу олимпийских богов. Кроме того, он повелел своим инженерам построить здесь громадный лагерь с монументальными казармами и поставить в них кровати, превышающие человеческий рост, чтобы потомки знали: люди, которые здесь побывали, имели титанический облик[62]. Когда всё было исполнено, а на алтарях еще дымилась сгоревшая жертвенная плоть, Александр угрюмо скомандовал возвращаться в Персию. Половина его войска должна была отправиться назад морем во главе с адмиралом Неархом, получив дополнительную задачу по пути разведать как можно больше мест[63]. Остальные должны были вернуться вместе с Александром через суровую пустыню Гедросии, пройдя через суровое испытание коллективного примирения[64].

Как и в случае паломничества к оракулу в Сиве, марш по пустыне вскоре обернулся кошмаром. Солдаты падали в обморок под солнцем и умирали от истощения. Воды не хватало, а затем она и вовсе кончилась. Но на сей раз на помощь Александру и его спутникам не пришли чудодейственные птицы. Когда войско наконец добралось до персидской столицы, почти треть солдат погибла[65].

Вернувшись в столицу, Александр больше не мог откладывать вопрос управления завоеванной им гигантской территорией. Однако его подход к практической политике больше напоминал действия актера, а не государственного деятеля. В знак благосклонного отношения к смешению различных этносов Александр возглавил публичное коллективное бракосочетание десяти тысяч персидских женщин с десятью тысячами солдат его армии. Вдобавок к своей первой супруге, бактрийской принцессе Роксане, Александр взял в жены двух персидских принцесс из семейства Дария, а своего любовника Гефестиона женил на их сестре, чтобы дети Александра и Гефестиона могли называть друг друга братьями и сестрами. Каким бы ни было будущее его империи, ее живительная кровь должна была течь так же вольготно, как тот великий океан, до которого Александр по-прежнему мечтал добраться[66].

Но замыслу Гефестиона и Александра о создании общей семьи тоже было суждено остаться лишь мечтой. Как-то раз, когда двор Александра находился в городе Экбатане, Гефестион почувствовал сильную боль в боку. Спешно явившийся царский врач Главк прописал ему строгую диету. После нескольких дней воздержания от еды и питья Гефестион почувствовал себя лучше. Врач, обнадеженный улучшением состояния пациента, решил отлучиться на ночное представление в театр. Как только Главк ушел, его пациент решил отпраздновать выздоровление роскошным пиршеством с обильной выпивкой – и когда врач вернулся, он обнаружил Гефестиона без чувств. Александр едва поспел проститься с любимым Гефестионом, который умер у него на руках. Врач был немедленно казнен, и его растерзанное тело выставили напоказ перед домом Гефестиона, подобно тем троянским пленникам, которых Ахилл принес в жертву на погребальном костре Патрокла. Несколько дней в Экбатане гремели впечатляющие погребальные игры, напоминавшие опять же «Илиаду», а к оракулу Сивы в Египет был отправлен специальный гонец с прошением наделить Гефестиона божественным статусом. Финальным аккордом похорон стало повеление Александра разрушить храм бога медицины Асклепия, не спасшего его возлюбленного[67].

С этого момента боги оставили Александра. Как только погребальный костер Гефестиона остыл, Александр погрузился в пучину алкогольного саморазрушения. Восемь месяцев спустя, находясь в Вавилоне, он наконец встретил свою судьбу, которая доселе неизменно щадила его в бою. Тем раскаленным июньским днем после непродолжительной лихорадки Александр допился до смерти, так и не увидев мать и не пройдясь по заснеженным склонам Македонии. Ему было тридцать три года[68].

6

Лежа на смертном одре в окружении взволнованной толпы своих полководцев, Александр прошептал, что его империя должна достаться «сильнейшему из вас»[69]. Вместо политических планов он оставил лишь сложное наследие – империю, слишком необъятную, чтобы она поддавалась управлению, и внушающую страх мифологическую маску – того самого «Александра» проклятого, завоевателя, чужеземца.

Однако у военачальников Александра не было времени размышлять о глубоком смысле его наследия. Каждый из них отправился в отдельную часть империи, собрав собственную армию, и после двух лет вооруженного перемирия Македонию, Египет и Малую Азию охватили ожесточенные сражения. Бывшие военачальники Александра ополчились друг против друга, а его империя, еще недавно самая большая на Земле, распалась на осколки враждующих царств. Война всех против всех разорвала и близкие отношения внутри царской семьи. Принцесса Роксана, любимая жена Александра, убила двух других его жен, а его мать Олимпия быстро избавилась от всех царских родственников, включая детей, которые, как она считала, могли нести угрозу ее безопасности. Но затем уже саму Олимпию, схваченную врагами, забили камнями родственники ее жертв, а шесть лет спустя казнили Роксану и ее четырнадцатилетнего сына. Прямая линия потомков Александра пресеклась окончательно.

Враждующие полководцы один за другим погибали в сражениях друг с другом, и даже казавшийся непобедимым Антигон Одноглазый пал в ходе первой за восемьдесят один год его жизни проигранной битвы. Десятилетия войн ушли на то, чтобы распад империи Александра привел к возникновению новых стабильных форм.

Как и во времена юности Александра, мир продолжал меняться с головокружительной скоростью. Однако история как будто устала от перемен. Несколько столетий, последовавших за смертью Александра, казалось, что его призрак, освобожденный от бренного тела, по-прежнему уверенно распоряжается судьбами своих подданных.

Бывшие военачальники Александра, ныне ставшие царями, притязали на легитимность своей власти, выставляя себя если не живыми воплощениями Александра, то его верными преемниками – диадохами. Даже на их монетах, которые чеканились за тысячи миль друг от друга, эти правители выглядели зловеще схожими эманациями их общего архетипа[70]. Диадохи тоже понимали, что «Александр» – это маска, принадлежащая всякому, кто способен ее надеть.

Каждый из них также подражал предательству Александром учений Аристотеля о нации и этнической принадлежности. Если Аристотель делал акцент на естественном превосходстве эллинов и необходимости оберегать их от смешения с варварами, то новые «Александры», подобно своему архетипу, способствовали смешению наций, культур и религий. Реинкарнации Александра продолжали подпитывать этот синкретический процесс, в ходе которого Христос через несколько столетий обретет лик Аполлона, в Платоновской академии зазвучат голоса индийцев, а зороастрийский символизм окажется внедрен в философию ислама.

7

Для вмешательства в события посюстороннего мира из мира потустороннего призрак Александра мог полагаться на воинство, подобного которому не было ни у одного полководца. Ряды его армии состояли не из кавалерии и пехоты – их формировали сказители со всех концов империи. Поселившийся в их сюжетах образ Александра продолжал разрастаться и трансформироваться, определяя воображение миллионов людей на всём протяжении Африки, Азии и Европы.

В этих рассказах историческая фигура Александра растворялась, будто в горниле, и преображалась в легендарного персонажа, наделенного бесчисленным количеством различных жизней. Некоторые из его посмертных существований угасали вместе с голосом сказителей, однако другие – разрозненные и не имевшие автора – сохранялись в неформальном корпусе устных народных преданий. В дальнейшем эти истории были собраны и записаны, составив один из шедевров средиземноморской литературы – «Роман об Александре».

Роман этот, подобно его герою, чудесен и загадочен. Это одновременно мифологическое приключенческое повествование, антология писем, история трикстера и рассказ о путешествиях по вымышленным странам. Едва заметные фрагменты реальной истории Александра в нем сочетаются с клише из народных сказаний и отрывками из других текстов. На библиотечной полке «Роман об Александре» следует поместить в одном ряду с «Эпосом о Гильгамеше», баснями Эзопа, «Приключениями Синдбада-морехода», плутовскими романами и Четвероевангелием.

В Средние века этот роман приобрел всеобщую известность, о чем свидетельствуют его переводы на десятки языков, включая арабский, болгарский, чешский, фарси, французский, гэльский, немецкий, английский, иврит, исландский, латынь, пехлеви, румынский, старосирийский. В каждом из этих переводов происходила трансформация сюжета, появлялись новые персонажи, менялся порядок событий и пропадали эпизоды, которые казались неактуальными. «Роман об Александре» стал подлинным народным эпосом, который писали и переписывали на протяжении столетий люди, жившие на разных землях, – носители разных культур и языков. Всё это создавало впечатление, будто призрак Александра пишет собственную историю, перетасовывая ее эпизоды и локации, подобно тому как хаотично всплывают в памяти картины прошлого.

В многочисленных версиях романа, которые появлялись вплоть до конца XV века, Александр пускается в бесконечную череду приключений. Он строит железную стену, сдерживающую демонические силы Яджуджа и Маджуджа (Гога и Магога), спускается в бездны океана внутри стеклянного колокола, летит над облаками в клетке, которую несут волшебные птицы. Он сражается с великанами, выживает среди муравьев в пустыне, становится свидетелем того, как песчаные реки превращаются в воду, как огромные леса усыхают и исчезают на заре. В разных версиях романа Александр был египтянином и персом, христианином и мусульманином. Он был подобен воде, принимающей цвет того сосуда, в котором находится.

8

В наши дни искусство рассказчика является лишь одним из элементов внушительного арсенала технических и технологических приемов современной системы коммуникаций. Предвкушая наслаждение от истории, мы ожидаем, что нас поглотит столь плотная лавина воздействующих сигналов, что наше воображение будет заполнено до отказа. Но если браться с подобными ожиданиями за старинные небылицы и народные сказки, то они, скорее всего, не доставят нам удовольствия. В таких повествованиях редко уделяется внимание тщательному выстраиванию художественного мира, как в современных фильмах и романах. Эти истории перескакивают от одного эпизода к другому, и в результате характеры персонажей остаются нераскрытыми, пропускаются описания, не оставляя пространства для рефлексии. Читатель может испытать растерянность: можно ли ощутить погружение в рассказ или отождествлять себя с его героями, если в его сюжете как будто полностью отсутствуют механизмы, способные захватить наше внимание? Взяв в руки какую-нибудь старинную сказку, мы, современные читатели, можем ощутить себя богами, к которым воззвали неподобающим образом.

Именно такое чувство может возникнуть при чтении «Романа об Александре». Его повествование представляет собой бессвязный набор эпизодов, главный герой – странноватый тип, мотивы действий которого зачастую малопонятны, а место действия намечено лишь в самых общих чертах. Но именно так и следует рассказывать подобную историю. Народная сказка наподобие «Романа об Александре» – это не просто способ развлечься, в ней также присутствует приглашение к сложному таинственному путешествию, которое читатель может совершить вместе с вымышленными героями. И даже если местами повествование безыскусно, это объясняется его верностью реальному устройству человеческой жизни.

Когда мы пытаемся осмыслить собственную реальность, наше воображение тоже мечется от одного образа к другому, не заботясь о плавном течении логического рассуждения. Когда наше внимание концентрируется на развитии представления о нас самих, всё находящееся вокруг нас теряет четкие очертания. Нередко мы не осознаем подлинных причин своих действий, и главный герой нашей собственной экзистенциальной истории тоже оказывается странноватым малопонятным персонажем.

Беспорядочное повествование народной сказки, по сути, выступает в роли череды зацепов, по которым наше воображение может взобраться по непроходимой тропе экзистенциальной трансформации. Это типичный момент для средиземноморских сюжетов: возникнув на земле, которую постоянно опустошает поток истории, они прежде всего предназначены для того, чтобы помочь своим читателям или слушателям выстоять в кризисной ситуации или вырваться из нее. Если политические трактаты объясняют принципы власти, задающие облик окружающего мира, то в вымышленных историях и народных сказаниях содержатся руководства для тех, чья единственная сила заключается в том, чтобы перед лицом непреодолимых трудностей преобразовать самого себя.

Таким образом, подлинным главным героем «Романа об Александре» является не сам Александр, а читатель, и приключения, описанные в романе, – это не приключения древнего завоевателя, а путь инициации для всякого, кто является чужеземцем в собственном мире. Действие романа происходит не в тексте, а в сознании того, кто решится к нему обратиться.

9

Подобно тому как рама картины задает границы текучим краскам, в разных версиях «Романа об Александре» присутствовало незначительное количество неизменных элементов. Но лишь один повторялся без исключения: каждая версия истории начиналась во времена до Александра, среди какого-либо народа, который греки и македонцы сочли бы за чужеземцев.

В романе обнаруживаются подтверждения сомнениям Александра в том, что его отцом был царь Македонии Филипп II. Его подлинный отец действительно был царем – но не тем, что правил в этой стране скал и заснеженных вершин. Александр происходил из мест, находившихся далеко к югу от Македонии, – его родословная обнаруживалась среди храмов и дворцов долины Нила в те времена, когда фараон Нектанеб защищал свое царство от нападений персов[71],[72].

Как и подобает фараону, Нектанебу принадлежали вся власть и ответственность за связь Земли с благодеяниями Небес. Однако, в отличие от своих предшественников, в дополнение к своему полубожественному статусу он обладал высочайшим мастерством в магических искусствах. Любую армию, которую персы отправляли против Египта, Нектанеб уничтожал еще до того, как она успевала достичь пределов его владений. Фараон мог лицезреть образ персидского воинства в воде бассейна, и чтобы его утопить, Нектанебу достаточно было лишь пошевелить пальцем. Но однажды в воде появилось отражение египетских богов, которые шествовали во главе персидского вторжения. На сей раз вызов фараону бросила не история, а сама Судьба.

Нетвердым шагом Нектанеб отошел от бассейна, отослал слуг и закрыл двери в свои покои. Там он сбросил свое царское одеяние, надел грязные лохмотья и обрил голову. Затем фараон тайком вышел из дворца на улицу и в порту сел на первый же корабль, отправлявшийся в Грецию. Через несколько дней плавания, пока среди его народа распространялись слухи об исчезновении правителя и вести о вторжении персов, Нектанеб высадился на греческих берегах. Он продолжил путешествие пешком, зарабатывая на еду демонстрацией магических фокусов людям, которые встречались ему на пути.

Когда Нектанеб достиг врат столицы Македонии Пеллы, его слава чародея уже шла впереди него. Едва он успел обосноваться в городе, как царский посланник вызвал его во дворец на аудиенцию к царице Олимпии, жене Филиппа II. Увидав ее, Нектанеб тут же влюбился. Когда Олимпия спросила Нектанеба о своем будущем, он присел рядом с ней, чтобы взглянуть на ее гороскоп, и объявил о появлении бога, который смешает свою кровь с ее кровью. В ту же ночь, приняв облик огромного змея, он пробрался в покои царицы. Каждую ночь Олимпия дожидалась прихода змея, пока не понесла ребенка от бога – или фараона, или трикстера.

В последующие годы Нектанеб находил способы держаться поблизости от собственного сына Александра, не раскрывая своей тайны. Выдавая себя за вельможу при дворце царицы, Нектанеб был рядом с Александром, пока тот не начал мужать. Однажды ночью, когда Александру было двенадцать лет, Нектанеб отправился с ним на холмы за городом, чтобы обучить мальчика читать секреты звезд. И когда он нечаянно сказал: «Смотри, сын мой», – Александр вздрогнул, пронзенный внезапной болью сомнения. Он толкнул Нектанеба, старик поскользнулся, потерял равновесие и кувырком свалился в овраг, однако Александр не тронулся с места, чтобы помочь ему. Он глядел на истекающего кровью Нектанеба и слушал его исповедь, пока не убедился, что убитый им человек – его подлинный отец[73].

10

Александр из романа бесчеловечен и сверхчеловечен. Он совершает зверства, но никогда не ошибается. Ухмылку, запечатленную на его лице, не нарушает ни малейший признак сожаления. С обычными людьми его по-прежнему связывают лишь экзистенциальные муки. Александр не желает обрести бессмертную славу – он отчаянно стремится к совершенству вечной юности.

Именно стремление избавиться от проклятия старения и смерти определяет ход авантюр Александра. Как только он превосходит собственные исторические достижения, сумев покорить весь мир, его последующий путь продолжается за границами географической карты. На сей раз войско не оставляет его, а отправляется вместе с ним к границе Страны чудес. На последнем рубеже мира они обнаруживают длинный мост, подвешенный над пропастью, которая отделяет действительно существующее от бесконечного царства возможных миров. Тогда Александр велит своим людям ждать, пока он осмотрит окрестности. Неподалеку от моста, поросшего колючим кустарником, он замечает силуэт статуи, спешивается и голыми руками принимается очищать статую от зарослей. Надпись в ее основании гласит: «Я добрался до этого места и был вынужден вернуться. Но не смей идти дальше!» Обрадованный своей находкой, Александр продолжает расчищать кустарник, как вдруг останавливается, чем-то пораженный. Черты лица статуи, хоть и стертые временем, безошибочно напоминали его собственные, а надпись в ее основании, как догадался Александр, была начертана какой-то иной его инкарнацией, которая уже побывала здесь. На мгновение романный Александр и исторический Александр встречаются друг с другом в загадочной игре отражений.

Взобравшись на коня, Александр скачет к собравшемуся у моста войску и восклицает: «Возрадуйтесь, люди! Благое предзнаменование! Неподалеку отсель нашел я статую бога. У основания ее начертано послание: идите дальше! Боги с нами, вперед!»[74]

Перебравшись через мост, ведущий в Страну чудес, они оказываются в антураже глубокого сна, где правила нашего мира больше не действуют, а категории разума приостановлены. Увиденные чудеса настолько поражают пришельцев, что они не осознают, что идут уже за пределами Страны чудес. Лишь перемена в воздухе сообщает им о том, что они вот-вот попадут в царство, лежащее за пределами любого воображения. Опустившаяся на них тьма проникает сквозь людей и животных. Кожа солдат начинает темнеть, пока их силуэты не становятся неразличимы на фоне ландшафта. Поднятой рукой Александр останавливает поход. Нетвердыми движениями во тьме солдаты разбивают лагерь. В царском шатре, возвышающемся на поляне, Александр ожидает, пока ему принесут еду. К тому времени самой изысканной пищей, которая еще оставалась в обозе, был бочонок с соленой рыбой. Повар Александра пробирается в темноте к близлежащему ручью, чтобы смыть с рыбы соль, но, как только он опускает руки в воду, рыба оживает и уплывает.

Повар бросается обратно к Александру, но, добравшись до царского шатра, обнаруживает, что войско уже отправилось в путь. Совсем незадолго до этого над лагерем появилась стая волшебных птиц, которые прокричали, что вторгнувшимся в Страну благословенных нужно незамедлительно ее покинуть. Александр, пренебрегавший человеческими правилами, не смеет преступить правила божественные – он распоряжается незамедлительно возвращаться к мосту, а повара отправляет на его место в строю пехотинцев. Лишь когда они вернутся в реальный мир, повар сможет поведать своему царю о случившемся у источника вечной юности, теперь навеки утраченного[75].

11

Смерть избавила Александра от страданий старости. Когда он умер во дворце в Вавилоне в возрасте тридцати двух лет, его молодость оказалась навечно облачена в одеяние легенды, а на смену смертному телу Александра пришла бесплотная субстанция призраков. Но и тело его не было бесполезным. Поскольку оно стало чем-то вроде священной реликвии, любой его обладатель гарантированно получал почти божественную легитимность в наследовании трона Александра. Первым, кто завладел этим телом, был его полководец Птолемей, ставший правителем Египта. Где же еще, полагал он, можно захоронить тело царя, как не в самом великолепном городе, им основанном? Из множества разбросанных по всей империи Александра городов, носивших его имя, Александрия на средиземноморском побережье была, несомненно, его главным творением.

Строительство этого города Александр поручил Динократу Родосскому – одному из главных архитекторов-визионеров своей эпохи. Динократ оказался в свите Александра еще до начала его похода в Персию и завоевал доверие царя предложением, которое вполне соответствовало его мании величия. Замысел Динократа состоял в том, чтобы высечь огромную статую Александра во всю длину горы Афон, построить город на каменной террасе, которую поддерживает правая рука статуи, и направить потоки воды с гор в искусственное озеро в виде чаши, которую держит левая рука. Александру эта затея понравилась, однако он не смог приступить к ее реализации, поскольку поблизости не было достаточно сельскохозяйственных земель для обеспечения потребностей жителей будущего города. Но с тех пор царь и архитектор стали очень близки. Динократ отправился в поход вместе с Александром и покинул его лишь в тот момент, когда македонская армия достигла Египта. Там Динократу пришлось остаться, чтобы инспектировать строительство новой Александрии, а сам Александр отправился на восток громить остававшиеся войска персов[76].

Перед отъездом Александр принял участие в ритуалах, приуроченных к основанию нового города. По периметру центральной части Александрии Египетской местные жрецы высыпали муку, которую сразу же после завершения этого обряда стали клевать слетевшиеся сюда всевозможные птицы. Обеспокоенный этим предзнаменованием, Александр повелел своим прорицателям истолковать его, и те заверили, что это хороший знак. Подобно птицам, которые прилетают откуда хотят и направляются куда хотят, этот город будет с радушием принимать людей любого племени, а его жители станут странствовать по всему свету[77].

На самом деле обещанное новой Александрии уже относилось ко всему Египту, где рядом с коренными обитателями этой страны жили множество людей из Африки, Азии и Европы. Самой заметной среди этих чужеземцев была греческая община: ее купцы столетиями перемещались по египетским маршрутам, греческие наемники пополняли ряды египетской армии, а греческие ученые стекались в храмы, расположенные вдоль Нила, для совершенствования своих исследований. Египетские жрецы обычно потешались над приезжими философами, напоминая им, что, в сравнении с древней египетской цивилизацией, «вы, эллины, вечно остаетесь детьми»[78]. И действительно, греки благоговейно, как дети, считали Египет прародиной всех познаний.

Однако, несмотря на сохранение этой мифической ауры, Египет, оказавшийся в руках Александра, уже не являлся блестящим царством древности – под властью персов он был низведен до одной из периферийных провинций их империи. Из-за постоянных восстаний персидские власти относились к Египту с подозрением, без колебаний наказывая и унижая его жителей. Долина Нила по-прежнему дарила свои щедроты, жрецы всё так же совершали священные обряды, но дух египтян был глубоко уязвлен. Птолемей осознавал, что эта рана подсказывала способ для завоевания сердец его новых подданных.

12

Когда Птолемей взошел на престол, он понимал, какие ожидания связаны с его фигурой. Подобно фараонам древности, новый правитель Египта выступал воплощением незримого моста между Небесами и Землей, передавая благословения богов своему народу. Но еще важнее было другое: в те времена египтяне жаждали появления человека, способного исцелить рану, нанесенную их гордости. Они искали спасителя – и Птолемей предстал в этом качестве, именуя себя титулом Сотер – Спаситель.

Птолемей не мог рассчитывать на магическое искусство Нектанеба, ему не приходилось полагаться на родственные узы с землей, дабы снискать благосклонность местных богов, – его связь с божественной державой предстояло создать с чистого листа. И вот, с уверенностью сказителя, приступающего к новой истории, Птолемей однажды объявил, что небеса озарились светом нового бога – Сераписа, дарующего народу Египта изобилие и помогающего ему на пути к возрождению. На самом деле, уточнил Птолемей, Серапис существовал всегда. Предыдущим поколениям египтян он являлся в обличье богов Осириса, Аписа и Аммона, а грекам был известен в виде триады Диониса, Деметры и Зевса. Но только теперь, в эпоху правления Птолемея, открылось его подлинное имя, а культ получил должный статус.

В центре Александрии Птолемей повелел возвести Серапеум – монументальный храм Сераписа, откуда новый культ распространялся по всему Средиземноморью и далеко за его пределы, добравшись до Британских островов и Центральной Азии.

Почитатели Сераписа не видели никакой проблемы в искусственном происхождении этого божества. Они прекрасно понимали, что любая потенциальная интерпретация реальности является плодом человеческого воображения, а боги в том виде, в каком они были известны людям, представляли собой вымышленные маски, посредством которых являли себя сверхчеловеческие силы. Тогдашние обитатели Средиземноморья знали, что истинная сущность богов выходит за рамки человеческого разумения, и их мифологии нередко напоминали об этом обстоятельстве. Подлинный облик богов должен оставаться незримым, иначе люди будут им уничтожены. Условные имена богов должны прикрывать их подлинные имена, которые никогда не следует произносить вслух.

Отделенность от языка, принятие вымысла и практика молчания были общими установками среди адептов тайных культов древности. Всё это, хотя и в гораздо более практичной форме, было характерно и для обитателей царств, основанных полководцами Александра. Эллинистические монархи располагали абсолютной властью, тщательно выявляли и подавляли любое инакомыслие. Демократические собрания греческих полисов ушли в прошлое, политическая жизнь за пределами двора монарха и его бюрократии была практически уничтожена. Последние проблески свободы удалились в секретные пространства, где совершались мистерии.

Тайна сама по себе заслуживала собственной мифологической маски. Теологи Александрии Египетской приняли этот вызов, создав божественный образ Гарпократа – бога тайн и молчания. Этот юный сын Сераписа, подобно своему отцу, соединил в себе сущность других богов – египетского Гора, ребенка Осириса и Исиды, и греческого Эрота, крылатого сына Афродиты. Александрийские художники изображали Гарпократа с телом мальчика с дерзкими глазами и пальцем, вечно поднесенным к подбородку. Из александрийских мастерских статуэтки этого божества перемещались в Северную Африку, Европу и вплоть до рубежей Индии.

Однако изобретательности царей, богословов и художников оказалось бы недостаточно для того, чтобы культ Сераписа и Гарпократа был живым, не стань эти божества своими для жителей Средиземноморья. Странствующие прорицатели, рядовые жрецы и обычные почитатели новых богов лелеяли и проносили их сквозь границы и столетия, демонстрируя в обращении с ними ту же самую любящую беззаботность, с какой сказители сообщали о характере Александра. Подобно Александру, эти боги продолжали меняться в своих странствиях по разным краям, обретая новые черты и осваивая чужие языки. Благодаря синкретичной природе их невыразимое знание становилось доступным для разных народов и культур.

13

Птолемей появился на свет в горах Македонии, а умер на средиземноморском побережье Египта. Во взрослую жизнь он вступил солдатом, а покинул ее фараоном. Он жил в эпоху, когда любую вещь можно было изобрести заново как нечто совершенно иное – если только на то было соизволение Судьбы. Монументальный проект, оставивший за Птолемеем наибольшую славу, отмечен той же изобретательностью. В последние годы своего правления Птолемей приступил к разработке плана здания в Александрии Египетской, в котором будут сохраняться старые истории о мире и создаваться новые – Музея и Библиотеки. Вскоре творение Птолемея станет центром знаний для всего Средиземноморья и любимым домом античных ученых. Александрийский мусейон и его библиотека были не просто хранилищами различных предметов и книг – это было пространство, где ученые выполняли новые исследования, создавали новые рукописи и зачинали беспрецедентные дискуссии по всем областям знания. Многие из блистательных достижений греческой науки состоялись в этих залах, где работали математик и изобретатель Архимед; основатели анатомии Герофил и Эрасистрат; астролог Аристарх, первым предложивший гелиоцентрическую систему мира; Эратосфен, отец научной географии и хронологии; Геро, изобретатель первого парового двигателя; Ктесибий, изобретатель науки пневматики, и многие другие[79].

Наряду с учеными, в Мусейоне обитали сотни представителей других дисциплин, которым предоставлялись бесплатное жилье и питание, щедрое жалованье от государства и полное освобождение от налогов. Александрия эпохи эллинизма заявила о себе и как о литературной столице, где жили такие поэты, как Каллимах из Кирены, Аполлоний Родосский и Феокрит, родоначальник пасторальной поэзии; ученые-грамматики, например Аристофан Византийский, который первым ввел систему ударений в греческий язык и тем самым сделал возможной его письменную грамматику; такие литературоведы, как Аристарх Самофракийский, которому мы обязаны окончательной редакцией гомеровских эпических поэм, и бессчетное множество других писателей и мыслителей.

Замысел пожилого Птолемея о создании Мусейона и библиотеки при нем был воплощен уже после его смерти усилиями его сына Птолемея II Филадельфа. Он родился в безопасном мире царского двора, но разделял характерное для его отца любопытство к авантюрным трансформациям великих сюжетов. Под покровительством Птолемея II был начат один из наиболее важных переводческих проектов Античности, который окажет влияние на ход истории на тысячелетия вперед. Собрав семь десятков самых выдающихся еврейских ученых своего времени, которых поселили на острове Фарос, Птолемей II поручил им создать первый греческий перевод Ветхого Завета (Танах). Септуагинта (от греческого слова «семьдесят») и сегодня славится как подлинно вдохновенный труд – считается, что ее авторы работали под непосредственным руководством божественного духа. Ни Птолемей II, ни собранные им еврейские переводчики совершенно не подозревали, что их труд в дальнейшем сыграет основополагающую роль в распространении христианства в грекоговорящем мире, а затем и в Европе.

Впрочем, культура при Птолемеях не сводилась лишь к благочестию и учености. Их царство было охвачено поветрием радикальных идей и трансгрессивных практик, зародившихся в североафриканском городе Кирене. Основатель этого движения Аристипп Старший, бывший ученик Сократа, учредил свою школу прямо в доме, где жил, возмутив спокойствие тем, что компанию ему составляли блудницы. В философии Аристиппа постулировалось отсутствие реальных оснований для тех вещей и ценностей, которые люди считают «естественными» или «моральными». Подлинная реальность мира недоступна разуму, и человек может познавать лишь то, что представлено в диапазоне его собственных ощущений. Когда мы смотрим на белую стену, не следует утверждать, что она «белая», – надо ограничиваться суждением, что стена «становится белой» в нашем взоре. Единственным, что можно считать реальным, являются наши собственные ощущения боли и удовольствия, страдания и счастья. Иными словами, любые нормы, причиняющие страдания, следует отбросить, а веру в существование как «естественных», так и «сверхъестественных» вещей необходимо признать суеверием. Продолжателем идей Аристиппа стала его дочь Арета Киренская, возглавившая его школу, а затем и ее сын Аристипп Младший. Кульминация этих идей, прежде чем они на какое-то время оказались погребены в толще истории, состоялась в творчестве любимого ученика Аристиппа Младшего – философа Феодора по прозвищу Безбожник. Если монархи, жрецы и художники эпохи Птолемеев были заняты пополнением Небес новыми божествами, то философы киренской школы, напротив, намеревались низвести оттуда всех небожителей[80].

14

Из всех династий, правивших Египтом, Птолемеи находились у власти дольше всего. Этот род прекратился лишь с возвышением Рима, когда последняя правительница Египта царица Клеопатра VII предпочла самоубийство плену. Великолепие Клеопатры – как в жизни, так и в смерти – было идеальным воплощением духа греко-египетского мира. Она была космополитом и полиглотом, искушенным в использовании культуры в политических целях, и смелым новатором, объединявшим различные традиции для создания атмосферы ослепительного синкретизма. Клеопатра была настолько прочно связана с миром, у истоков которого стоял Александр, что с ее смертью, казалось, умерла целая эпоха.

Сам термин «космополитизм» восходит ко временам Александра. Впервые его употребил один специфический мыслитель, которому суждено было стать излюбленным двойником Александра. Имя его было Диоген, но современникам он был известен просто как «подобный собаке» – киник. Он философствовал на улицах Афин, где жил в бочке. Но его подлинный дом, с которым Диоген воссоединялся, когда с ним начинали спорить, был больше дворца любого царя. На вопрос о том, какому месту он принадлежит, Диоген отвечал неологизмом, именуя себя «гражданином мира» – кoсмополитом. Единственный подлинный союз людей, утверждал он, по своим масштабам равен самой Вселенной[81].

Пережитые Диогеном за его долгую жизнь приключения достойны отдельного романа. В молодости его изгнали из родного города за фальшивомонетничество – представ перед судом, Диоген заявил, что все вещи должны быть общими. Во время плавания по Средиземному морю его захватили пираты и продали в рабство. Когда Диоген попал на невольничий рынок, его спросили, какую работу он способен выполнять, и он ответил, что может управлять людьми. Затем, указав на какого-то богатого человека среди потенциальных покупателей невольников, он сказал работорговцу: «Продай меня этому человеку, ему нужен хозяин». Когда Диоген прибыл в Афины, его наставником стал философ Антисфен, который научил его отказывать в доверии всякому, кто ставит себе в заслугу принадлежность к какой-либо земле или народу. По утверждению Антисфена, те, кто «гордится чистотой крови, ничуть не родовитее улиток или кузнечиков»[82].

Подобно философам киренской школы, Диоген отказывался подчиняться условностям социума. Единственным истинным законом он считал закон счастья, требующий от человека удовлетворять только простые жизненные потребности. Богатство, власть и положение в обществе – это типичные атрибуты людей, которым не хватает самого главного. Мудрец же не нуждается ни в чем, пока у него есть то, что необходимо для жизни. Мудрец свободен, поскольку у него мало что можно отнять – если за ним вообще найдется нечто такое.

Однажды пути этого «рехнувшегося Сократа», как порой называли Диогена люди, и Александра Великого пересеклись – точнее, это царь прилагал все усилия, чтобы познакомиться с философом. Александр разыскивал Диогена в Афинах и обнаружил его на своем привычном месте – греющимся на солнце на углу улицы. Их краткий диалог вошел в историю: «Я – Александр, великий царь». – «А я – Диоген, псу подобный». Когда юный царь спросил философа, чем он может быть полезен столь мудрому человеку, Диоген ответил: «Не заслоняй мне солнце». Александр ушел пораженным и признался своим друзьям: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном»[83].

Эти слова, подобно заклинанию, возымели свое действие. В тот же день, когда Александр испустил последний вздох в своем вавилонском дворце, старик Диоген, съев сырого осьминога, умер на улицах Афин. Поскольку у него не было империи, которую можно было оставить ненасытным полководцам, он завещал бросить его тело на съедение собакам, чтобы и после смерти он мог быть полезен своей братии.

15

Александру и Диогену предстоит встретиться вновь, но уже под другими небесами. Их история продолжится на страницах «Романа об Александре», в тот момент, когда великий поход на Восток приближался к бескрайним просторам Индии. Войско Александра продвигалось по неведомым пейзажам, посреди корней баньяна, свисающих с ветвей[84], и сверкающего оперения невиданных для греков птиц. Пугающие легенды окутывали эти края. Александр и его полководцы – ученики Аристотеля – рассчитывали, что вскоре достигнут последних рубежей мира, где все континенты погружаются в великий Океан. Пехотинцы, вспоминая старинные сказки, высматривали, нет ли поблизости чудовищ. Каждый шаг сквозь лес давался им с долей неуверенности.

От своего лазутчика Александр получил сообщение, что где-то неподалеку, среди деревьев, находится община мудрецов – они не носили одежд и жили в уединении, подобно зверям или богам. Местные жители почитали их как святых, утверждая, что вождь этой общины – умнейший на свете человек, вокруг которого, подобно лепесткам на стебле, собрались остальные мудрецы. Этого донесения Александру было достаточно, чтобы оставить своих воинов в лагере, взять из царской сокровищницы множество роскошных даров и оседлать коня. Он поехал по лесной тропе без сопровождения, ибо не считал зазорным для самого могущественного монарха мира отправиться на поиски обычного человека, словно ребенок, идущий к своему учителю. В конце тропы Александр обнаружил обнаженного человека, возлежавшего на корнях огромной смоковницы, как на мягчайшей постели. Александр разложил свои дары на земле, и лишь царское достоинство не позволило ему поклониться этому человеку. Обнаженный медленно поднял взгляд на незваного гостя, затем взглянул на дары и продолжил свой отдых. «Твои сокровища мне ни к чему», – спокойно сказал он. Александр хранил молчание, хотя ему и хотелось бы ответить, что эта горстка даров далеко не всё, что он способен предложить, ведь вся Азия склонилась перед его мечом! Тогда голый мудрец, будто в ответ ему, продолжил: «Много ли толку в том, что в твои руки попала величайшая империя на свете, если через каких-то несколько лет тебя, как и последнего бедняка, сожрут черви или поглотит пламя погребального костра? От тебя останется лишь то, кем ты был, а не то, что ты скопил и завоевал».

Под сенью этих деревьев за тысячи миль от Греции Александр, как ни странно, чувствовал себя как дома. Он словно услышал, как за спиной его гудит рыночная площадь, а вокруг бочки, в которой жил философ, лают собаки. Разве это не сам Диоген предстал перед ним? Этот человек говорил с другим акцентом, кожа его была более смуглой, но его разумение – его логос – было столь же истинно, как и в те далекие дни в Афинах.

Но нечто всё же переменилось – он сам, Александр. Он больше не был тем юношей, который говорил друзьям: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном». До Индии он добрался уже стариком – таким же стариком, как и всякий, кто приближается к концу своей жизни. Стоя перед обнаженным мудрецом, Александр не стал извиняться ни за то, как он прожил свою жизнь, ни за страдания, которые он причинил. Он жил так, как было предначертано ему Судьбой, – пленником жизни в сопровождении особой нищеты: у него было всё, кроме него самого.

Садясь на коня, Александр мечтательно произнес слова прощания, будто говорил с кем-то из далекого прошлого: «Порой я бы хотел не быть Александром»[85].

16

Этот эпизод, где Александр отправляется в одиночку сквозь лес, чтобы повстречаться с нагим мудрецом, имеет мало общего с историческими фактами. Источником приведенной выше беседы является интерлюдия жившего в конце эпохи Античности христианского епископа Палладия из Галатии, которую кто-то включил в «Роман об Александре». Палладий, ревностный последователь монахов, живших в египетской пустыне, вложил в уста индийских брахманов типично христианские упреки в адрес привязанности к этому миру, словно подчеркивая их универсальность. И сам Палладий, и те, кто переписывал его текст, в лучших средиземноморских традициях без стеснения нарушали границы – религиозные, языковые, географические и хронологические[86].

Во время своего похода Александр действительно встречался с индийскими мудрецами, но в тот момент, когда он въехал в лес, его сопровождала свита писателей, ученых и философов. О состоявшейся дискуссии между индийскими гимнософистами (gymnosophoi, нагими мудрецами) и греческими философами (pilosophoi, любителями мудрости) сохранилось мало сведений. Из тех философов, которые участвовали в этой встрече, лишь один – Пиррон из Элиды – вернулся в Грецию и поведал о том, что ему стало известно. Незадолго до этой индийской авантюры Пиррон был художником в скромной мастерской, однако случайное знакомство с учением теоретика атомизма Демокрита направило его жизнь на путь философии. Что именно побудило его присоединиться к экспедиции Александра, неизвестно, однако в источниках утверждается, что Пиррон следовал этому пути до конца. Вернувшись в родную Элиду, он стал вести аскетичную жизнь вне общества, подобно тем мудрецам, с которыми он познакомился в Индии. Вокруг него собиралось всё больше учеников, которым Пиррон преподавал свое учение напрямую, никогда не прибегая к письму.

Своих последователей Пиррон учил, что в нашем мире нет такой точки опоры, из которой могут произрастать абсолютные истины. Чувства нас обманывают, наш разум ограничен, и даже наша логика становится жертвой неизбежных противоречий. Какие бы различия мы ни проводили между сущностями, какие бы имена или значения им ни приписывали, истинная природа мира останется совершенно неустановимой. Действительно существует лишь чистый принцип существования, однако он располагается за пределами узких рамок наших понятий и языка. Поэтому, утверждал Пиррон, следует воздерживаться от суждений о мире и любых уверенных утверждений о реальности. Кажущийся порядок мира, сформированный теми нормами и дефинициями, которые измыслили лишенные мудрости, нужно отбросить, заняв позицию мудрой безмолвности (афазии) по отношению к сущему. Лишь в тишине у нас может появиться надежда на то, что нам удастся на миг увидеть вещи такими, какие они есть. Тогда, в тишине, мы сможем предпринять неспешную попытку заполучить самое драгоценное из всех сокровищ – свободу от тревоги (атараксию).

Индийские корни учения Пиррона принесут плоды спустя долгое время после его смерти. Идеи Пиррона через его ученика Тимона усвоит молодой философ Аркесилай, которому предстоит стать главой Платоновской академии в Афинах и задать официальному платонизму столь новую форму, что это учение получит отдельное название – скепсис, или «исследование, рассмотрение».

Голос индийских мудрецов продолжал отзываться в логосе Пиррона, Аркесилая и скептиков. Они сурово критиковали интеллектуальные амбиции философов, напоминая им, что при жизни мы можем стремиться к достижению мудрости, а не знания. Пиррон и его последователи предупреждали, что мирские блага неспособны принести счастье, ибо последнее заключается в том, чтобы не поддаваться иллюзиям, которые мы проецируем вокруг себя, и искушению верить собственным мыслям. Они призывали каждого саботировать свой собственный внутренний механизм, который закидывает идеи в реальность, подобно морским сетям, которые тщетно пытаются поймать воду. Из уст скептиков звучал призыв сомневаться даже в самом сомнении и стремиться к свободе, которая является вместе с полным спокойствием, – жить в мире, поскольку это наша судьба, но никогда ему не подчиняться.

17

Тем временем, пока идеи индийских мудрецов направлялись на Запад, средиземноморский мир двигался на Восток. В Центральную Азию хлынул поток греческих переселенцев, следовавших по стопам Александра. Эти ионяне (ионийцы), как называли их местные жители, сделали своим новым домом края, которые еще недавно казались недосягаемыми для их соотечественников.

Поселившись в городах, основанных Александром, они утвердили за собой роль хранителей той торговой и культурной сети, которая соединяла все части Центральной Азии. Для путешественников эти города казались странным сочетанием экзотики и знакомой атмосферы. Греческие театры и гимнасии возвышались посреди галерей, где купцы и путешественники обменивались товарами и информацией, поступавшими со всех уголков Азии, Европы и Северной Африки. Алтари олимпийских богов дымились рядом с буддийскими ступами и храмами, посвященными индуистским божествам. Новые жители вели греческий образ жизни, и некоторые из них всё еще говорили по-гречески, но в то же время они принадлежали Центральной Азии, или были «индийцами», как их называли.

Как только первые поколения греческих переселенцев уступили место следующим, начала угасать и память о средиземноморских берегах. Взамен новоявленные греко-индийцы создали собственное Средиземноморье, которое простиралось по пескам и долинам – в качестве берегов здесь выступали караван-сараи, а вместо парусов были верблюды. Подобно морю их предков, это было место, где традиции сохранялись, но в то же время никогда не пребывали в стабильном состоянии, а идентичности бесконечно перетекали одна в другую. В этом горниле субстанция мира постоянно сгущалась и разжижалась.

В конечном итоге это перемещенное Средиземноморье породило собственного мифологического «Александра». Имя его, подобно имени Александра, являлось в разных вариантах: для его подданных, говоривших по-гречески, он был Менандром, а для своих индийских почитателей – Милиндой. Для обеих этих групп Александр выступал редкостным образцом мудрого монарха, который испытывал подлинный интерес к философии. Согласно легенде, он рассчитывал, что любой ученый, вступающий в пределы его царства, явится во дворец правителя и изложит перед ним свою доктрину. Именно поэтому брахманы, маги и греческие философы стекались к царскому двору, оттачивая там свои теории. Менандр выслушивал их доводы, испытывал их и вежливо отвергал после того, как неизменно обнаруживал их несостоятельность. Тем не менее он продолжал поиск знания, хотя надежда на результат постоянно угасала. Так продолжалось до тех пор, покуда однажды Менандра не посетил буддийский мудрец по имени Нагасена. Поприветствовав его, царь приступил к своей обычной процедуре изучения новой доктрины. Их беседа продолжалась весь день и даже после захода солнца – всё это время философ и царь вели поединок вопросов и ответов. Когда Нагасена наконец умолк, Менандр встал и поклонился ему. С того дня буддийская дхарма была принята им как собственное учение.

Менандр распорядился построить ступы, посвященные Будде, а на своих монетах вместо изображений греческих богов чеканил буддийский символ колеса. Достигнув преклонных лет, он отрекся от престола и удалился от мира в пустыню, чтобы готовиться к следующему этапу трансформаций. Между тем наследие Менандра продолжало жить в сердцах его народа. Подобно останкам Будды, подданные разделили его прах как реликвию, а греко-индийцы не переставали служить своим мастерством мыслителей, писателей и художников «благородному восьмеричному пути» буддизма[87]. Дух Менандра обрел пристанище на страницах канонического буддийского текста «Милиндапаньха» («Вопросы Милинды»), на страницах которого его беседа с мудрецом Нагасеной продолжается по сей день[88].

18

Задолго до царствования Менандра на землях Центральной Азии обитала еще одна смешанная народность. Эти люди жили в укромных долинах высоко в горах, где с ними и столкнулся Александр. У них были голубые глаза, они говорили по-гречески и приветствовали македонцев как давно утраченных родственников. Поскольку Александр прибыл в эти места во время празднества в честь Диониса, их обитатели пригласили его принять участие в их жертвоприношениях. Поздно ночью за обильным возлиянием они поведали ему тайну своего происхождения: они были потомками участников гораздо более раннего похода, который был предпринят в доисторические времена, когда по Земле еще ходили боги[89].

Предание гласило, что в те времена Дионис решительно намеревался распространить свой культ по всему миру. Однако народ Индии отказался приносить ему жертвы, поэтому юный бог собрал два войска и пошел против него войной. В первом из этих воинств присутствовали барабанщики, флейтисты, менады, заклинатели и бойцы с берегов Средиземного моря, а во втором – сатиры, кентавры, циклопы, нимфы, пантеры, ползучие растения и существа из подземного мира. Две эти армии образовали танцующую процессию, готовую уничтожить всякого, кто осмелится встать у них на пути. Вода в озерах, мимо которых они проходили, становилась красной от крови убитых. Однако Дионис в знак милосердия превращал эти пятна войны в вино.

После затяжной и жестокой бойни индийцы в итоге уступили натиску армии Диониса. Готовясь отправиться на запад, в Грецию, победоносный бог оставил своим новым подданным прощальный дар – он обучил их искусству виноделия, и вскоре на склонах Индии зацвела виноградная лоза[90].

Александр тоже знал, как смешивать кровь и дары. Посреди руин завоеванных им индийских городов он бросил в почву семена, которым, подобно той лозе, предстояло принести плоды наслаждения. На протяжении столетий эти семена оставались под землей, ожидая благоприятного момента для всхода. Это случилось примерно во времена Менандра, когда религиозный ландшафт Азии претерпевал глубокую трансформацию. Буддизм из своей ранней формы, ориентированной на самоосвобождение духовной элиты, перерастал в проект спасения для всякого разумного существа. Небеса буддизма наполнялись бодхисаттвами – героическими персонажами, которые даровали всем тварным существам свою мудрость и сострадание. Буддистские проповедники возвещали благую весть, что любой человек вне зависимости от его статуса и происхождения содержит в себе потенциал «природы Будды». Новые представления о реальности разрабатывали и философы буддизма. В их описании мир представал в виде мерцающего света или галереи мимолетных образов, за которыми простиралась абсолютная пустота, незримая и лишенная материальности. Буддизм превращался в «Великую Колесницу» (Махаяну), доступную любому желающему преодолеть мучительные иллюзии этого мира.

Для распространения этой новой универсальной доктрины прежней религиозной образности было уже недостаточно. Поначалу Будда изображался лишь при помощи символов, вроде двух отпечатков ступней, силуэта пустующего трона или листвы фигового дерева. Однако теперь требовался более мощный визуальный язык, способный затронуть сердца и умы людей в разных регионах мира.

Именно тогда дар Александра наконец принес плоды. Из людей, явившихся вместе с его азиатской экспедицией, вышла плеяда художников и скульпторов, которые сохраняли технические приемы и эстетику своих предшественников. Особенно впечатляющего уровня синкретического совершенства достигли мастера из региона Гандхары. Именно они создадут для буддизма Великой Колесницы его стиль, который окажется одновременно настолько узнаваемым и незнакомым, что сможет обращаться к представителям любых народов.

В результате состоялась визуальная и религиозная революция. Будда впервые обрел тело, обладавшее отчетливо нездешним обликом. Нимб вокруг его головы напоминал солнечный круг Аполлона, в лице его присутствовало нечто от юного Диониса, положение его тела напоминало атлета, а в покрое его одежд безошибочно узнавался греческий фасон. Даже волосы Будды с развевающимися локонами, собранными в пучок, свидетельствовали о каком-то далеком инобытии.

В гандхарских статуях Будда и бодхисаттвы представали чужеземцами, которые странствовали по миру в поисках освобождения. Их сострадание не было направлено к какому-то конкретному сообществу. Мир в их глазах выступал синкретической единичностью всех живых сущих.

19

Невероятно, что столь жестокий человек, как Александр, смог после смерти стать певцом мировых религий. Египетский пантеон обрел новых богов, проповедь буддизма Махаяны обрела зримую форму, а в греческом эпосе появился новый герой – и всё это благодаря Александру. Лишь для своих старейших врагов – персов – он оставался не более чем кощунственным демоном[91]. То, что Александр совершил с их религией в ночь, когда был захвачен священный город Персеполь, было поистине непростительно.

В эту пьяную ночь празднеств Александр и его военачальники собрались посреди леса колонн в главном зале царского дворца вместе с придворными и женщинами из их свиты. На рассвете, когда алкогольное неистовство достигло апогея, одна афинянка призвала отмстить за честь греков. Сто лет назад, воскликнула она, персы сожгли Акрополь в Афинах, и вот теперь настал черед греков сжечь персидские монументы! Внезапно в руках у присутствующих замелькали факелы. Дворец был охвачен пламенем. Персы в ужасе смотрели на бушующий огонь, который пожирал всё: символы власти, произведения искусства, драгоценные предметы из ткани, слоновой кости и золота. Но самым трагичным было то, что в покоях дворца превратились в пепел священные зороастрийские писания, существовавшие в единственном экземпляре[92].

Александр сразу же пожалел об устроенном пожаре. К тому моменту он уже перенял персидские привычки, считал себя правителем Персидской империи и даже организовал царские похороны своему разгромленному предшественнику Дарию. Однако для персов он оставался «Александром проклятым» (Секандар гуджастак) – антитезой их собственному духу.

Казалось, на сей раз преступления Александра воспрепятствуют его возвращению в мир после смерти. Но не тут-то было. Для того чтобы вернуться в Персию, призраку Александра оставалось лишь дождаться того момента, когда исторические потрясения вновь поколеблют воображение народа этой страны. Ожидание это продолжалось более тысячелетия. Сначала к своему закату пришла эпоха эллинизма, затем – Парфянская и Сасанидская империи. К XI веку на территории Персии происходили катастрофические трансформации. Старая зороастрийская вера оказалась на грани исчезновения, а среди масс распространилось новое послание ислама. С севера наступали враждебные тюркские племена, и слабые правители Персии изо всех сил пытались сдерживать их.

Именно этот хрупкий момент Александр избрал для своего возвращения на сцену. Оно состоялось в стихах шедеврального эпоса – поэме «Шахнаме» («Книга царей») Абуль-Касема Фирдоуси, который воссоздал воедино прерванную нить персидской истории. В генеалогии полноправных царей Персии у Фирдоуси нашлось место и для Александра. Его невероятная биография выступала образцом для любого монарха, стремившегося создать единую страну на разоренной войной земле. В «Шахнаме» Александр изображен жизнеспособным союзом противоположностей: христианином, который следует наставлениям своего греческого учителя-язычника Аристотеля, почитает зороастризм и посещает Каабу в Мекке. Александр у Фирдоуси оказывается проницательным царем, которого больше интересует обретение мудрости, нежели завоевание новых территорий. Одному из своих противников он сообщает:

Между тем столь возвышенные воззрения Александра объяснялись лишь тем, что в его жилах текла исконно персидская кровь. Грекам, которые считали его потомком македонского царя, и египтянам, желавшим видеть в нем сына фараона, Фирдоуси сообщал, что в действительности Секандар (Александр) был сокрытым сыном персидского царя Дараба. Отец отказался от его матери из-за того, что уста ее издавали дурной запах, и отправил обратно в родную Македонию, не зная, что та уже беременна от него. Вернувшись домой в Пеллу, она родила мальчика и назвала его Секандаром по имени травы, излечившей ее от зловонного дыхания. Под наставничеством Аристотеля Секандар превратился в могучего воина и мудрого царя. Тем временем в Персии его отец Дараб вырастил своим наследником надменного сына Дару (Дария), единокровного брата Александра. Для восстановления надлежащей иерархии первородства им предстоит сойтись на поле битвы. В сражении с Дарой Секандар одерживает победу – по сути, их конфликт оказывается гражданской войной между персидскими царями. Своему побежденному брату Секандар заявил: «Мы братья с тобой, не горько ли род выкорчевывать свой»[94]. Завоевать весь мир ему удалось лишь потому, что он был персидским монархом и исполнял высшее предназначение персидского народа.

Для признания в качестве легитимного правителя Александр должен был отказаться от той принципиальной инаковости, которой были отмечены как его земная жизнь, так и посмертное существование.

20

Но даже после этого искупления персидский Александр сохранял черты своей прежней демонической природы. Из лба его торчали два рога, которые он скрывал под короной, но в подходящий момент демонстрировал их, дабы устрашить своих противников. В повествованиях бродячих сказителей Секандар перестал быть «проклятым» и стал Зу-ль-Карнайном – «Двурогим».

Происхождение этих двух рогов имело благородную и даже сакральную природу. Кроме того, согласно исламской традиции, они сыграли определенную роль в утверждении мусульманской веры. При жизни пророка Мухаммада его соплеменники обращались к иудейским мудрецам с просьбой помочь им разобраться с тем, насколько истинны его проповеди. Тогда мудрецы посоветовали поинтересоваться у Мухаммада о человеке, который в своих странствиях достиг пределов Востока и Запада: если Мухаммад сможет об этом рассказать, то действительно является пророком. Когда его стали расспрашивать, он поведал историю Зу-ль-Карнайна – «Двурогого», героя, который шел вслед за Солнцем от своего смертного одра на Западе до колыбели на Востоке. Сей праведный монарх подчинил свою жизнь божественному закону, а также был доблестным воином, который заточил полчища Яджуджа и Маджуджа (Гога и Магога) за железной стеной, где они будут оставаться до скончания времен[95][96].

«Тот, у кого два рога», упоминается в 18-й суре Корана, и хотя его подлинное имя там не указано, комментаторы почти не сомневаются, что Зу-ль-Карнайн – это и есть Александр. Разумеется, реальный Александр жил задолго до откровений Мухаммада, но то же самое можно сказать и о древних иудейских пророках, которых почитали как первых вестников Аллаха. Александр не был арабом, но им не был и Адам, первый совершенный человек, а равно и миллионы мусульман за пределами арабского мира. В то же время – куда более отягчающее обстоятельство – Александр был убийцей, жестоким завоевателем и человеком, одержимым жаждой славы. Как же все эти качества, слишком далекие от всего святого, позволили ему войти в ряды героев ислама?

Ответ, конечно, заключается в том, что никогда не было одного-единственного Александра. Исторический Александр практически полностью исчез – особенно после своей смерти, – превратившись в персонажа бесконечных небылиц. Появление его новой инкарнации в качестве мусульманского героя состоялось без соизволения историков и одобрения религиозных правоведов – ее мастерски создал голос поэтов, причем не высокопоставленных придворных литераторов наподобие Фирдоуси, а анонимных певцов народной традиции.

В Персии в эпоху исламского Средневековья возникали различные версии истории Александра. Их письменный пересказ под названием «Искендер-наме» сыграл важную роль в распространении ислама на тех территориях, где прежде исповедовался зороастризм[97].

В своей новой мусульманской ипостаси Александр наконец освободился от оков истории. Его приключения больше не имели никакой связи с исторической географией, превратившись в полноценное кругосветное путешествие – от Греции до Андалузии, через Страну Тьмы и великий Западный океан, Русь и Китай. Ему предстояло пройти сквозь еще одну Страну Чудес – еще более удивительную, чем та, которая описана в «Романе об Александре». Он сражался с великанами и людьми, у которых росли слоновьи уши, покорил доблестных летающих эльфов и в дальнейшем женился на их царице. Совершив это кровосмешение и поощряя браки между эльфами и людьми, Александр положил начало гибридной расе человекоэльфов. В том месте, где Небо касается Земли, он узрел ангела Исрафила с трубой, стоящего на вершине мировой горы Каф. Так Александру был дарован доступ к тому уровню реальности, куда обычно вхожи лишь пророки.

Мусульманский Александр больше не был одержим славой, приключениями или познанием. Вместо этого им руководила глубокая вера в невыразимую Божественность, пребывающую в самом сердце реальности, и пылающее желание стать свидетелем ее великолепия. В этой версии Александр покоряет мир чуть ли не случайно, странствуя в поисках незримого Бога, иначе Аллаха. Он проводил ночные часы в молитвах и все свои деяния совершал во исполнение распоряжений ангелов Бога.

21

Мусульманский Александр тоже отправляется на поиски источника вечной юности, узнав, что это легендарное место находится в Стране Тьмы, за краем света. Он выступает в путь со своим войском, и после продолжительного похода им встречается странное сообщество людей, которые живут без царей и судий и не имеют дверей в своих домах. Всё их имущество общее, поэтому они ни в чем не нуждаются. Среди них Александр обнаруживает уникальную фигуру по имени Хидр[98] – святого «зеленого человека», носящего цвет одеяний обитателей Небес и тех лож, на которых они вольготно пребывают, цвет купола Мечети Пророка и его собственный любимый цвет. Где бы ни оказался Хидр, он обращал в зеленую растительность любой пейзаж – даже пустыню[99].

Александр понимает, что Хидр был послан Богом, чтобы помочь ему найти источник вечной юности, и немедленно вручает ему командование своим войском. Во главе с Хидром они отправляются за пределы этого мира – в Землю Тьмы.

На протяжении всего путешествия Хидр сопровождал армию Александра во время переходов, но как только войско останавливалось на отдых, он исчезал. Однажды, блуждая в одиночестве, Хидр наткнулся на струйку воды, которая появлялась из-под земли. Испив этой воды, он ощутил, что ее вкус не похож ни на что, что ему когда-либо доводилось пробовать. Хидр поспешил обратно – сообщить Александру, что легендарный источник найден. Они вскочили на коней, поскакали к тому месту, но когда добрались туда, источник уже исчез – а на следующий день пропал и Хидр[100].

В этот момент сказители «Искендер-наме», глядя на своих слушателей, собравшихся на площади или в чьем-то доме, понижали голос: «Царь был удручен и полон сожалений – все усилия его оказались напрасны». Там, где Хидру сопутствовал успех, Александр был обречен потерпеть неудачу. Ведь, как повествуется в Коране, даже сам пророк Муса (Моисей) не мог угнаться за Хидром – и в результате упустил свой шанс испить из источника, только не вечной юности, а божественной мудрости.

Когда-то на заре истории Израиля Бог отправил Моисея на поиски Хидра – таинственного учителя, который должен был убавить его высокомерие, наполнявшее Моисея оттого, что он был избран пророком Божьим. Ему было велено взять с собой соленую рыбу и ожидать Хидра, как только она оживет. Предсказание осуществилось: Хидра явился через несколько мгновений после того, как рыба ожила. Моисей умолял Хидра взять его в ученики, но тот не испытывал особой охоты наставлять человека, у которого «не хватит терпения находиться рядом со мной». Моисей обещал, что будет беспрекословно повиноваться, и наконец после долгих уговоров Хидр согласился взять его с собой в путь. Вдвоем они добрались до берега «у слияния двух морей», где были дружелюбно приняты моряками и сели к ним на корабль. Но как только берег скрылся из виду, Хидр сделал в корабле пробоину. Озадаченный Моисей не мог не спросить своего господина о том, зачем он так поступил. «Разве я не говорил, что ты не сможешь сохранить терпение рядом со мной?» – отвечал ему Хидр.

Когда они вновь ступили на землю, Хидр как будто получал удовольствие от всё более эксцентричных поступков. Он убил посохом мальчика, который встретился им на пути. В деревне, жители которой отказались накормить их и оставить на ночлег, Хидр выпрямил стену одного из их домов, готовую обрушиться. И вновь Моисей не мог сдержать своего недоверия: «Зачем ты всё это делаешь?» Слишком уж часто ослушивался он своего господина. Тогда Хидр раскрыл Моисею скрытые мотивы своих поступков, а затем обернулся, исчез и больше не вернулся. В качестве прощального наставления он лишь сказал: «Я не поступал по своему усмотрению. Вот толкование того, к чему ты не смог отнестись с терпением»[101].

Так Моисей утратил единственного учителя, который мог открыть ему подлинно божественное знание. Он не смог постичь тайну, которая пронизывает своим духом всё, без различий между «добром» и «злом», «этим» и «тем», «родным» и «чужим».

22

Оставшись без помощи Хидра, Александру было нечего противопоставить собственной смертности. Его тело было подвластно болезням и гибели, а его юность принадлежала лишь герою из сказок. Однако его приключение с Хидром в Земле Тьмы не прошло даром. Хидру не удалось спасти Александра от его судьбы, но в конечном итоге именно Александр изменил судьбу Хидра.

С тех пор досточтимый «Зеленый Человек» представал во множестве обличий. Он продолжал странствовать по свету, совершая каждое путешествие под разными масками. Евреям он представал в качестве воплощения пророка Илии или ангела Самаэля – божественного обвинителя, который целую ночь боролся с Иаковом. Для христиан Леванта Хидр принимал облик святого Георгия или святого Саркиса-воина. Для зороастрийцев же он был воплощением духа Сраоши – ангела сознания. По сей день в святилище Бейт-Джала, что неподалеку от Иерусалима, мусульмане, христиане и иудеи совместно почитают Хидра, вознося ему славу в симфонии различных имен.

Кроме того, встреча с Александром изменила отношение Хидра к собственным последователям. Вместо своих прежних замашек трикстера он обрел манеры духовного предводителя. В суфизме – мистической традиции ислама – Хидр стал архетипом совершенного учителя. Суфийские наставники точно так же, как Хидр, требовали от своих учеников неисчерпаемого терпения. Учитель превращался в живое воплощение невыразимой сложности реальности, которая никогда не предлагает собственного объяснения. Ученики, в свою очередь, должны были следовать за наставником с беспрекословным послушанием, причем это была лишь первая стадия их пути вместе с Хидром. Подобно тому как «Зеленый Человек» поступил с Моисеем и Александром, суфийский учитель подводил своих учеников максимально близко к источникам вечной жизни и познания – и в этот момент требовалась дальнейшая трансформация. Если ученик не отбросит различия, присутствующие в языке, и не распознает зерна зла, пятнающие добро, и лучи добра, исходящие из темной бездны, он будет обречен на провал. От учеников требовалось перестать отождествлять себя с самими собой и действовать «по собственному усмотрению», поступившись властью над своей идентичностью. Если ученик суфия хотел преуспеть там, где потерпели неудачу Моисей и Александр, он должен был превзойти положение спутника Хидра и самому стать Хидром.

И тогда, в ярком огне своего прежнего «я», ученики наконец обретут то, что не удалось постичь Моисею и Александру. С этого момента Хидр будет воплощаться через них. Они вновь окажутся на берегу у края света, у слияния всех морей – только теперь будут знать верный путь.

Мы тоже продолжим путешествие по средиземноморскому воображению на тропе духовных поисков. Покидая эпоху Александра, нам нужно подготовиться ко встрече с еще одним поколением, стремившимся к жизни вне времени и родине вне географии. В следующей главе мы преодолеем вместе с ними один из самых мрачных поворотов в истории Средиземноморья. Мы прощаемся с чужеземцами эллинизма и присоединяемся к космонавтам поздней Античности[102].