1

До Всемирного потопа Средиземноморье было красочной землей. Из каньонов, рассекавших засушливые равнины, вздымались светящиеся соляные громады розового и белого цвета. Молочные воды озер, испаряясь в солнечном свете, усеивали ландшафт опаловыми зеркалами, отражающими облака. Стада антилоп паслись на равнинах из красной глины, покрытых скудной растительностью, а среди нетронутых залежей серого халцедона рыскали грызуны. Вдоль тропинок с сочной зеленью по берегам рек бродили слоны и бегемоты, которые свободно перемещались между Африкой и Европой.

На западе непрерывная горная цепь, протянувшаяся от Пиренейского полуострова до Марокко, выступала гигантской дамбой, отделявшей Атлантический океан от Средиземноморской впадины. С севера, востока и юга ее окружали земли трех континентов, а сверху, с небес, еще не населенных богами, за неощутимым движением тектонических плит взирало солнце Мессинской эпохи[3].

Не считая редких извержений вулканов, эрозии почв под воздействием ветров и испарения внутренних озер, равновесие в этом иссохшем Средиземноморье сохранялось более 600 тысяч лет. Генерации растений и животных сменяли друг друга, распространяясь по необъятным просторам суши. Но затем что-то стало меняться. Год от года волны Атлантики всё сильнее бились о кромку Западных гор. Песчаные побережья исчезали, проглоченные океаном, во внутренних территориях Средиземноморья разрастались соленые болота, которым удавалось даже карабкаться по подножиям гор. Воздух сотрясал шум падавших в воду валунов, и нарастающие волны размывали ауру вечности, некогда окружавшую прибрежные скалы. Казалось, спокойное соседство Океана и Суши прекратилось, и они вступили в борьбу друг с другом.

Однажды – этот момент не нашел отражения ни в одном историческом сочинении – для горной дамбы настал последний час. Прибой продолжал накатывать на ее вершины – привычная с недавних пор картина для пролетавших мимо птиц, – но вот еще одна волна ударила в скалы, и из горных глубин раздался грохот. Небо заполнил взрыв, будто разбивший скалы вдребезги, и апокалиптический грохот подавил все звуки на большом расстоянии вокруг. Верхушка горы подломилась у основания, и остальная масса рухнула в долину к востоку от хребта. Стаям птиц удалось выпорхнуть из листвы, но месиво из животных, деревьев, земли и камней исчезло в облаке пыли. Сквозь открывшийся узкий проход с чудовищным ревом хлынули волны Атлантики – горизонтальный водопад, гремучая река, которой не было равных. Казалось, в этот пролом устремились воды всех океанов, как будто каждой капле хотелось первой отвоевать землю, некогда принадлежавшую первобытному океану Тетис.

Менее чем за год вода заполнила весь средиземноморский бассейн от Гибралтара до Сицилии. Взяв небольшую паузу у второй горной цепи, соединявшей Ливию и Италию, вода затем прорвала и ее и затопила низменности, простиравшиеся до границ Ближнего Востока. Засушливые долины, сверкавшие всевозможными цветами соляные холмы, русла рек с пышной растительностью, птичьи гнезда, спрятанные среди деревьев, каньоны и холмы – всё погибло. Катастрофа пощадила лишь самые высокие плато.

Твари, пережившие потоп, были отрезаны от привычных путей миграций. Одни из них в поисках спасения долго пробирались вдоль берегов новоявленных полуостровов. Другие оказались пленниками одиноких островов, где было мало хищников, зато установившийся влажный климат позволял рассчитывать на бесконечное изобилие растительной пищи. Отрезанные от внешнего мира и свободные от тягот прежней суровой среды, слоны на Сицилии и бегемоты на Кипре стали уменьшаться в размерах. Среди птиц и насекомых, дезориентированных меняющимся ландшафтом, появлялись новые группы, принимавшие всё более разнообразное обличье.

Так возник новый мир, которому предстоит просуществовать миллионы лет. Именно в этом новом мире состоялась первая встреча со Средиземным морем отрядов первобытных людей, появлявшихся из Африки и Азии[4].

О чем думали эти люди, когда впервые шли по его берегам? Как они представляли себе природу и существо этого только что обнаруженного моря? Было ли у них хоть какое-то представление о потопе, который случился до их появления?

Заглянуть в мысли и воображение этих людей было бы и правда заманчиво. Однако о первых обитателях Средиземноморья мы знаем не больше, чем о предшествующих геологических эпохах. Единственным свидетельством их существования выступают обнаруженные археологами полустертые следы их жилищ, рисунков, орудий труда и костей. Ничто не может помочь нам забраться этим людям в голову. Даже когда находки допускают ту или иную интерпретацию, из этого невозможно составить представление о сюжетах, которые разворачивались в их внутреннем мире.

Главная проблема, разумеется, заключается в отсутствии письменных свидетельств. Без текстов любые гипотезы относительно систем верований или социальной организации этих людей могут носить по большому счету лишь произвольный характер. Сравнение с единичными коллективами, которые и сегодня живут в условиях «палеолита», не слишком продуктивно. Между жизненными ситуациями современного народа сан (бушменов), с трудом находящего пропитание на клочках земли в Южной Африке, и первых обитателей Средиземноморья, перед ногами которых лежали целые континенты, мало общего. В отсутствие письменных свидетельств археологи и этноантропологи могут лишь строить догадки о том, что именно происходило в сознании доисторических людей, либо проецировать на них собственные представления[5].

Возможность проследить самый ранний эпизод развития средиземноморского воображения появляется лишь с возникновением письменности в IV тысячелетии до н. э. Чтобы обнаружить первые сюжеты, при помощи которых жители Средиземноморья осмысляли свой мир, необходимо совершить затяжной прыжок через эпохи, оставив далеко позади палеолитические племена и неолитические деревни. Сжав тысячелетия в несколько строк, мы отправляемся в эпоху расцвета цивилизаций Месопотамии и Египта и в качестве путеводителя обратимся к табличкам с письменами и настенным росписям, возникшим на засушливых землях северо-востока Африки и Ирака. Из дошедших до нашего времени фрагментов мы узнаем о самых ранних мифах, повествующих о заре творения, о силах, которые боролись за господство над Вселенной, и о месте, отведенном в структуре космоса таким несчастным тварям, как люди.

2

Мифы лучше всего воспринимаются на слух. Столетиями они передавались из уст в уста, из поколения в поколение и лишь затем обрели письменную форму. Когда звучал миф, слушатели закрывали глаза, забывали обо всём, что их окружало, и внимали истории, разворачивавшейся в полумраке их собственного внутреннего театра. Боги и богини, герои и чудовища появлялись на этой воображаемой сцене, где каждый создает осмысленную историю собственной жизни в мире, однако с появлением мифологии этот процесс утратил привычную дискретность. Если в повседневной жизни рассуждениям о «добре», о собственной идентичности, о правилах «природы» отведено довольно скромное место, чтобы они могли сложиться в прозрачный поток рационального мышления, то мифы с их безудержным гомоном всецело завладевают нашей внутренней сценой. Их необузданность и жестокость призваны не вызвать шок, а сорвать с человеческого воображения тот покров, из-за которого его механизмы обычно остаются незаметными. Даже если мифы выглядели неправдоподобно и одновременно требовали, чтобы в них верили, это должно было напоминать слушателям, что такое же противоречие свойственно и тем приземленным мыслям, которыми они населяют свой внутренний мир.

Рассмотрим, к примеру, базовые идеи, на которых основан наш собственный опыт повседневной жизни. Можем ли мы считать себя уникальными индивидами, обладающими собственным именем и характером, если мы прекрасно знаем, что наше живое тело является постоянно меняющимся порождением бесчисленных микроорганизмов, находящихся в симбиозе с окружающей средой? Можем ли мы делать вид, что нас окружает мир, состоящий из дискретных объектов, понимая, что одна и та же невыразимая искра бытия органично соединяет и поддерживает все компоненты пространства? Может ли у нас сохраняться представление о линейном времени, если одного мгновения паники или скорби достаточно, чтобы прошлое, настоящее и будущее слились в единый миг, лишенный длительности? Тем не менее нам приходится держаться за эти фикции. Нам приходится верить, что всякий человек индивидуален, что любой предмет пребывает сам по себе, а вчерашний день отличается от завтрашнего. Откажись мы от возможности осмыслять реальность при помощи этих фикций, окружающий нас мир превратится в хаотичное пространство и мы не сможем вынести абсурдности жизни.

В этом-то и заключается потребность в мифологии – и в древности, и в современности. Слушая невероятные истории о богах и героях, мы отрабатываем механизмы, при помощи которых сами каждый день заставляем себя быть кем-то, идти куда-то и преследовать какие-либо цели. Мифы представляют собой окна, которые распахиваются в закулисное пространство нашего воображения, где сценография мира обнажает свои подмостки. Мифы беспокоят и одновременно успокаивают. Они демонстрируют, что те идеи, на которых основана наша жизнь, являются фикцией, однако эта фикция помогает нам вытерпеть наше положение смертных существ, заброшенных в бесконечность Вселенной. Они превращают наше беспокойное барахтанье в хаосе в ощущение, что мы идем по прочному мосту, и учат смотреть на бездну сквозь оптику, которая делает ее тьму не столь густой. Они показывают нам, что мечты и догмы, фантазии и законы вылеплены из одного теста, а идеологемы, господствующие в социуме, не опираются на какую-либо «естественную» легитимность. Мифы воодушевляют тех, кто волей своих человеческих собратьев лишился дома в угоду какой-то вымышленной истории, – этим изгнанникам мифы демонстрируют, что и они могут использовать истории для поиска своего пристанища.

В первую очередь мифы учат нас, что мы сами являемся историями и, подобно любым историям, мы существовали до своего появления на свет и переживем свой конец.

3

В начале был потоп – темная, древняя, бескрайная стихия без начала. Вода покрывала весь мир, и весь мир был водой. Мир не имел конца и края. Это была священная, изначальная, женственная вода. Египтяне называли ее Нун. Нун окружала лишь ее собственная тьма. В глубочайших безднах ее водяного тела свободно плыли два крошечных инертных существа, подобные семенам. Этими нерожденными детьми Нун были два начала – добро и зло, существование и уничтожение: сокрытый бог Амон и пожиратель миров Апоп. До сотворения времен они спали внутри Нун. Однажды, в незапамятный момент, из бесконечных глубин Нун поднялся таинственный предмет. Он всплыл цветком голубого лотоса, и когда его листья легли на темную поверхность, раскрылись синие лепестки. В их центре молча сидело обнаженное дитя-андрогин. Оно открыло глаза, раздвинуло губы, и сквозь тьму из рта его раздался чудовищный крик.

В тот же миг неуловимое движение нарушило спокойствие вод бездны, над которыми находился ребенок. Это Апоп, разрушительное начало, впервые всколыхнул свое змеиное тело, свернутое в спираль.

Так появилось время. Оно задало меру реальности, состоявшей лишь из трех элементов: Нун (вода), Амон (дитя) и Апоп (змей). Уставившись на бескрайнюю пустоту перед собой, Амон ощущал внутри себя нарастающее сокрушительное одиночество. Противясь этой пустоте, он превратил свою руку в богиню, а сам стал мужчиной. Своей рукой-богиней он ублажал себя, собирал свое семя и клал его в рот. Когда же он чихнул и сплюнул, из ноздрей его родился Шу – бог воздуха, а изо рта – Тефнут, богиня влаги и дождя. Породив этих существ, Амон стал называться именем Атум, «обладающий полнотой».

Именно так, согласно представлениям египтян, у мира появились первые обитатели. Воды раскрыли свой секрет, обернувшийся добром и злом, Амоном и Апопом, – всё остальное породила сила эмоций. Космос возник из печали и одиночества, а акт творения преобразил самого творца.

Еще одной первоначальной силой, создавшей Вселенную, было свербящее ощущение беспокойства, которое скрывается за существованием любого человека. Когда реальность впервые проявила себя, ее постигло преображение, посещающее родителя при рождении ребенка, художника при создании творения, мыслителя, которого осеняет идея. Человека и Вселенную поддерживают одни и те же основания, приводят в движение одни и те же силы, связывает одна и та же хрупкая участь.

4

Иное представление о происхождении мира было у жителей Древней Месопотамии. Источником всего сущего здесь тоже выступали первозданные воды – Тиамат. Отличие заключалось в том, что у Тиамат были муж Апсу и сын Мумму, вместе с которыми она властвовала над реальностью. Из Тиамат без каких-либо мучений или желаний появилось множество других богов:

Новое поколение богов производило собственное потомство, пока мир не оказался населен сонмищем божеств. Каждый бог или богиня были наделены особыми силами. А там, где есть сила, растут и амбиции. Стремление привести первобытный хаос к порядку будоражило младшие поколения богов. Они собрались вместе, сговорились и приступили к обустройству нового космоса. Однако время было не на их стороне. Шумные споры младших богов насторожили их прародителей – Тиамат, Апсу и Мумму, которые решили восстановить первоначальный мир, стремительно уничтожив всех потомков. Известная историческая тенденция – старшее поколение поучает своих детей, пойдя против них войной, – возникла еще в самом начале существования Вселенной.

Когда весть о готовящемся нападении добралась до младших богов, они «заметались, после затихли, безмолвно сидели»[7]. Кто мог осмелиться открыто противостоять гневу прародителей? Тогда поднялся Эа, бог мудрости, который с помощью своего магического арсенала пробрался в тыл противника и заклинаниями усыпил Апсу и Мумму. Затем он умертвил Апсу, а Мумму обратил в рабство, утащив его за продетую сквозь нос веревку, как быка.

Война кончилась, не успев начаться. Из уважения к богине-матери ей была дарована пощада. Однако она не смирилась с поражением и создала нового бога по имени Кингу, которого сделала своим новым мужем. Тиамат родила множество новых чудовищ, составивших ряды ее полчища.

Силы хаоса во главе с Кингу обрушились на устроителей порядка – и младшие боги затрепетали от страха.

5

Идея длящегося космического конфликта является постоянным элементом средиземноморских космологий. Особенно характерным мотивом был естественный враждебный раскол между отцом и первенцем. В древнегреческой мифологии Уран, первобожество неба, был свергнут своим сыном Кроном (Хроносом), который оскопил отца и выбросил его тестикулы в море. В свою очередь Хронос был свергнут своим сыном Зевсом. Вместе с каждой космической войной первозданный хаос постепенно сокращался, но оттого, что в мире появлялось больше порядка, он не становился лучше. Из золотого века правления Крона, когда никто не знал ни голода, ни нищеты, ни старости, ни смерти, а чудовища, люди и боги жили вместе в гармонии, мир незаметно перешел в серебряный век, затем и в бронзовый, пока наконец не погрузился в жалкий железный – и на этой сцене разворачивается нынешняя история человечества. Средиземноморское воображение никогда не выстраивало идею исторического «прогресса» и не выступало безоговорочным сторонником порядка. Однако даже порядка бывает слишком много: чем сильнее реальность оказывается стиснута в клетке идентичностей и различий, подобно реке, запруженной каскадом плотин, тем ближе подступает момент, когда хаос вырвется наружу и вновь поглотит всё.

В архаичных представлениях последовательное движение к порядку, а стало быть, и к катастрофе – непреодолимо. Однако ответственность не всегда лежит на молодых поколениях. Порой верный путь к саморазрушению начинался с того, что не младшие, а старшие боги начинали сражаться со своими детьми.

Именно такая ситуация сложилась в семействе Атума, египетского бога-демиурга. Его дети Шу и Тефнут покинули отчий дом сразу после рождения, чтобы исследовать Вселенную. Тогда Атум вырвал из своей головы Глаз – самостоятельное женское божество и отправил его на поиски непокорных детей с целью вернуть их домой. Поскольку никаких других кандидатов для создания пары у них не было, Шу и Тефнут соединились друг с другом и произвели на свет двух детей – Геба, бога земли, и Нут, богиню неба. В отличие от своих родителей, покинувших дом в поисках приключений, Геб и Нут не испытывали желания странствовать. Чувством, которое ими руководило, была любовь – столь страстная, что наедине друг с другом они теряли четкие очертания, становясь одним целым. Это новое поколение, казалось бы, могло обратить вспять нисшествие космоса к порядку, вернув реальность к ее исходному хаотическому единству.

Но, обеспокоенные последствиями союза Геба и Нут, родители решили разорвать их объятия. Их отец Шу, бог воздуха, проскользнул между ними и, вытянув руки вверх, поднял тело Нут, оттолкнувшись ногами от сына Геба, который так и остался лежать без движения – лишь одинокий фаллос его указывал в сторону сестры, а гневный взгляд – в направлении отца.

Так Шу создал атмосферу – воздушное пространство между небом и землей, где могла процветать жизнь, а у солнца было достаточно места для восхода. Это был «незабываемый момент», озаренный золотисто-розовым светом самого первого восхода солнца, а вытянутые вверх руки Шу стали символом жизни, увековеченным в иероглифе, обозначающем ка – жизненную силу тела и души.

6

Тем временем в Месопотамии война между поколениями богов достигла апогея. Воинство чудовищ Тиамат во главе с ее новым мужем Кингу было готово ворваться в лагерь младших богов и сокрушить их планы по устройству нового космического порядка. Чтобы остановить это наступление, навстречу им был отправлен Эа, бог мудрости, чья магия принесла победу в первой войне. Но от одного лишь вида полчищ Тиамат, собравшихся на равнине, сердце Эа содрогнулось, и он бежал. Тогда вперед был выставлен еще один бог – Ану, «могучий герой»[9]. Но и с ним приключилось то же, что и с Эа: утратив мужество перед видом врага, Ану воротился назад. Младшие боги были в растерянности. У них не было войска, чтобы противостоять полчищам Тиамат, и потому им требовался лидер, способный выиграть эту войну в одиночном бою. Их последней надеждой стало божество, которое не входило в сонм младших богов и потому уступало им рангом, но чья военная слава достигла даже их ушей, – «доблестный Мардук!»[10]

Договариваться с Мардуком младшие боги послали мудрого Эа, подобно тому как в «Илиаде» военный совет греков направляет хитроумного Одиссея, чтобы тот убедил Ахилла снова взяться за оружие. Однако Мардук, как и Ахилл, не спешил сражаться. И если Ахилл потребовал, чтобы перед его возвращением в бой ему были возданы публичные почести, то Мардук в обмен на помощь в борьбе с Тиамат захотел обрести статус правителя:

Сколь бы неприятно ни звучало предложение Мардука для божеств, отказаться от него они не могли. Либо они позволят богам из низшего пантеона взойти на вершины власти, либо скоро их самих одолеют силы хаоса.

Но прежде чем признать этого чужака своим предводителем, младшие боги потребовали, чтобы он продемонстрировал им свою божественную силу. Призвав Мардука на суд своего собрания, младшие боги показали ему звезду и заявили:

Мардук подчинился. Заговорив, он заставил звезду исчезнуть силой своих слов, а затем таким же способом возникнуть вновь. Месопотамский язык, подобно логосу (речи) греков, ху (изречению) египтян и вербуму (слову) христиан, был силой, способной творить чудеса.

Суд младших богов ликовал – теперь у них был свой герой. Мардук же готовился к битве.

7

«Война – отец всех и царь всех», – утверждал греческий философ Гераклит[13]. Представление о том, что конфликт лежит в основе мира, было общим для средиземноморских мифологий древности. А поскольку все силы, ведущие борьбу за космическое первенство, порождены одной и той же Вселенной, война между ними по своей природе является братоубийственной.

Для воображения древних египтян братоубийство стало ключевым элементом финальной части их мифологии, посвященной судьбам второго поколения богов. После того как Геб и Нут были разлучены своими родителями, на свет появились плоды их союза. Их детьми, возникшими из тела Нут, были Осирис, Сет, Исида и Нефтида – два сына и две дочери, комбинация, гарантирующая дальнейшее потомство. Однако, в отличие от их родителей, для этого нового поколения любовь не была единственной побудительной силой. Двое детей, Осирис и Исида, действительно были настолько влюблены друг в друга, что вступили в связь еще до своего рождения. Но их брата и сестру будоражили иные эмоции. Сета и Нефтиду, тоже ставших супругами, с остальными членами их семьи связывали зависть и ненависть. Судьба не проявила к ним благосклонности. Если Осирису и Исиде было вверено правление Египетским царством (оказывается, оно существовало уже тогда!), то Сету и Нефтиде досталась всего лишь суровая глушь Ливийской пустыни. Вместо наслаждения пышными берегами Нила им пришлось довольствоваться бесконечно однообразными песчаными пейзажами.

Однажды Сет вместе с несколькими приспешниками отправился на царский пир, устроенный Осирисом в своем дворце. Они явились туда с подарком, торжественно поместив его в центре залы, – это был большой открытый и пустой деревянный ящик, превосходно украшенный изнутри и снаружи. Таких ящиков – длинных и прямоугольных – прежде никто не видел. Сет со спутниками утверждали, что дар сей предназначен тому, чье тело будет точно соответствовать его размерам. Осирис был взволнован, как ребенок, и настоял, что попробует забраться в ящик первым. Ему легко это удалось, и когда Осирис обнаружил, что его кончики пальцев и макушка без малейшего стеснения помещаются внутри этого чудесного предмета, он пришел в восторг. Он не мог налюбоваться яркими изображениями, украшавшими деревянные стенки, но мгновение спустя на него опустилась тьма. Сет и его приспешники запрыгнули на ящик и запечатали его крышкой. Осирис, оказавшийся в ловушке, почувствовал внезапный толчок, когда его похитители подняли саркофаг. Они вытащили его из дворца, отнесли на берег моря и швырнули в волны – в Средиземное море, воды которого слишком уж напоминали воды Нун. В них утонувший Осирис и нашел свою смерть.

Вернувшаяся во дворец Исида принялась искать своего брата и мужа повсюду: в городах, в пустыне и на берегах рек, отправившись в далекие путешествия за пределы Египта и за море. И лишь спустя годы поисков, оказавшись в Ливане, стране кедровых деревьев, она обнаружила саркофаг с Осирисом, вделанный внутрь сладко пахнущего живого ствола. Плачущая Исида отправилась с саркофагом обратно в Египет, в тот самый дворец, где прошло их счастливое время вместе с Осирисом.

Египетские боги были подвластны проклятию смерти. Они жили долго, но небесконечно и подобно простым смертным тоже жаждали бессмертия, которого можно было достичь лишь с помощью погребальных обрядов. И вот, пока Исида занималась подготовкой этого ритуала, Сет снова послал своих приспешников во дворец, чтобы те выкрали тело его брата – и, разрубив его на четырнадцать частей, разбросали по всему Египту.

Вновь Исида осталась одна – и вновь отправилась в дорогу.

8

Но давайте сделаем небольшую паузу, оставив Тиамат и Мардука, Исиду и Осириса застывшими посреди спектакля нашего внутреннего театра.

Еще до того, как погрузиться в египетскую и месопотамскую космогонию, мы задумали отправиться на поиски способов, при помощи которых народы Средиземноморья преодолевали ощущение радикальной дестабилизации и пытались справиться с опытом катастрофы. Едва обратившись к мифологии, мы столкнулись с первой из этих катастроф – и она состоялась не в конце, а в начале мира. Есть ли событие более тревожное и дестабилизирующее, чем рождение во Вселенной, о которой нам известно очень мало? А меньше всего мы знаем, почему эта Вселенная существует и почему мы существуем в ней. Помимо наших собственных радостей и страданий, а также горизонта смерти, опоясывающего наше конечное существование, ни одна из граней реальности никогда не раскрывается перед нами полностью. Ответом на это замешательство и выступают мифы о происхождении Вселенной, являющие нам тот смысловой пласт, где мы можем позволить себе небольшую передышку, оглядываясь вокруг без страха, что нас поглотит бесконечная Вселенная. Мифы творения не разрешают загадку реальности, но им под силу завязать ее в магические узлы, образуемые переплетением мифологических сюжетов.

Но как только Вселенная обретает форму, мифы принимают иную траекторию. Наступает время семейных драм, ревности, амбиций, войн между разными группировками божеств. Что же со всем этим делать? Как эти истории могут утихомирить метафизическую потерянность внутри каждого из нас или спасти нас от катастрофы?

За травмой рождения следует еще одна дестабилизирующая перемена: мы узнаем о существовании других людей, которые кажутся нам столь же непроницаемыми, как бесконечная Вселенная. Мы не можем быть уверены, реальные ли это существа или просто галлюцинации. И даже если они реальны, то мы не знаем, в какой степени они похожи на нас: испытывают ли они те же чувства, отзываются ли слова в их сознании теми же смыслами, что и в нашем собственном?

В то же время мы знаем, что существование других несет в себе тайну – столь же глубокую и непостижимую, как хаос, бурлящий под земной поверхностью. Более того, лицо другого человека смотрит на нас взглядом, пронизанным едва ли не божественной энергией. Кто же все эти окружающие нас люди? Как нам следует вести себя по отношению к ним? Чего они хотят от нас – и что мы должны дать им? Как мы уже убедились, поведение богов из мифов по отношению друг к другу нарушало любые границы представлений о добре и зле. Их действия больше напоминали случайные изменения погоды, нежели предсказуемый результат поступков, направляемых этикой.

Боги, обитающие в темной субстанции, из которой произрастает реальность, не связаны этическими императивами, и, хотя им приходится подчиняться высшей Судьбе – космическому закону тюхе, как называли его греки, – этот закон никоим образом не является моральным. Кодекс поведения богов основан не на абстрактных идеях, а на непосредственности их действий. Их деяния задают форму реальности, очерчивая сферы дружбы и вражды, притяжения и отталкивания, точно так же как незадолго до этого боги создавали первоначальные структуры мироздания. Боги любят, не ощущая необходимости обращаться к идее «любви», и сражаются, не требуя морального оправдания своим войнам. Сам факт их аморальности выявляет пустоту любых представлений о добре и зле.

Подобно тому как мир является поэтическим результатом нашего воображения, этика имеет поэтическое основание в наших действиях, оказываясь тем непосредственным и решительным жестом, с помощью которого мы принимаем чужую боль как собственную или проецируем собственные страдания на желания других. В этом и заключается (а)моральный урок мифов: наш этический выбор определяется именно действием, а не абстрактными идеями.

Но не будем долго задерживаться на подобных умозрениях. Давайте вновь закроем глаза и вернемся в тот внутренний театр, где мы оставили застывшими мифических героев нашей истории. Возвратимся в гущу их драм и сражений, где создается ткань нашего мира.

9

Если египетское святое семейство раздирали козни и предательства, то исход войны между двумя поколениями месопотамских богов решался непосредственно на поле боя.

Покинув собрание богов, Мардук вооружился тем, что создал сам, – красный оберег меж губ, в одной руке – противоядие, в другой – дубинка, сбоку лук и колчан. Позади Мардука, в резерве, ждали семь ветров, ураган, смерч и ливень. Узрев его мощь, младшие боги пришли в неистовство:

Взобравшись на свою штормовую колесницу, Мардук отправился к расположению воинства Тиамат. И не только не дрогнул сам, но одним своим видом обратил полчища чудовищ в бегство, испугался даже сам храбрый Кингу, военачальник и муж Тиамат. Направившись прямиком в сторону Тиамат, Мардук воззвал к этой почтенной и ужасающей матери всех богов:

Тиамат попыталась проглотить своего дерзкого потомка, раскрыв рот, но в этот момент Мардук направил в ее сторону свое войско ветров, чтобы удерживать челюсти Тиамат разинутыми. Он снял лук, наложил стрелу на тетиву и выстрелил Тиамат прямо в пасть – стрела пронзила ее внутренности и добралась прямо до сердца. Затем Мардук взялся за Кингу – подчинил его и заковал в кандалы. Тем временем в сражение вступили младшие боги, окружившие остальное воинство чудовищ, а Мардук вернулся к бездыханному телу Тиамат. Оно лежало перед ним на земле – это гигантское тело первых вод, лишенное жизни и сжавшееся до чистой материи. «Поражена», – презрительно заметил он и «рассек ее тушу, хитроумное создал. Разрубил пополам ее, словно ракушку. Взял половину – покрыл ею небо»[16]. Ветрам Мардук приказал удерживать воду, вытекшую из Тиамат, а из другой половины ее тела создал Землю, и в результате созданный мир напоминал полог.

Итак, Небо и Земля возникли из войны, матереубийства и расчленения. Фундамент дома омыт кровью, а крышу сдавливают темные воды хаоса.

10

Исида тем временем бродила по бескрайней земле Египта в поисках рассеянных по ней останков своего брата и мужа Осириса. Она нашла тринадцать частей, кроме детородного органа. Вернувшись во дворец, богиня взялась восстановить из своих жутких находок тело Осириса: дабы скрепить рассеченные части, Исида оторвала длинный и узкий кусок полотна, на который соединила их своим магическим искусством, а новый фаллос для Осириса создала из золота. Затем, превратившись в ястреба, Исида воспарила над мумией Осириса. Взмахнув крылами, она наполнила его новым дыханием жизни. Едва он открыл глаза, как Исида вернулась в свое женское тело и совокупилась его золотым фаллосом. Так был зачат Гор – сын Осириса и Исиды, мститель за их беды.

Месяцы беременности Исида ощущала горькое одиночество. Вернувшийся к жизни Осирис больше не был тем жизнерадостным богом, рядом с которым прошли годы ее юности. Его тело оставалось скрепленным бинтами, чтобы не развалиться на части, его золотой фаллос был отделен от туловища, тогда как кожа сделалась темно-зеленой, как лист плюща. Осирис превратился в «утомленного бога»: он был живым, но не жил по-настоящему. Вскоре он простился с Исидой и покинул ее, присоединившись к подобным себе существам – находящимся на грани между жизнью и смертью. Он стал Владыкой Подземного мира – грозным, но милосердным судией душ на их последнем пути в загробную жизнь.

Тем временем подрос Гор – дитя Осириса и Исиды. Мать изо всех сил старалась защитить сына как от Сета, его дяди, так и от того бурлившего внутри Гора гнева, который она ощущала. Но даже магическое искусство Исиды не могло свернуть Гора с пути, предначертанного ему судьбой. Уверенный в себе юноша Гор, бог с соколиной головой, не собирается прятаться от Сета и отправляется на поиски своего дяди, решив раз и навсегда покончить с губительной для его семьи распрей.

Встреча двух богов произошла на краю пустыни, на границе между державой Сета и изобильным царством Гора. Разразившаяся битва отличалась небывалой яростью. Сет, более сильный и искушенный, без труда ранил Гора, вырвав ему один глаз, затем одолел племянника, совершив над ним насилие. Но на стороне Гора – энергия юности, питаемая неистощимым исступлением. Сражение продолжилось – шли дни, годы, десятилетия… Наконец Гор нанес Сету мощный удар, который поверг того на землю, и тогда племянник отсек дяде тестикулы. В кровавом экстазе он был готов прикончить Сета, но как только Гор занес свое оружие для последнего удара, на поле битвы ворвалась Исида. Она громко кричала, требуя, чтобы сын остановился. Сет всё же приходился им родственником, а богам не пристало убивать друг друга. Своей магией Исида обездвижила пылавшего яростью Гора и позволила раненому и побежденному Сету вернуться в свою пустыню. Но как только ее заклятие спало, Гор повернулся к ней с тем же самым оружием, которое ему не удалось вонзить в своего дядю, и обезглавил ее.

Однако Исида не умерла, ибо была способна оживить любое тело, включая собственное, – не утратила она и любви к своему сыну. И всё же правление Гора началось под той же зловещей звездой войны, матереубийства и расчленения, которая сияла в момент возникновения мира в Месопотамии.

11

Увидев, что его победа над Тиамат обернулась порабощением ее разгромленного воинства, Мардук был разгневан. Но причиной его гнева было не сострадание, а солидарность с равными себе. Чем божественная природа чудовищ Тиамат отличалась от его природы? Кровь этих детей прародительницы, возможно, была связана с первоистоком даже больше, чем его собственная. Победой Мардука воспользовались младшие боги, вымещавшие свое недовольство на проигравших. Согласившись подчиниться Мардуку, младшие боги стали требовать, чтобы побежденные враги сделались их рабами. Остатки воинства Тиамат были отправлены возделывать поля Земли, собирать урожай и сжигать его в жертву младшим богам и их предводителю Мардуку.

Но Мардуку не приносил удовольствия ни дым, поднимавшийся от алтарей, ни прекрасный порядок только что вырытых каналов. Тяготы физического труда – удел машины, а не божественного потомства.

Поэтому Мардук задумал создать совершенную рабочую машину, на которой было возможно выполнение любых услуг, потребным богам. Но это должна была быть живая машина, из плоти и крови, наделенная достаточным интеллектом для выполнения своих задач и достаточной продолжительностью жизни для десятилетий гарантированной верной службы. Мардук нарек эту машину луллу – «человек».

О своем плане Мардук сообщил другим божествам: создание человека и освобождение всех божественных существ от труда должно было придать новому порядку Вселенной окончательную форму. Замысел Мардука по переустройству универсума с воодушевлением приветствовали пленники из воинства Тиамат – полная автоматизация труда при помощи разумных машин даровала бы им свободу и вернула законный статус. Однако взамен Мардук потребовал принести в жертву их военачальника Кингу, чья кровь должна была вдохнуть искру жизни в человека-луллу. Сделка была принята без колебаний. Чудовища схватили Кингу, заковали его в кандалы и «объявили вину его, кровь излили». А затем бог мудрости Эа «людей сотворил… на этой крови»[17].

Так и появились люди. Подобно планете, где им предстояло жить, и Вселенной, в пределах которой эта планета находилась, они возникли из крови, страданий и предательства. Их удел состоял в том, чтобы служить рабочим приспособлением внутри великого шатра Небес и Земли. Людям предстояло работать на богов и подчиняться любому их требованию, оставаясь в неведении об истинном смысле своих действий. Эти машины могли обучаться, им было по силам со временем совершенствовать свое мастерство, но они в любом случае так и оставались машинами. Луллу были остатком поверженного военачальника, которого принесли в жертву его товарищи, выкупом, уплаченным за свободу воинства чудищ.

12

Всё Средиземноморье разделяло это мрачное представление о человеческой судьбе.

В самом начале Ветхого Завета, в книге Бытия, составленной, вероятно, после вавилонского пленения евреев, появление людей в мире изображалось как изгнание из рая в мир, где им предстояло изнурительно трудиться, страдать и умирать.

Древние греки воспринимали человеческий удел как проклятие. В одном из греческих мифов рассказывается о том, как во время охоты фригийский царь Мидас наткнулся на Силена – лесное существо полубожественной природы – и поймал его. В обмен на свободу Мидас потребовал от него раскрыть секрет, в чем для человека состоит лучшая доля. Неохотно подчинившись, Силен сообщил:

Зачем ты вынуждаешь меня говорить о том, что для человека лучше и не знать. Ведь тот, кто пребывает в неведении о своих несовершенствах, более свободен от скорбей. И для человека совершенно невозможно обрести лучшую из всех вещей ⟨…⟩ ведь лучшее для всякого мужа и для всякой жены – вовсе не родиться; однако следующая лучшая вещь после этой и первая из тех, что для человека достижимы, но из лучших всё же лишь вторая, это – родившись, умереть настолько быстро, сколько то возможно[18].

Древние египтяне тоже считали, что на человечестве с момента его создания лежит печать горя. Согласно египетским мифам, люди возникли не из крови принесенного в жертву бога, как луллу в Месопотамии, а из слез одного из божеств. Первое появление людей в египетских мифах относится к тем временам, когда еще не было Исиды, Осириса, Сета и Нефтиды, – к той эпохе, когда бог-демиург Атум пытался разобраться со своими непокорными детьми Шу и Тефнут.

Вернемся к эпизоду, где Шу и Тефнут покидают дом своего отца, чтобы познать Вселенную. Атум направил за детьми свое Око – божество женской природы, которому удалось их вернуть. Но когда Око вернулась на свое привычное место в голове Атума, оказалось, что за время ее отсутствия бог-демиург нашел ей временную замену. Ослепленная ревностью, богиня разразилась невероятным гневом! В бешенстве сорвавшись с места, она облетела Вселенную, выпуская на волю всю мощь своих солнечных лучей и уничтожая всё на пути. Чтобы спасти свое творение от ярости собственного Ока, Атуму пришлось пустить в ход всю силу убеждения!

Однако перед тем, как сорваться, богиня Око горько заплакала. Из этих слез и родились первые люди, не имевшие какой бы то ни было явной причины для своего существования. Дети божественной тоски, они с самого начала были привязаны к судьбе и невзгодам богов.

Во время странствий Исиды по Средиземноморью в поисках Осириса люди плакали вместе с ней и приходили ей на помощь, а когда Гор одержал победу над Сетом, радовались вместе с ним. Песчинками на заднем плане люди присутствовали и в тот момент, когда демиург Атум, уже оставив позади свое первое имя Амон, претерпел вторую метаморфозу.

Отныне Атум стал называться Ра – богом Солнца. Он занял свое место на Небесах, откуда даровал свои лучи и благословение собственному творению. Однако правление его не было гладким – дети и внуки Ра питали амбиции завладеть его положением владыки мира. Внутри божественного семейства стал назревать мятеж, куда оказались втянуты и люди. Когда же восстание потерпело крах, всю тяжесть расправы полностью приняли на себя люди, как это часто бывает с бунтовщиками из низов. Дабы преподнести урок любым мятежникам и очертить границы космической иерархии, Ра вновь отделил свое Око и поручил ей уничтожать людей – вплоть до последнего. Богиня Око летела над землей на бреющем полете, позволив своим лучам сиять во всю силу их жара. Куда бы она ни направлялась, за ней повсюду тянулся след из сожженных городов и искореженных тел. Никто не мог скрыться от богини. В конце первого дня, когда она вернулась передохнуть в голову Ра, большинство людей уже были уничтожены.

13

Итак, для египтян люди представляли собой случайный побочный результат божественного гнева, в представлении жителей Месопотамии они служили механическим рабочим инструментом, а в греческих мифах – декоративным дополнением к миру. И лишь у евреев для людей обнаружилось более благородное происхождение, ведь иудейский Бог создал их по своему образу и подобию.

Однако в целом людям было не под силу защититься от гнева богов. В любых мифологических сюжетах человечество пребывало в шатком равновесии – оно в буквальном смысле зависело от собственных preces (молитв – лат.). Малейшего греха было достаточно, чтобы под угрозой оказалось выживание всего рода человеческого.

И, конечно, время такого греха неизбежно наступало. Что именно совершали люди в тот момент, не имело особого значения. Первородный людской грех, вероятно, заключался лишь в том, что они твари этого мира, привязанные к его циклу рождения, старения и разрушения. Бренность, как и смерть, была естественным горизонтом их существования.

Например, месопотамские боги, поглядев на Землю в один прекрасный день, ощутили недовольство тем, что люди активно размножаются. Людей становилось всё больше, в них росло высокомерие и уменьшалось желание служить богам – всё это убедило богов, что первую модель машин-луллу необходимо отозвать. И тогда они послали на Землю огромный потоп – такой, что «ни один человек не должен был выжить»[19].

Однако и божественные планы редко реализуются полностью. Бог мудрости Эа, под чьим руководством фактически происходило создание первых людей, ускользнул из собрания богов и спустился на Землю, чтобы сообщить одному из своих творений о близящейся катастрофе. Выбор Эа пал на человека по имени Утнапиштим, который жил со своей семьей на берегах Евфрата:

Утнапиштим беспрекословно подчинился. Он построил большое судно и погрузил на него свое серебро, золото и скот, друзей, семью, домашних и диких животных, а также мастеров всевозможных умений и ремесел. Как только Утнапиштим завершил свои приготовления, полил дождь. Этот потоп был столь же стремительным и разрушительным, как наводнение, в результате которого возникло Средиземное море в конце Мессинской эпохи. Потоп бушевал несколько дней, уничтожая всё на Земле, – он был столь разрушительным, что даже боги «устрашились, поднялись, удалились на небо… / Прижались, как псы, растянулись снаружи»[21].

Только узрев масштабы опустошения, боги поняли, что сотворили. Уничтожив людей, разорив поля и разрушив храмы, они собственными руками оставили себя без подношений. Больше не осталось никого, кто мог бы возжечь благовония или принести им в жертву вкусное мясо и пиво:

Когда потоп стал отступать, сладкий запах благовоний неожиданно донесся из разоренного мира к небесам. Посмотрев вниз, боги узрели то место, где высадились Утнапиштим и его спутники. Выжившие чествовали жертвоприношениями тех, кто пытался стереть с лица земли их племя. Испытав облегчение пополам с обидой, боги постановили, что Утнапиштим заслуживает награды за спасение тех, кто сможет продолжить жизнь, но одновременно и наказания – за то, что бросил вызов их губительной воле. Поэтому Утнапиштиму и его жене боги даровали бессмертие, изгнав их из общества людей. Их поселили на необитаемом острове по ту сторону Вод Смерти – за пределами мира, – где Утнапиштим и его жена будут жить вечно: бессмертие станет их проклятием. Именно там однажды в далеком будущем они расскажут месопотамскому герою Гильгамешу тайную историю потопа.

14

Когда богиня Око уснула после первого дня расправы над людьми, демиург Ра взглянул вниз оценить, как она выполнила свою задачу. Прежде прекрасные египетские города лежали в руинах. Отдельные выжившие, потрясенные случившимся, бродили среди груд обугленных тел в поисках предметов, которые еще можно было спасти, или людей, которых можно было похоронить. Ра тут же пожалел о содеянном. Еще один день такой расправы – и от человечества не останется ничего. Тогда Ра подумал, что работу богини Око стоило бы прекратить. Однако быстро погасить стремительно вспыхнувшую ярость богини невозможно – она не остановится, пока не увидит поля Египта, залитые кровью. Поэтому Ра обратился к одному из выживших – жрецу из города Гелиополя (Города Солнца – греч.), чтобы тот поручил своим слугам запасти семь тысяч кувшинов пива. Когда слуги приступили к обработке ячменя для изготовления пива, перед ними чудесным образом возникла насыпь неизвестного красного минерала. Ра приказал им измельчить это вещество и смешать его с пивом. Когда кувшины были наполнены, Ра распорядился доставить их на поля и вылить на землю, чтобы урожай покрылся красной жидкостью. Слуги работали всю ночь, а на рассвете, когда богиня Око вновь пролетала над землей, она увидела собственное отражение, искрящееся над кроваво-красным потоком. Она стала жадно пить, будто желая проглотить свое изображение, и, мертвецки опьянев, позабыла о том, ради чего отправилась на Землю. С того самого дня Око Ра получило имя Хатор, став богиней любви и «Повелительницей Опьянения». Человечество было спасено.

Но на этом тревоги Ра не кончились. Подобно всему живому, Ра был смертен, и к нему постепенно подкрадывалась старость. С недавних пор из стариковского отвисшего рта его стали течь слюни. Вскоре он больше не сможет справляться с восстаниями, по-прежнему угрожавшими его правлению. В такой ситуации разумно отречься от престола, прежде чем кто-то отнимет его силой. Что Ра и делает – он отрекается в пользу своего сына Шу, бога воздуха. Однако Шу нажил себе врага в лице собственного сына Геба, бога Земли, который так и не простил отцу разорванных объятий с его возлюбленной и сестрой Нут, богиней неба. Быстро свергнув Шу, Геб в свой черед передает престол своему сыну Осирису, после убийства которого власть над миром переходит к мстителю Гору. А после него династия божественных правителей пересекается с человеческой династией фараонов. Каждый новый фараон черпал у своего предшественника силу, некогда принадлежавшую богам, и брал на себя ответственность по защите мира от разрушительных сил. Задача фараона была той же самой, что и у Атума-Ра, – сохранение маат, гармонии космического порядка.

Этим усилиям фараонов помогает Ра, плывя высоко в небе в своей лодке. Теперь, когда Ра освободился от обязанностей правителя мира, он посвящает всю свою энергию борьбе с извечным соперником – Апопом, богом, родившимся вместе с Ра из первозданных вод Нун. Каждую ночь с наступлением темноты на горизонте появляется змеевидное очертание Апопа. Его разинутая пасть шириной со Вселенную готова поглотить всё сущее. И каждый день на закате происходит сражение Ра с Апопом, но с каждым рассветом разрушитель мира отступает, а Ра выходит из этой битвы победителем.

Но однажды наступит день, когда исход этой битвы между двумя богами будет иным. Ра потерпит поражение, и тогда не останется никого, кто сможет остановить Апопа. Земля, Небо и Вселенная будут поглощены яростью змея, и всё сущее вновь станет различимым, как когда-то в темных водах Нун.

15

До этого момента наше средиземноморское путешествие следовало маршрутом от одной тьмы к другой. Люди, застрявшие между космическими войнами и всемирными потопами, с презрением воспринимаемые как случайный побочный результат творения, предстают в этих мифах самыми низшими, самыми несчастными тварями во Вселенной. И если задачей таких сюжетов было утихомирить экзистенциальные страдания, то есть все основания усомниться в их действенности.

Мы начали с рассмотрения мифов творения, интерпретируя их случайный характер как конкретный пример свободной поэзии миростроительства. Из описанной жестокости братоубийственных войн вычитывается ненавязчивый урок на тему этики и действия. Но возможна ли сколько-нибудь оптимистичная интерпретация обреченности человечества, с которой как будто соглашаются все мифологии? Осознание страдания как центральной составляющей нашей человеческой участи способно, разумеется, лишь усилить ощущение потерянности в реальности. Однако есть и другая сторона. В перечисленных мифах наши страдания не связываются с нашими ошибками – ошибками невежественных или грешных существ. Помимо тех печалей, которые мы можем причинить себе сами, мифы признают ощущение глубокой, экзистенциальной муки, истоки которой неразрывно переплетены с теми существами, которые поддерживают нашу смертную жизнь. И даже если бы нам удалось перестроить собственную жизнь и собственное общество на самых справедливых и рациональных началах, ядро страдания всё равно останется сутью нашей природы.

Однако осознание этого не только бросает тень на наши перспективы, но и дает нечто драгоценное тем, кто ощущает себя не на своем месте в хаотичной Вселенной, – оно определяет центр, едва ли не сущность, нашего человеческого бытия. Страдание – очень редкий пример абсолютно познаваемого феномена. Мы можем сомневаться в реальности нашего имени, нашей идентичности, окружающих нас предметов, в том, что время и пространство суть нечто большее, чем просто условности, – но когда страдание проявляется во всём своем ужасе, его присутствие не подлежит сомнению. И если мы стремимся найти для нашей экзистенции прочное основание, нет нужды искать дальше суровых скал страдания. Человек есть существо, определяемое страданием, – именно эту идею утверждают мифы, к которым мы обратились. И мы можем добавить: человеческое общество – если оно остается верным своей судьбе – это коллектив, зависящий от страдания каждого.

Между строк этих средиземноморских сюжетов о рождении человечества можно разглядеть проект сообщества, основанного не на страхе перед другими или желании господствовать над ними, а на внутреннем экзистенциальном опыте, который одновременно ведет к сердцу каждого и отравляет его. Эта форма страдания не является проблемой, которую можно разрешить, или бременем, которое можно свалить на кого-то другого, – это страдание было создано вместе с нами из той же субстанции, что и мы сами. Его невозможно заставить исчезнуть, но можно облегчить. Подобно тяжелому грузу, который оборвет одиночную нить, но может быть удержан сетью, это неизбежное страдание можно разделить на всех. Представление о наличии чего-то вроде единого «человечества», объединяющего всех людей единой судьбы, уже само по себе выступает способом рассеять страдание отдельно взятого человека по бескрайней сети солидарности. Мы способны обратить проклятие рода человеческого в символ надежды, а из мифической тьмы своего происхождения – сделать себе знамя.

16

Жизнь начинается постепенно. Формы и цвета медленно проступают сквозь пелену перед глазами новорожденного. Люди, лица, имена одни за другим появляются в великом атласе мира.

Смерть, наоборот, врывается с внезапной ясностью. Мгновение назад это тело еще двигалось. Удар, падение, последний приступ болезни – и всё: оно больше не дышит, не двигается и не говорит. Смерть – это темная магия становления, ужасающий лик времени.

Открытие смерти является архетипом любой травмы и источником любого страха и мудрости. А для жителей Древней Месопотамии смерть также выступала ядром их великолепнейшего литературного произведения, самого первого эпоса, составленного людьми о себе подобных, – «Эпоса о Гильгамеше». Первая строка поэмы, давшая ей первое название – «Тот, кто видел бездну»[23], дает представление о космическом масштабе и эмоциональной мощи его сюжета. Основной эмоцией, движущей эпосом, являются не любовь, не одиночество, не ненависть, не зависть или амбиции, а потрясение, связанное с открытием того, что человек смертен, и его прямое следствие – страх смерти.

Сюжет начинается в городе Уруке, расположенном на восточном берегу Евфрата. Юный царь Гильгамеш – «буйный муж, чья глава, как у тура, подъята»[24] – правил Уруком без всякого уважения к подданным: как только он не эксплуатировал, не оскорблял и не издевался над ними! Возмущенные поведением Гильгамеша боги решили показать ему пределы его власти. Сотворив мальчика по имени Энкиду, боги поселили его в лесной чаще, где он рос среди диких животных – сильный, честный и не знавший людских обычаев. Когда Энкиду возмужал, для его укрощения в лес была отправлена блудница Шамхат. Ее красота очаровала Энкиду. Когда он приблизился к Шамхат, она «не смущалась, приняла его дыханье… / Ласки его ей были приятны. / Шесть дней миновало, семь ночей миновало – Неустанно Энкиду познавал блудницу»[25]. К моменту их расставания Энкиду решительно переменился: дикие животные больше не признавали в нем своего. Он утратил животную скорость, «ослабели мышцы /…ему, как прежде, не бегать! Но стал он умней, разуменьем глубже»[26]. Вдохновленный встречей с Шамхат, Энкиду покинул лес и направился в Урук с готовностью занять свое место среди соплеменников-людей. Приближаясь к городу, Энкиду слушал истории о тиранических методах правления Гильгамеша и его насилии над подданными. И когда он входил во врата Урука, его сердце было преисполнено негодования – Энкиду страстно желал наказать царя. Он бродил по улицам города, пока не обнаружил Гильгамеша, который направлялся в дом, где готовились к свадьбе, чтобы воспользоваться своим правом первой ночи с новобрачной. Энкиду стал в дверях дома невесты, отказавшись отойти в сторону. Когда юноши вступили в схватку, «косяк сокрушился, стена содрогнулась»[27]. Их силы оказались равны, и схватка продолжалась, пока соперники не утолили свою жажду битвы. Ни один, ни второй никогда не встречали ровню себе. Противники уставились друг на друга в изумлении, и Гильгамеш вспомнил, что за несколько дней до этого ему приснился камень, падающий с неба. Когда он попросил свою мать истолковать этот сон, та ответила ему, что «это сильный товарищ, спаситель друга»[28]. Так вот кто стоял сейчас перед ним – друг!

Гильгамеш и Энкиду привязались друг к другу, будто двое влюбленных. Неразлучные, они наслаждались прелестью юности и замышляли великие подвиги. Отправившись в далекий кедровый лес, они сокрушили его жуткого стража – огромное чудище Хумбабу – и вдвоем сразились с Небесным Быком, которого направила против них богиня Иштар. Их единая сила казалась безграничной, а будущее сулило бесконечные приключения.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды Энкиду не заболел. Позабыв всё на свете, Гильгамеш заботился о нем, пытаясь утешить. В лихорадочном бреду Энкиду явился суд богов, выносивших ему приговор. Он знал, что конец его близок. В последних словах, обращенных к Гильгамешу, Энкиду посетовал, что ему не уготована почетная смерть в сражении. Гильгамеш заключил друга в объятия, но умирал тот в одиночестве, ведь никто, даже сам Гильгамеш, не мог помочь ему в отчаянной борьбе за жизнь:

Так Гильгамеш впервые осознал весь ужас того, чтó значит быть смертным. Он тоже умрет, как умер его друг. Столкнувшись со смертью, он тоже останется один. В чем прок от его силы, могущества и богатства, если невидимая рука способна отнять у него всё? Подобно индийскому принцу Сиддхартхе Гаутаме, жившему спустя много столетий, Гильгамеш покинул свой дворец, сбросил царственные одежды и стал бродить по свету в поисках снадобья от собственной смертности.

17

Пока сломленный горем Гильгамеш скитался по земле, глубоко под ним, во тьме Нижнего мира, египетский бог Осирис восседал на троне мертвых. Горести жизни его больше не беспокоили. Живые являлись к Осирису в обличье, сведенном к самой их сути – запечатленной в душах. Осирис судил умерших с состраданием, ибо сам прошел сквозь врата смерти. Его верный помощник Анубис, чей суровый облик черного шакала скрывал добрую сущность, помещал сердца умерших на чашу весов, положив на другую перо. Сердца одних людей оказывались тяжелее пера и увлекали их обладателей в глубины ужаса и боли, где им предстояло познать адские муки. Другие же с легкостью птицы взлетали в страну изобилия. Однако на пути в загробную жизнь их поджидали иные опасности. Риск упасть и сбиться с дороги присутствовал на каждом шагу. Но тем, кому удастся завершить путешествие, тростниковые Поля Иалу предвещали едва ли не вечное наслаждение.

С точки зрения египтян, ни одна вещь не обладала вечной стабильностью – даже загробная жизнь. Чем старше становился бог Ра, тем более неопределенным оказывался исход его ночных сражений со змеем Апопом – так само время приближалось к собственному уничтожению. Как только Апопу удастся сомкнуть свою пасть над космосом, всё снова растворится в темных водах Нун и души мертвых тоже превратятся в жидкую субстанцию – зло обретет собственный покой, а отведенное добру время счастья завершится. Всё вернется к нулю, после чего возникнет новое начало.

Рождение, смерть, возрождение – а затем опять смерть и еще одно рождение. Время было цикличным в своем движении и вечным в своем возвращении.

На протяжении столетий интерес египтян к вечности как одной из составляющих времени становился всё глубже. Последствия этого интереса добирались и до царства Осириса в Нижнем мире. Как только эпоху богов сменило развертывание истории, желания и действия людей, прежде не имевшие значения, стали воздействовать на весь космический порядок. Одна из самых глубоких таких трансформаций состоялась в городе Амарне на восточном берегу Нила в XIV веке до н. э., когда суверенная власть, учрежденная Гором, оказалась в руках фараона Эхнатона. Подобно любому представителю правящих египетских династий, Эхнатон получил воспитание в духе культа египетского пантеона с его множеством божеств. Однако Эхнатон оказался более чувствителен, чем все остальные фараоны, к тончайшим философским вибрациям теологии. В сонмище египетских божеств он усмотрел не более чем дымовую завесу, скрывавшую вышестоящую и единую божественную сущность. За всеми манифестациями божественного, полагал Эхнатон, стоит один-единственный – верховный принцип. Фараон назвал его именем «Атон» и сам стал именоваться «полезным для Атона»[30] – Эхнатоном.

Подобные радикальные нововведения редко находят одобрение у бюрократии. В годы правления Эхнатона египетские жрецы занимали молчаливо-выжидательную позицию, но после смерти фараона стали громко и незамедлительно убеждать его сына-подростка Тутанхамона упразднить религиозные реформы отца. Богу Атону было отказано в статусе объединяющего космос принципа, и исходный египетский пантеон был восстановлен. Упоминания Атона или Эхнатона стирались со стел и монументов, чтобы ненароком не вдохновить желающих снова взяться за реформы.

Тем не менее для средиземноморского воображения этот краткий опыт монотеизма при Эхнатоне не прошел бесследно. Его частицы продолжали жить как за пределами Египта – в зарождающемся монотеизме еврейского народа (чей пророк Моисей, согласно ряду гипотез, мог быть приверженцем Атона)[31], – так и в самом Египте, где монотеизм скрылся внутри явления, напрямую связанного с Осирисом, – души.

С точки зрения египтян, душа человека состояла из нескольких частей: хет (физическое тело), кa (жизненная сила человека и его двойник), шут (тень), рен (имя), а также присутствовали другие компоненты. Дабы удовлетворить остававшийся после Эхнатона скрытый запрос на монотеизм, теологическое творчество египетских жрецов сосредоточилось на одном из этих элементов, именуемом ба. Содержание этого понятия, которое буквально переводится как «личность», близко к тому, что мы именуем сущностью. Ба – это объединяющий принцип, одновременно имманентный и трансцендентный, благодаря которому душа становится «той самой» индивидуальной душой. Ба позволяет объединить разрозненные части души в ах – ту душу, которая предстает после смерти перед высшим судом Осириса.

Совершившие возвращение к политеизму египетские жрецы в качестве конкретной метафоры божественного духа, оживляющего мир, использовали именно понятие ба. Они настаивали, что богов было множество и они постоянно находились поблизости. Но в то же время жрецы признавали, что у всех богов имеется один и тот же божественный дух, который отличает их от вещей, присутствующих в мире, и наделяет их сокровенной природой. Эта божественная сущность – имманентная миру, но скрытая от него – и есть ба мира. В душе каждого человека находится микроскопическое отражение божественного царства, а любая душа, в свою очередь, отражается в макроскопическом масштабе в потустороннем божественном царстве. Иными словами, когда Осирис судит душу мертвого, он как будто судит и саму сущность всех богов.

Столь отважный жест теологической креативности позволил египетским жрецам задействовать собственное воображение для одновременного переустройства космоса, души и повседневного опыта своего народа. Они создали систему теологических мостов между различными измерениями, соединяя «вышестоящее» с «нижестоящим» в бесконечной игре соответствий. Тем самым египетские жрецы открыли нечто, что, как мы увидим ниже, будет возникать на протяжении тысячелетий истории средиземноморского воображения.

18

Вернемся к Гильгамешу, который целыми днями бродил по пустыне[32]. Он выкапывал колодцы, чтобы утолить жажду, охотился на дичь и носил шкуры убитых животных. По ночам он отдыхал и предавался грезам. «Гильгамеш! Куда ты стремишься? Жизни, что ищешь, не найдешь ты!» – прошептал ему один из богов.

отвечал Гильгамеш и заплакал. Он отправился на край света, чтобы отыскать почтенного предка Утнапиштима, который когда-то спас род человеческий от потопа, а затем вместе со своей женой жил, избавленный от конечности существования, на острове по ту сторону Вод Смерти. Из всех людей, полагал Гильгамеш, лишь бессмертный Утнапиштим знает секрет победы над Смертью.

Он шел и шел на восток, пока не добрался до гор-близнецов Мáшу, охранявших восход солнца. Там Гильгамеш встретил людей-скорпионов, которые сторожили проход под горами, и стал упрашивать их пропустить его. Те уставились на странного человека, одетого в звериные шкуры, дивясь его безумной затее: «Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги, / Не ходил никто еще ходом горным»[34]. Люди-скорпионы убеждали его поторопиться, ведь он должен пройти весь путь еще до того, как солнце отправится в свой каждодневный маршрут, иначе он сгорит: «Иди, Гильгамеш, путем своим трудным!»[35]

После того как люди-скорпионы открыли ворота, Гильгамеш бросился в кромешную тьму, которая окутывала тропу. Он бежал час, два, три, четыре… Гильгамеш всё бежал, пока ночь не вступила в восьмой час и воздух не стали озарять первые проблески света. Конца пути он достиг за мгновение до восхода солнца. По ту сторону горы Гильгамеш остановился, чтобы перевести дух. По сторонам, сколько хватало глаз, его окружали россыпи драгоценных камней. Теперь он и правда мог утверждать, что пересек пределы мира.

Гильгамеш продолжил свой путь, хотя и не знал, куда именно надо идти, ведь солнце и звезды больше не светили у него над головой. Наконец он достиг берегов великого Моря, опоясывавшего всю сушу, кроме одной ее части. От острова, где жил Утнапиштим, Гильгамеша отделял лишь узкий пролив. На берегу моря он обнаружил корабельщика Уршанаби, который служил Утнапиштиму, с командой оживших каменных гребцов, отдыхавших после недавнего плавания. Яростно размахивая топором, Гильгамеш набросился на гребцов и разбил их вдребезги, а затем одолел и корабельщика, приказав ему переправить его через пролив:

Тем временем Утнапиштим, стоя на скалах своего острова, наблюдал, как к нему приближается корабль и затем из него высаживаются два человека. Поспешив на берег, Гильгамеш склонился перед Утнапиштимом и обратился к нему с почтением, взыскуя мудрости человека, пережившего потоп и получившего бессмертную жизнь вместе со своей женой.

Однако Утнапиштим знал, что явившемуся пред ним человеку с впалыми щеками и лицом, обожженным морозом и солнцем, бессмертие не дано. Ему было известно, что, «когда боги создали человечество, смерть они отдали людям, а жизнь сохранили для себя»[37]. Но знал Утнапиштим и о том, что его гость не успокоится, пока не добудет свидетельство пределов своих сил, и сказал Гильгамешу:

Гильгамеш сел, готовясь к долгому бдению, но в тот самый момент, когда он опустился на землю, его одолел сон. Шесть дней и семь ночей проспал он, восстанавливая силы после тяжкого странствия, и каждый день, пока он спал, жена Утнапиштима выпекала хлеб и оставляла его рядом с Гильгамешем, подобно календарной отметке. В начале седьмого дня его разбудил Утнапиштим. «Одолел меня сон на мгновенье», – стал извиняться Гильгамеш, и тогда Утнапиштим указал ему на семь хлебов, каждый с разной степенью черствости. Отчаяние пронзило Гильгамеша – даже это небольшое испытание оказалось слишком тяжелым для него, человека! Все его странствия и мучения оказались напрасны.

Глядя на плачущего Гильгамеша, жена Утнапиштима упрекнула мужа. Разве можно проявлять такое жестокосердие, заставляя этого редкого на их острове гостя отправиться обратно без какого-либо вознаграждения за его тяготы?! Тогда Утнапиштим ответил:

Сбросив свои обветшалые одежды, Гильгамеш нырнул в воду, сорвал с морского дна волшебный цветок и приготовился к обратному пути, на сей раз не один. Вместе с ним до Урука отправился корабельщик, которого Утнапиштим прогнал за то, что он позволил человеку пересечь Воды смерти.

Вдвоем они вновь преодолели пролив, миновали край света и перебрались через горы. Идя по пустыне, Гильгамеш прижимал к груди драгоценный цветок молодости. И лишь когда на пути у него оказался водоем, он остановился и положил его на землю, чтобы искупаться. Предаваясь маленьким радостям человеческой жизни, Гильгамеш не заметил, как из зарослей появилась змея, и лишь затем с ужасом узрел, как змея вонзила клыки в волшебный цветок, выползла из своей старой кожи и исчезла в листве с единственным сокровищем, добытым за все время его приключений. Сокрушенный судьбой, Гильгамеш разрыдался. Он был человеком, всего лишь человеком – и его ждала участь всех живущих в окружении Вод Смерти. Подобно Энкиду, ему предстояло встретиться со смертью в одиночку, без оружия, чтобы сразиться с ней без надежды на успех.

19

Как и любая притча, история Гильгамеша заканчивается там, где началась. Увидев свой давно покинутый город Урук, он повернулся к корабельщику и сказал ему с гордостью, перемешанной с печалью:

Сколь прекрасен был Урук – город, который Гильгамеш когда-то укрепил, украсил и обустроил!

Этими словами завершается «Эпос о Гильгамеше». Что еще мог добавить его герой? Свое единственное возможное бессмертие Гильгамеш обрел в общественных зданиях Урука и в том труде, который в них вложил.

В воображении жителей Древней Месопотамии судьбы богов и людей были принципиально разделены. Если боги могли найти свою смерть лишь от рук других богов в битве космических масштабов, то для луллу, человека-машины, созданного для обслуживания потребностей богов, смерть была частью его запрограммированного механизма устаревания.

После смерти человеческую машину ждало не райское блаженство, а печальное, бесконечное и нищее существование списанной в утиль вещи. После того как тела людей покидали «трудовой лагерь» этого мира, их духи оставались в пустынной загробной стране, где им было нечего есть, не во что одеться и нечем утолить жажду, за исключением подношений, которые сжигали для них живые. Люди, чьи семьи были достаточно многочисленны и богаты, чтобы поддерживать отправление своего культа, могли вести в загробном мире вполне достойное существование, радуясь тому, что они получали от живых, пока память о них сохранялась. Но тем, кто не оставил после себя потомства, или не имевшим достаточного семейного состояния предстояло провести вечность в безотрадных страданиях.

Именно о таких мрачных перспективах поведал Гильгамешу во сне призрак его друга Энкиду:

Спустя продолжительное время после создания «Эпоса о Гильгамеше» схожее представление о загробной жизни вновь появляется в эпических поэмах Гомера. Одиссей, спустившись в загробный мир, встречает душу своего друга Ахилла, погибшего при осаде Трои. О, только бы ему остаться на Земле, сетует Ахилл, да хоть бы и рабом бедняка – и то было бы лучше, чем купаться в лучах славы среди остолбенелой толпы мертвецов![44] Слава собственных достижений, воспетых поэтами и художниками, – вот и всё, на что мог рассчитывать человек в своем стремлении к бессмертию. Но память, слишком уж уязвимая перед потрясениями истории, была для поддержания оптимизма надежды чрезвычайно хрупкой субстанцией.

Среди жителей Древней Месопотамии, а затем и у античных греков стало укореняться то особое направление средиземноморского воображения, где отсутствие надежды считалось верным подходом к абсурдности человеческой жизни и тайне смерти.

Однако эта безнадежность не подразумевала отчаяния. Когда нет обещаний будущего избавления, остается лишь «здесь и сейчас», та мешанина богов и людей, вечности и времени, незримости и зримости, которую люди называют «миром». Режим «здесь и сейчас» оказывался единственным временем, в котором можно было жить, любить и создавать нечто прекрасное. На мировой сцене люди могут сыграть собственную роль в трагикомедии жизни с таким совершенством, что становятся достойны памяти. Если человеческая траектория представляет собой нисходящую спираль, то у каждого человека остается хотя бы возможность эффектно по ней скатиться.

20

Египтяне придерживались иного мнения, полагая, что постоянным не может быть ни одно состояние – и в первую очередь смерть. Подобно тому как солнце рождается и умирает каждый день, всё сущее однажды исчезнет, оставив пространство для зарождения нового космоса. Конец придет и загробной жизни. Когда великий змей Апоп поглотит мир, вновь погрузив его в первозданные воды Нун, все души вернутся в исходное состояние чистой виртуальности. Всё, что прежде было актуальным, вернется к потенциальности, готовой актуализироваться в новом космическом цикле. Грешники, чьи души не прошли через суд Осириса и были уничтожены в небытии, в новом мире получат еще один шанс.

Тем, кто рассчитывал добраться до блаженных Полей Иалу, могла показаться зловещей перспектива внезапного прекращения их радостного посмертного существования. Однако к этому моменту они уже и так будут наслаждаться загробной жизнью, достойной богов. Ведь как только их душа завершала опасное путешествие в посмертие, они сами превращались в богов. При соблюдении надлежащих ритуалов и произнесении правильных заклинаний достойные могли надеяться преодолеть человеческий удел и обратиться в Осириса.

Заполучить такую привилегию египтянам было непросто. Во времена первых династий фараонов на слияние своей души с душой Осириса после смерти мог претендовать лишь монарх, в отдельных случаях и его семья. Вырвать эту привилегию у своего правителя египетскому народу удалось в период политического кризиса XXII–XXI веков до н. э., который историки называют Первым переходным периодом. Древнее царство было расколото непрерывными восстаниями, а власти фараона угрожало множество амбициозных вельмож. Потеряв статус единственного легитимного наследника Гора – источника полноты царской власти, фараон заодно утратил свою исключительную связь с отцом Гора, Осирисом. Последовавшая «демократизация» загробной жизни давала каждому надежду оказаться достойным стать – Осирисом после смерти[45].

Теперь важен был не социальный статус человека при жизни, а его вклад в поддержание космического порядка – маат. Даже если мир стремился к распаду, скоординированные усилия богов и людей во главе с фараоном могли гарантировать неприкосновенность гармонии космоса еще на какое-то время. Невозможно было избежать цикличности всего сущего, как и отложить на неопределенный срок победу хаоса, олицетворяемого Апопом, – и всё же поддержание маат считалось величайшей моральной задачей отдельно взятого человека и критерием, по которому можно было судить о том, достоин ли он оказаться на Полях Иалу после смерти.

Таким образом, кризис Первого переходного периода принес египтянам весть надежды. Счастье было возможно и в этой, и в последующей жизни, а справедливая награда за благие поступки – равно как и наказание за дурные – не ускользнут от абсолютного мерила суда Осириса, Господина Подземного царства.

21

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» – эти слова Льва Толстого применимы и к цивилизациям. В надирах истории, когда мир превращается в непригодные для жизни пустоши, гений каждого народа обнаруживает в себе творческие пружины, о которых прежде и не подозревалось. Реакцией воображения на травму катастрофы нередко становится устремление к новому пониманию смысла жизни и мистерии реальности.

Для жителей Древней Месопотамии шок смертности открыл новый взгляд на жизнь, сосредоточенный на представлении об отсутствии надежды. Египтяне, напротив, преодолели коллапс Первого переходного периода с отчетливо обнадеживающим представлением о грядущем, в центре которого находилась фигура Осириса.

Катастрофы можно уподобить топору, и расколотое этим топором средиземноморское воображение разделилось на два направления – надежды и ее отсутствия. На протяжении последующих тысячелетий из этих ветвей будут произрастать две различные традиции, для каждой из которых характерны свои особые идеи и жизненные практики.

Перспектива, определяемая надеждой, предполагает, что воздействие сверхчеловеческих сил и напасть мирских печалей можно преодолеть, достигнув продолжительного состояния радости – если не в этой жизни, то уж точно в следующей. Боги и люди, объединенные общим стремлением к освобождению, ведут одну и ту же борьбу с жестоким детерминизмом хаоса. Законом Вселенной является свобода, а не судьба – но свободу, как и маат, можно сохранить только с помощью постоянных усилий. Спустя много столетий из этой ветви воображения возникнут отдельные ключевые постулаты средиземноморского христианства с его акцентом на человеческой свободе, божественной благодати и всеобщем искуплении. Средиземноморские христиане возродят и веру египтян в магию при помощи таких ритуалов, как причастие и исповедь, способных изменить судьбу отдельно взятого человека и повлиять на сам порядок вселенной. Действие позволяет человеку выходить за рамки своей участи и уподобляться Богу, достигая теозиса (обожения).

Перспектива безнадежности древних жителей Месопотамии открывала совсем иной горизонт. С этой точки зрения космосом управлял вечный порядок, универсальные законы которого не поддавались переменам. Никакие ритуалы, молитвы или магия не способны позволить людям выйти за рамки своей судьбы. Отсюда важность разработки астрологического учения, позволявшего жителям Месопотамии наперед читать начертанное в небесных «Таблицах судеб»[46]. Высшим проявлением мудрости здесь выступало знание неизбежного, а не стремление к свободе.

Для древних греков космический порядок также не выступал слепой силой, которой неведома пощада. В представленных в древнегреческом эпосе историях о людях и богах роль подлинного космического протагониста исполняла Ананке – сила Необходимости.

Подлинным героем, подлинной темой, подлинным центром «Илиады» является сила. ⟨…⟩ Мы постоянно наблюдаем здесь, как отношения силы изменяют человеческую душу, как увлекает и ослепляет душу сила, которую она, казалось бы, имеет в своем распоряжении, как сгибает душу гнет силы, когда она ему подвергается. ⟨…⟩ Сила есть то, что превращает в вещь каждого, на кого она воздействует[47].

Изменить законы Ананке были неспособны даже боги. Они тоже были лишь предметами, пребывавшими под ее властью. Например, в одной из сцен «Илиады» Зевс понимает, что его сын Сарпедон должен погибнуть от руки греческого героя Патрокла. Однако Зевс бессилен его спасти, и ему остается лишь сетовать на диктат судьбы – сына и собственной:

22

Сколь бы мрачной ни была перспектива отсутствия надежды, она не была лишена защитных ресурсов. Даже не стремясь изменить неизбежный ход событий, она сулила нечто более действенное в ответ на невзгоды, чем головокружение от свободы. Принимая трагическую судьбу, человек расширял свое представление о собственном месте в космосе, укрепляясь в позиции достоинства и благородства, благодаря чему становился неуязвимым для ударов времени и истории. Такое отношение к судьбе составляло суть и благородства, и добродетели – именно в этом заключалось арете (добродетель), экзистенциальное снадобье от отчаяния, двойной эталон нравственного совершенства. Внутреннее достижение арете включало действия человека в тайный ритм Вселенной, наполняя людей аурой красоты.

Музыка гомеровских стихов, совершенство греческой скульптуры и методичность месопотамской ирригации были не просто деяниями технического гения. Устраиваясь внутри собственных творений, подобно действующим лицам внутри сюжета, люди могли заявлять о своем благородстве, несмотря на влечение космоса к ничтóжению и уничтожению. Лишь ритмическая гармония стихов была способна восполнить те разрушения, о которых повествуют греческие эпические поэмы, точно так же как совершенство математических расчетов компенсировало неизбежность судьбы, которую предрекала месопотамская астрология. Лишенная обещаний будущего избавления и рожденная самим отсутствием надежды красота преподносила форму искупления, которое существовало здесь и сейчас, было трагическим и героическим, разочаровывающим и экстатическим.

Там, где история являет только границы и стены, поэзия, по ту сторону вражды и противоборства, открывает таинственное предопределение, делающее достойными друг друга соперников, обреченных на роковой поединок. Гомер и ждет воздаяния лишь от поэзии, похищающей у вновь обретенной красоты секрет справедливости, недоступной истории. Она одна возвращает помраченному миру достоинство, поколебленное высокомерием победителей, молчанием побежденных. Пусть иные негодуют на Зевса и дивятся тому, что «допускает душа» его, «чтоб нечестивцы участь имели одну с теми, кто правду блюдет» ⟨…⟩ Что до Гомера, то он не удивляется, и не возмущается, и не ждет никакого ответа. Где в «Илиаде» добрые? где злые? Мы видим лишь страждущих и труждающихся людей – воинов, из которых одни побеждают, другие погибают[49].

В перспективе безнадежности место магии заняло искусство. Если ни душа, ни тело не способны избежать жерновов времени, то смертному существованию всё еще по силам выжить внутри образов и сюжетов, сохраняющих память о нем. Красота изображала не внешний облик человека, а ту арете, с которой он принимал унижения, причиняемые судьбой. Подчиняясь неподвластным ему космическим силам, человек мог преодолеть свой трагический удел и вознестись над страданиями мира, достигнув горизонта, уготованного богам.

Вера в связь между божественным началом и художественным совершенством оставалась ключевой особенностью средиземноморского воображения еще долгое время после гомеровских времен. В раннем Средневековье, когда арабы начали объединяться вокруг проповеди пророка Мухаммада, новая религия «покорности» – ислам (от аслама, «покоряться») – видела в литературных красотах своего откровения свидетельство собственного божественного происхождения. Сам Аллах в суре «Аль-Бакара» («Корова») призывал неверных подражать стилю письмен его Корана:

Если же вы сомневаетесь в том, что Мы ниспослали Нашему рабу, то сочините одну подобную суру и призовите своих свидетелей, помимо Аллаха, если вы говорите правду[50].

Красота искусства – как человеческого, так и божественного – действительно является силой, не сравнимой ни с какой иной. Она парит над темными водами судьбы, не ища, куда бы ей приземлиться, а шлифуя поверхность бездны прикосновением своих крыльев. Всякое художественное преображение смертной жизни снова и снова сглаживает волны, делая их более прозрачными. Ничто не меняется в космосе, ни одного события нельзя предотвратить или осуществить – и всё же с каждым художественным пассажем нечто ускользает из смертельных объятий вод. Чуть заметная тень, отблеск света, самая бесплотная сущность того, что составляет жизнь, на мгновение мелькает над поверхностью судьбы и проецирует свои формы куда-то вверх, в направлении незримого инобытия (elsewhere). Из тьмы человеческой доли искусство безнадежности создает сверкающую поверхность зеркала. Над этим зеркалом пламя наших смертных жизней отбрасывает искры, дарующие нам бессмертие.

Те, кому мечталось, что благодаря прогрессу сила уже отходит в прошлое, могут рассматривать поэму Гомера как исторический документ. Но те, кто способен видеть, что сила и сегодня, как прежде, находится в центре всей истории человечества, найдут в «Илиаде» самое лучшее, самое чистое из зеркал[51].

23

Те воззрения, которым было положено начало в Древней Месопотамии, пользовались успехом на протяжении долгого времени. Вслед за греками их также восприняли римляне, чья вера в упрямую судьбу породила сложную и при этом массово распространенную науку гадания. Ни один консул или военачальник, даже простой человек не осмелился бы действовать вопреки знакам фатума. Интерес к астрологии сохранялся на протяжении всего Средневековья, а затем и значительной части эпохи Возрождения, став одним из главных увлечений среди культурной публики. Отголоски эпохи безнадежности и по сей день звучат в трагедиях, которые по-прежнему исполняются в стенах древних театров с их превосходно выверенными пропорциями.

Однако в фаворе у истории в конечном итоге оказалась иная перспектива – надежды и свободы. Созрев в течение столетий в Египте и его окрестностях, с приходом христианства она произвела взрывной эффект на просторах Леванта и Европы. В руках христианской церкви вера в свободу человека в сочетании с надеждой на посмертное спасение стала догматом веры. Отказ от него протестантских реформаторов XVI века в пользу идеи предопределения сыграл ключевую роль в отсоединении христианства Северной Европы от более древней средиземноморской церкви.

Весть надежды предлагала диапазон различных экзистенциальных решений как для тех, кому приходилось терпеть нищету и угнетение, так и для тех, кто не был готов с легкостью смириться с собственной смертностью. Распространяемая по официальным каналам церкви, эта весть подчеркивала, что праведников после смерти ожидает блаженство вне зависимости от того, какие страдания они приняли при жизни. Смертность выступала не проклятием, а условием перехода к подлинной вечной жизни. Нет необходимости отвечать на несправедливости этого мира общественными преобразованиями, поскольку главные решения в конечном итоге будут приниматься не здесь, но в ином измерении (elsewhere).

В то же время слова надежды звучали и в речах еретических проповедников, и на сборищах мятежных смутьянов, призывавших угнетенных к восстанию против несправедливости. Поскольку надежда указывала на реальные возможности, а судьба уже не была предначертанной, основания ждать наступления загробной жизни, чтобы приступить к воплощению рая земного, отсутствовали. Утраченное Адамом и Евой в результате первородного греха люди могли восстановить собственными руками прямо здесь, в этом мире. Утопия – земля, существовавшая «нигде», – эта вечная возможность ждала лишь справедливой борьбы, чтобы стать реальностью.

Подобно тому как отсутствие надежды свидетельствовало о сладостной горечи смертности, весть надежды тоже несла двойной урок – покорности и мятежа. Выбор одной из этих двух позиций в качестве собственного экзистенциального стимула зависел от каждого отдельного человека.

Но еще важнее было то, что люди могли решать, в какой степени разделять то представление о космическом порядке, которое их общество считало «реальным». В Древней Греции и Месопотамии не все считали, что в жизни отсутствует надежда, и не все верили, что судьбу невозможно изменить. Многие внутри себя таили надежду на всеобщее спасение, но и не отказывались от борьбы за более справедливый мир. Эти люди вышли за рамки представлений о космосе своих современников и соплеменников, устремляясь в иную реальность, выстроенную вокруг иных метафизических гипотез. А в те эпохи и в тех краях, где властвовала весть надежды, многие так же верили в противоположную древнюю идею безнадежности, в то, что жизнь – это лишь вспышка в бездне, ничто под зорким оком непреклонной судьбы. Даже сегодня народную музыку и поэзию таких «христианских» земель, как Греция и Сицилия, пронизывает глубоко укоренившийся фатализм. И того пуще – в Латинской Америке, где состоялся второй расцвет средиземноморского католицизма, представление об отсутствии надежды остается важной особенностью социального воображения.

Это преодоление доминирующих в обществе представлений о мироустройстве – выход отдельно взятых людей как ради надежды и свободы, так и во имя фатализма и отсутствия надежды – является мощным ответом на катастрофы истории. Держаться за иное представление о мире, нежели то, которое обладает гегемонией в конкретную эпоху, – это подвиг воображения, сопоставимый с созданием новой космологической системы. Создатели первых мифологий также давали ответ враждебной среде и тяжкому уделу смертных существ при помощи творческого воображения, позволившего придумать новый, наполненный смыслом космос, в котором возможна радостная жизнь. Эти мифологии также ускользали от царившего вокруг хаоса, заново, из нулевой точки создавая саму возможность мира. Тот факт, что их сюжеты воспринимались большинством как «мифы», попросту сделал достоянием масс процесс, неизменно происходящий в сознании любого человека, который осмеливается вернуть себе иное представление о реальности.

Такая космогоническая изобретательность является одной из главных путеводных нитей в долгой истории средиземноморского воображения. Всякий раз, когда события их жизни или истории превращали мир в место, непригодное для нормального существования, обитатели Средиземноморья извлекали ресурсы, необходимые для конструирования вокруг себя новой среды – из глубин собственного воображения.

Мы покидаем эпоху Древних Месопотамии и Египта, но творческий дух создателей их мифов поведет нас вперед сквозь тысячелетия к очередной остановке на нашем маршруте. В следующей главе мы перенесемся в эпоху эллинизма, пройдя по следам еще одного человека, который не верил в установленные представления о мире. Его имя – Александр (защищающий людей – греч.) – скорее из ряда чудесных мифологических героев, нежели сухих повестей историков. После смерти Александра Великого его призраку удалось избежать попадания в загробный мир – он остался среди живых, превратившись в инструмент, позволявший людям изобретать новые причудливые миры. Жизнь Александра спровоцировала череду ужасающих исторических кризисов на пространстве от Греции до Индии, но призрак его указал на способы разрешения этих кризисов – как индивидуальных, так и коллективных – на много столетий вперед. Для многих народов Александр оказался и потопом, который стер с лица земли их мир, и землей, которая проступила из воды. Именно он станет нашим проводником в следующей главе.