В это лето в Алых Песках ветер каждый вечер прибивал к моему порогу бесформенные клубки цветных телеграфных лент с безумными стихами моей прекрасной соседки, жившей на пятой вилле на улице Звезд. Гонимые ветром через пески, они напоминали гигантскую разорванную паутину. Всю ночь с шелестом они обвивались вокруг подпор террасы, цепляясь за перила, а утром южная сторона дома была увита ими, словно цветами буйно разросшейся бугенвиллеи.
Однажды, вернувшись после трехдневной поездки в соседний Ред-Бич, я нашел на террасе огромное облако из перепутанных телеграфных лент. Оно, лишь только я открыл дверь в дом, влетело в гостиную и, рассыпавшись, заполнило ее разноцветными обрывками. Зацепившиеся за мебель и повисшие на книжных шкафах, эти узкие и легкие, как серпантин, полоски напоминали нежные побеги какого-то диковинного вьющегося растения. Потом я долго извлекал их из всех углов и закоулков дома.
Я не раз совершал походы к вилле, находившейся не более чем в трехстах ярдах от меня, с твердым намерением вручить письменный протест, но сколько бы ни нажимал кнопку звонка, никто не открывал дверь. Однажды мне удалось мельком увидеть соседку. Это было в день ее приезда в Алые Пески. По поселку промчался открытый «эльдорадо» с ней за рулем. Копна длинных развевающихся волос делала ее похожей на языческую богиню. Мне запомнились лишь глаза на белом как снег неподвижном лице.
Меня не переставало удивлять, почему, несмотря на мои настойчивые звонки, никто не открывает дверь. Мое внимание также привлекло еще одно странное обстоятельство: каждый раз, когда я направлялся к соседней вилле, в воздух поднимались колонии песчаных скатов и с неприятными резкими криками кружили надо мной, словно стая вспугнутых летучих мышей. В последний раз, когда я намеренно долго не отпускал нажатую кнопку звонка, к моим ногам упал огромный песчаный скат. Впрочем, как я впоследствии узнал, это был сезон всеобщего безумия в Алых Песках, когда, по утверждению Тони Сапфира, даже скаты пели, а я собственными глазами видел мифологического бога Пана за рулем «кадиллака».
Теперь я часто спрашиваю себя, кто же она была, эта Аврора Дэй, внезапно, как комета, появившаяся на нашем, казалось бы, спокойном в это межсезонье небосклоне. Каждому из нас она представала в совершенно разных обличьях. Мне вначале она явилась неврастеничной красавицей, возомнившей себя femme fatale. Моему приятелю Рэймонду Мэю она казалась тревожащей воображение Мадонной Сальвадора Дали, загадочной предвестницей апокалипсиса. А Тони Сапфир и другие пляжные поклонники видели в ней ясноокую Астарту, богиню красоты и любви, возвращенную нам из далеких тысячелетий.
Я хорошо помню, как впервые познакомился с ее стихами. Однажды после ужина, отдыхая на террасе – а это было моим обычным времяпровождением в Алых Песках, – я обратил внимание на обрывок узкой ленты, напоминавшей телеграфную, лежавшей на песке у края террасы. Поодаль валялись еще несколько таких же обрывков. Вначале я безразлично следил за тем, как ветер играет ими. У соседней виллы стоял автомобиль с непогашенными фарами, и я подумал, что наконец-то много месяцев пустовавшая вилла обрела хозяина.
Из простого любопытства я, встав с шезлонга, перемахнул через невысокие перила террасы и поднял с песка одну из лент. Она оказалась довольно длинной, нежно-розового цвета, прозрачной, как лепесток цветка, словно тающий у меня в руках. Поднеся ее к глазам, я прочел:
ТВОЕ ЛИЦО ПОДОБНО СВЕТУ ДНЯ —
ХОТЬ МИЛ МНЕ СВЕТ, НО НЕ МИЛЕЙ ТЕБЯ.
Я разжал пальцы, и лента бесшумно скрылась в темноте под террасой. Нагнувшись, я осторожно поднял другую. На ней таким же замысловатым неоклассическим шрифтом было напечатано:
МУЖЕЙ ВЕЛИКИХ ДУШИ ПО ВРЕМЕНАМ СКВОЗЬ НАС ПРОХОДЯТ – И РАСТВОРЯЕМСЯ МЫ В НИХ…
Я оглянулся. Дневной свет над пустыней погас. Соседняя вилла сверкала огнями, как драгоценная корона. Проносящиеся по шоссе автомобили высвечивали узоры кварцевых отложений в песчаных рифах, и эти короткие разноцветные вспышки казались мерцающим ожерельем в темноте наступившей ночи.
Я снова посмотрел на обрывок телеграфной ленты у себя в руках.
Шекспир и Эзра Паунд? Странные вкусы у моей соседки! Интерес потихоньку угас, и я вернулся на террасу.
В последние несколько дней ветер продолжал доставлять мне через дюны обрывки телеграфных лент. Обычно это случалось под вечер, когда огни проезжавших машин причудливо освещали эти узкие, гонимые ветром полоски. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что первое время, погруженный с головой в редактирование сборника авангардистских стихов «Девятый Вал», я мало обращал на них внимание: в моем кабинете негде было повернуться от версток и экземпляров с авторской правкой. К тому же я не видел ничего необычного в том, что рядом поселилась еще одна поэтесса. Почти все виллы в поселке обычно снимались поэтами или художниками абстракционистского толка, как известно, не особенно отличающимися трудолюбием. Обосновавшись здесь, мы все в той или иной степени страдали одной курортной болезнью, обрекавшей нас на безделье и расслабленность воли и духа, бесцельное лежание на пляже, темные очки и полуденный отдых на террасе.
Однако вскоре столь бесцеремонное вторжение в мой личный мир стало раздражать. Раз письменные протесты не возымели действия, я попробовал заявить их устно, для чего сам отправился на соседнюю виллу. Но когда умирающий скат спикировал с небес прямо мне под ноги и, трепыхаясь в предсмертных конвульсиях, попытался ударить меня своим смертоносным хвостом, я понял, как мало у меня шансов на личную встречу с загадочной обитательницей пятой виллы.
Шофер, горбун и калека с лицом стареющего фавна, мыл стоявший у крыльца вишневый «кадиллак». Я подошел к нему и, указывая на вылетающие из окон верхнего этажа телеграфные ленты, пояснил:
– Ветер несет их в мою сторону. Вашей госпоже следовало бы приобрести более совершенное печатающее устройство. Например, компьютерный версификатор.
Он окинул меня долгим взглядом через капот вишневого «эльдорадо» и вдруг, сев на переднее сиденье, вынул из ящичка в приборном щитке свирель.
Обойдя вокруг машины, я остановился перед ним, но он уже успел извлечь из свирели несколько высоких резких звуков.
Я подождал, когда он закончит, и, повысив голос, спросил:
– Вам не составит труда передать вашей госпоже мою просьбу держать окна закрытыми?
Не обращая на меня внимания, он прижал свирель к губам. Я наклонился к нему, чтобы прокричать мою просьбу прямо в ухо, как вдруг порыв сильного ветра вздыбил песок дюн – и весь гравий на подъездной аллее заодно. Я оказался в центре миниатюрного смерча, почти ослепнув от песка и пыли, брошенных мне в лицо. Глаза жгло, песок хрустел на зубах. Закрывая лицо руками, я невольно попятился назад, путаясь в обрывках телеграфных лент.
Но ветер так же внезапно стих, пыль осела. Воздух снова был чист, а я – неподвижен, как минуту назад. С удивлением я увидел, что отдалился от виллы шагов на тридцать, «кадиллак» с шофером исчезли, двери пустого гаража были открыты.
В голове гудело, было тяжело дышать, я испытывал странное чувство раздражения. Оскорбленный проявленным ко мне неуважением и тем, что так глупо угодил в самый центр пыльной бури, я снова направился к крыльцу виллы, как вдруг услышал тонкий, повторяющийся на одной ноте звук свирели. Негромкий, но неожиданно зловещий, он словно плыл по воздуху. Пытаясь понять, откуда он, я оглянулся – и вдруг увидел, как снова угрожающе завихрился песок на дюнах по обе стороны подъездной аллеи.
Решив больше не испытывать судьбу, я отказался от новой попытки и поспешил домой.
Недовольный собой, понимая всю нелепость своего положения, я решил заявить протест официально, а пока, обойдя вокруг террасы, собрал все валявшиеся на песке обрывки лент и сунул их в мусорный бак. Потом я подлез под террасу и выгреб оттуда все, что зацепилось и застряло. Как ни странно, мой любопытный глаз то тут, то там выхватывал случайные строки из Шекспира, Вордсворта, Китса или же Элиота. В компьютерной памяти версификатора соседки явно что-то разладилось. Вместо вариаций на тему классических стихов селекторный блок возвращал саму модель, но почему-то в бессистемно расчлененном виде. Я даже подумал, что, пожалуй, лучше мне самому позвонить агенту фирмы «Ай-Би-Эм» в Алых Песках и попросить прислать механика к пятой вилле.
Но случилось так, что в этот же вечер я сам смог поговорить с соседкой.
Я лег спать как обычно, в одиннадцать, но уже через час или около того что-то разбудило меня. Луна в зените чуть спряталась за край зеленоватого облака, бросавшего свою бледную тень на песчаную пустыню и наш поселок. Я вышел на террасу, и в ту же минуту мое внимание привлекло пятно белого фосфоресцирующего света, скользящее по дюнам. Вначале я решил, что это лунный луч, прорвавшийся сквозь пелену облаков, но вскоре происхождение светящегося пятна показалось мне столь же странным, как недавние звуки свирели.
И тут я увидел ее. Она появилась из-за дюн и медленно шла по песку в длинном белом платье, как бы струящемся за нею, с копной поднятых ветром голубых волос, похожих на хвост райской птицы. У ног ее вились уже знакомые обрывки лент, а в воздухе кружили три песчаных ската цвета киновари. Она шла, не замечая ничего, освещенная длинным лучом света, падавшим из верхнего, одиноко светившегося окна виллы. Потуже затянув пояс халата, я, прислонившись к столбику террасы, наблюдал за моей соседкой, на миг позабыв и о досаждавших мне обрывках бумажных лент со стихами, и о грубости ее шофера. Иногда Аврора исчезала за дюнами, казавшимися зелеными от лунного света.
Она шла к рифам на берегу высохшего мертвого озера. Она уже была в сотне ярдов от ближайшего из них – длинной галереи песчаных гротов и арок, – как вдруг мне показалось, что ее неестественно скованная походка напоминает поступь сомнамбулы. Какие-то доли секунды я еще колебался, опасливо поглядывая на кружащих над ней скатов, но потом перепрыгнул через перила террасы и бросился вслед. Острые кусочки кварца в песке больно кололи босые ноги, но я успел догнать ее прежде, чем она достигла края рифов. Поравнявшись с ней, я пошел рядом, слегка коснувшись ее локтя. Над моей головой в темноте бесновались встревоженные скаты. Я понял, что странный свет исходил от ее платья, а луна тут была ни при чем. Моя соседка не была в сомнамбулическом сне, а просто о чем-то глубоко задумалась. Ее темные глаза были устремлены вдаль, тонкий белый лик напоминал маску. Подняв на меня невидящий взор, она сделала жест, словно прогоняя меня прочь. Остановившись, посмотрела под ноги и вдруг как бы очнулась и даже удивилась, где она и что делает здесь в столь поздний час. Глаза ее ожили, и вовремя увидев, как близко подошла к зиявшему входу в пещеру, она в испуге отпрянула назад. Ее платье ослепительно сверкнуло, словно ему передался испуг хозяйки.
Скаты над нами, прекратив беспорядочное кружение, взмыли вверх и, как бы успокоившись, плавно описали широкий круг.
– Простите, я напугал вас, – извинился я. – Но вы так близко подошли к рифам.
Она отстранилась от меня, испуганно вскинув брови.
– Что? – спросила она растерянно. – Кто вы? – и словно про себя с придыханием произнесла: – О Парис, отдай мне предпочтение, но не Минерве, – но вдруг умолкла и встревоженно посмотрела на меня, ее рубиново-красные губы дрожали. Она шла по песку; скаты над ней, словно маятник, вспарывали темноту ночи, и казалось, что Аврора движется в ореоле янтарного сияния.
Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла за дверью своей виллы. На песке, где она прошла, что-то блеснуло в неглубоком отпечатке ее ступни. Я нагнулся, поднял маленький, ярко сверкнувший камешек и обнаружил, что это бриллиант весом не менее карата, и тут же увидел еще один в другом отпечатке ее ноги. Пройдя по ее следам, я собрал не менее полудюжины драгоценных камней, но вскоре ощутил, что ладонь стала мокрой. Вместо бриллиантов в моей ладони были всего лишь капельки холодной ночной росы.
О том, кто же она, моя соседка, я узнал на следующее утро. После завтрака, спустившись в гостиную, чтобы приготовить коктейль, я увидел в окно, как к дому сворачивает знакомый «кадиллак». Хромой шофер, выпрыгнув из машины, неуклюже раскачиваясь, заковылял к крыльцу. В его руке в черной шоферской перчатке был розовый конверт. Из вредности я заставил его подождать несколько минут, прежде чем вскрыл письмо. Он вернулся к машине и, не выключая мотора, сел и стал ждать, пока я прочту послание Авроры.
Она писала:
Я сожалею, что была вчера невежлива с Вами. Ваше столь неожиданное появление испугало меня. Могу я загладить свою вину, пригласив Вас на коктейль сегодня? Мой шофер заедет за Вами в двенадцать.
Я взглянул на часы: было без пяти двенадцать. Пяти минут оказалось достаточно, чтобы собраться с мыслями. Шофер сосредоточенно разглядывал руль «кадиллака» и, похоже, проявлял полнейшее безразличие ко мне. Оставив входную дверь открытой, я вернулся в гостиную, накинул легкий пиджак и, на ходу рассовывая по карманам листы верстки сборника «Девятый Вал», вышел.
Едва я успел опуститься на сиденье, как машина рванула с места.
– Как долго вы пробудете в Алых Песках? – спросил я, обращаясь, по сути, к кромке рыжеватых курчавых волос, прикрытых сверху околышем шоферской фуражки, а снизу подпираемых высоким черным воротником.
Шофер не ответил. Выехав на шоссе, он вдруг свернул на встречную полосу и, дав газ, обогнал шедшую впереди машину. Усевшись поудобнее, я повторил свой вопрос и, снова не получив ответа, развязно постучал рукой по плечу его черной саржевой куртки.
– Вы плохо слышите, милейший, или дурно воспитаны?
Он на секунду оторвал глаза от шоссе, резко обернулся и окинул меня коротким недобрым взглядом. Я увидел красные зрачки его глаз. В них уж не знаю, чего было больше – презрения или нескрываемой ненависти. С искривленных в злобной гримасе уст неожиданно сорвались слова отборной брани. Заряд ее был столь сильным, что буквально пригвоздил меня к спинке сиденья.
Мы остановились у подъезда пятой виллы. Шофер выскочил из машины и, открыв мне дверцу, жестом пригласил следовать за ним к черным мраморным ступеням. Он был похож на паука, завлекающего ничтожную мошку в сети своей паутины.
Он тут же исчез, как только мы вошли в дом, и я один проследовал по мягко освещенному холлу к бассейну с фонтаном, где плавали белые карпы. Аврора сидела в шезлонге. Подол свободного белого платья веером лежал у ее ног. Расшитое драгоценными камнями, оно отражало игру водных струй.
Когда я сел, она с любопытством посмотрела на меня и отложила в сторону тоненький томик в желтом сафьяновом переплете, походивший на самодеятельное малотиражное издание чьих-то стихов. Вокруг шезлонга на полу лежали в беспорядке разбросанные книги. Среди них я узнал несколько недавно вышедших поэтических сборников.
Увидев, как сквозь щели неплотно задернутых занавесок в открытое окно вылетают наружу знакомые обрывки лент, я глазами поискал компьютерный версификатор, но не обнаружил его.
Взяв с низкого столика стакан с коктейлем, я спросил:
– Вы много читаете? Я имею в виду поэзию.
– Читаю, когда удается, – ответила она.
– О, понимаю, – рассмеялся я. – Мне тоже приходится читать больше, чем хотелось бы. – Я вытащил из кармана верстку «Девятого Вала». – Вам знакомо данное периодическое издание?
Она задумчиво и чуть снисходительно взглянула на титульный лист. «Зачем она пригласила меня?» – вдруг задался я вопросом.
– Да, знаю. Ужасное, не правда ли? Пол Рэнсом, – прочла она. – Кто это? Неужели вы редактор этого издания? Как интересно!
Она произнесла это с какой-то странной интонацией, будто уже обдумывала возможный план действий. Время от времени она пытливо смотрела на меня, но чаще мне казалось, что она просто витает где-нибудь в облаках. Ее внимание ко мне менялось столь резко и неожиданно, как светотень в плохо снятом фильме.
– Расскажите мне о своей работе, – внезапно попросила она. – Вы, должно быть, знаете, что творится в современной поэзии – и почему она так ужасна.
Я пожал плечами:
– Думаю, все дело в поэтическом вдохновении. Когда-то я тоже писал стихи, но охота прошла, как только появилась возможность купить компьютерный версификатор. Все стало куда проще. Когда-то поэты жертвовали собой ради совершенствования своего искусства. Теперь технические средства позволяют, выбрав размер, рифму, ассонансы, клаузулу, всего лишь нажать кнопку компьютера. Нет надобности в самопожертвовании поэта, в поисках идеалов и служении им…
Пока я говорил, она с какой-то странной настороженностью следила за мной, словно готова была, улучив момент, проглотить меня.
Умерив свой пыл, я продолжил:
– Я тоже довольно хорошо познакомился с вашим творчеством. Но, простите, кажется, с вашим компьютером что-то не в порядке.
Выражение ее лица сразу стало замкнутым, и она с раздражением отвернулась.
– Я не пользуюсь этой ужасной машиной. Как вы могли такое подумать обо мне?
– Тогда откуда эти клочки разорванных лент со стихами? – воскликнул я. – Каждый вечер от них нет спасения. Они исписаны обрывками стихотворений!
– Неужели? – небрежно поинтересовалась она, как о чем-то несущественном. – Не знала, что они вам мешают. – Она посмотрела на разбросанные по полу книги. – В сущности, я последний человек, кому хотелось бы сочинять стихи, но в свете недавних событий я вынуждена была заняться и этим. Понимаете, вынуждена. Нельзя дать погибнуть поэзии!
Она окончательно обескуражила меня. Насколько я помнил, большинство стихов, которые она посылала мне, отнюдь не принадлежали ей. Они были написаны столетия назад.
Подняв на меня глаза, она вдруг одарила меня ослепительной улыбкой.
– Я пришлю вам кое-что из моих стихов.
И действительно, первую партию их я получил уже на следующее утро. Доставил их все тот же горбун-шофер, теперь, однако, приехавший уже на розовом «кадиллаке». Он вручил мне пачку листков веленевой бумаги форматом в четверть листа, исписанных аккуратным почерком и перевязанных розовой лентой. Однако самую большую партию я получил по почте. Обычно мне доставляют стихи свернутыми в рулоны, какие выбрасывает автомат, если в него опустить монету. В какой-то степени мне было даже приятно получить рукопись в столь изящной упаковке. Но сами стихи были ужасны.
Их было всего шесть: два сонета, явное подражание Петрарке, ода и три верлибра. Поражало пристрастие к гекзаметру, обилие непонятных, порой зловещих аллюзий, а все вместе походило на грозные пророчества безумной колдуньи. И тем не менее стихи странно тревожили душу не столько своим содержанием, сколько смутным ощущением того, что они – плод больной фантазии. Аврора Дэй, бесспорно, жила в своем замкнутом мирке, который вполне серьезно считала реальностью. Я решил, что имею дело с богатой неврастеничкой, привычной удовлетворять все свои прихоти и капризы.
Я перебирал листки, пахнущие мускусом. Откуда она заимствовала этот стиль, архаизмы, манерность? «Хвала, о музы, вам! Я зрел селенья звездные…» В перепутанных метафорах чувствовались далекие песни Мильтона или Вергилия, но иногда ее стихи своим пафосом напоминали гневные тирады жриц из «Энеиды», обрушивающиеся на голову бедного Энея, решившего на миг остановиться и отдохнуть.
Я все еще раздумывал, что мне с ними делать, когда ровно в девять утра шофер вновь доставил мне очередную пачку стихов. Как раз в это время ко мне зашел Тони Сапфир, чтобы обсудить состав будущего номера «Девятого Вала». Большую часть времени он проводил в своем пляжном домике в Западной Лагуне, программируя роман, но раз или два в неделю выкраивал несколько часов для совместной работы над сборником.
Когда он вошел, я настраивал свой версификатор на рифму для сонета. Увидев розовые листки стихов Авроры, он взял один из них.
– Божественный запах, – воскликнул он, помахивая листком перед своим носом. – Неплохо придумано, чтобы охмурить редактора. – Он начал читать, затем помрачнел и отложил листок. – Невероятно! Что это?
– Сам не знаю, – признался я. – Какое-то эхо в саду камней.
Тони посмотрел на подпись внизу.
– Аврора Дэй. Новая подписчица нашего журнала? Боюсь, она обратилась не по адресу. Как это понять: «…ни псалмы, ни гимны, ни просто словеса не воздадут тебе достойную хвалу, царица ночи»? – Он покачал головой. – О чем это все?
Я улыбнулся. Как большинство современных писателей и поэтов, Тони так долго просидел за компьютером, что совсем забыл те времена, когда стихи слагались самим поэтом и писались его собственной рукой.
– Это стихи. В некотором роде, разумеется…
– Ты хочешь сказать, что она сама их написала?
Я утвердительно кивнул:
– Вот именно. Этот метод был повсеместно распространен двадцать-тридцать столетий назад. Шекспир пользовался им, а также Мильтон, Китс и Шелли. Получалось не так уж плохо.
– Но теперь? – возразил Тони. – Кода есть компьютерные версификаторы? Разве можно соперничать с ними? То, что я прочел, черт возьми, смахивает на Т. С. Элиота. Твоя поэтесса просто подшутила над тобой!
– Возможно, ты прав и эта юная дева решила разыграть меня.
– Юная дева? Да ей, судя по стихам, все шестьдесят, и она тайком попивает одеколон. Но в этом безумии даже что-то есть…
– Погоди, – остановил я его. Мой компьютер, настроенный на стилизацию стихов Зеро Пэриса под Руперта Брука, выдал сонет без необходимых шести строк. Я передал ленту Тони, и он, определив размер и рифму, ввел схему в компьютерную память. Подождав, когда компьютер выдаст нужные шесть строк, он передал их мне. Зная Тони, я не стал даже перечитывать.
Два часа мы с ним трудились не покладая рук, и к вечеру у нас было готово более тысячи строк. Мы решили прерваться и вознаградить себя заслуженной рюмкой виски с содовой. Наслаждаясь на террасе вечерней прохладой, мы смотрели, как меняет краски вечерняя пустыня, и прислушивались к крикам песчаных скатов, доносившимся с той стороны, где была вилла Авроры Дэй.
– Что это валяется у твоего порога? – спросил Тони, потянув к себе одну из лент. Зацепившись за что-то, она разорвалась в его руках. Тони разложил обрывки на стеклянной крышке столика. – «Ни псалмы, ни гимны…» – начал он читать вслух, но тут же выпустил ленты из рук, и их унесло ветром.
Он взглянул на окутанные вечерней дымкой дюны и пятую виллу. Как всегда, ярко светилось окно верхнего этажа и были видны гонимые ветром в мою сторону узкие разноцветные полоски лент.
Тони понимающе кивнул:
– Значит, она живет там.
Он взял еще один обрывок ленты, зацепившийся за перила террасы прямо у его локтя.
– Знаешь, старик, а ведь ты в осаде.
Так оно и было. И последующие дни лишь подтвердили, что осадное положение никто не собирается снимать. Все более непонятные и странные стихи исправно доставлялись мне ежедневно в два этапа: утром – горбуном-шофером, а вечером это с успехом проделывал ветер. Но то были не знакомые строки Шекспира или Паунда, а обрывки уже доставленных утром стихов. Похоже было, что Аврора Дэй шлет мне все свои черновики. Внимательно изучив ленты, я понял, что она сказала правду: поэтесса действительно не пользовалась компьютерным версификатором. Лента была слишком тонкой и непрочной для скоростной записи на компьютере. Тексты, посылаемые Авророй, воспроизводились каким-то доселе неведомым мне способом тиснения.
Каждый день, прочитав ее новые послания, я аккуратно складывал их в средний ящик письменного стола. Наконец, собрав все стихи, полученные за неделю, я вложил их в конверт и написал на нем: «Алые Пески, улица Звезд, пятая вилла, Авроре Дэй». Приложив кратенькое письмецо с недвусмысленным отказом, я, однако, выразил надежду, что ей доставит большее удовлетворение видеть себя напечатанной в каком-нибудь более престижном издании, чем мой журнал.
В эту ночь мне приснился первый из ужасных кошмаров, с тех пор неотступно мучивших меня.
Выпив утром чашку крепкого кофе, я ждал, когда прояснится голова. Выйдя на террасу, я продолжал раздумывать, что же явилось причиной моей беспокойной ночи, воспоминания о которой так и не оставляли меня. За последние несколько лет это вообще был первый сон, что мне приснился. Одним из наиболее благотворных следствий курортной жизни, морских и солнечных ванн, является глубокий сон без сновидений. Поэтому нет ничего странного в том, что я был склонен винить во всем Аврору и главным образом ее безумные стихи, чье воздействие оказалось гораздо сильнее, чем хотелось признавать.
Головная боль упорно не проходила. Я лежал и смотрел на соседнюю виллу. Окна ее были закрыты, жалюзи спущены, парусиновые маркизы убраны.
Кто она, что ей нужно от меня?..
Не прошло и нескольких минут, как от пятой виллы отъехал «кадиллак». Мне было видно, как на улице Звезд он свернул в мою сторону.
Неужели новая партия стихов? Эта поэтесса поистине неиссякаема!
Я вышел на крыльцо и спустился по ступенькам навстречу шоферу. Тот вручил мне запечатанный сургучом конверт.
– Послушайте, любезный, – произнес я доверительно. – Мне очень жаль разочаровывать молодые дарования, но если вы имеете хоть какое-то влияние на вашу госпожу и все такое прочее… – Тут я умышленно умолк, а потом, как бы дав ему время поразмыслить, что именно я имел в виду, добавил: – Кстати, мне порядком надоел весь этот мусор, что ветер гонит в мою сторону.
Шофер смотрел на меня своими красными лисьими глазами, и лицо его, с носом, похожим на клюв, скривилось в противной ухмылке. Неодобрительно покачав головой, он повернулся и заковылял к машине.
Когда он уехал, я вскрыл конверт. В нем лежала коротенькая записка.
Мистер Рэнсом!
Ваш отказ напечатать мои стихи неприятно удивил меня. Я настоятельно советую Вам пересмотреть свое решение. Это очень серьезно. Я надеюсь увидеть стихи в следующем номере Вашего журнала.
В ту ночь меня снова мучили кошмары.
Очередная подборка стихов Авроры Дэй была доставлена утром следующего дня, когда я все еще лежал в постели, пытаясь обрести утраченное равновесие после еще одной кошмарной ночи. Наконец я приготовил себе солидную порцию мартини, намеренно игнорируя торчащий в двери, как острие копья, угол просунутого в щель конверта.
Несколько придя в себя, я вскрыл его и вынул три коротеньких стихотворения. Бегло пробежав их глазами, я понял, что они тоже никуда не годятся. Я вяло подумал, что пришло, пожалуй, время сказать ей правду: у нее нет таланта к стихосложению. Держа стакан с мартини в одной руке, а в другой – листки со стихами Авроры, я поплелся на террасу, шлепнулся в шезлонг, но тут же с криком ужаса вскочил. Стакан выпал из моих рук. Я сел на что-то мягкое и противно скользкое, похожее на плоскую подушку с твердыми зазубренными краями.
Оказалось, это дохлый скат. Ядовитый шип у основания его хвоста угрожающе торчал, возвышаясь над плоским телом по меньшей мере на дюйм. Сжав в ярости зубы, я решительным шагом направился в кабинет, убрал три присланных стихотворения в конверт и приложил к ним записку: «Сожалею, решительно не годятся. Рекомендую обратиться в другие издания». Через полчаса я самолично отвез письмо на почту в Алые Пески. Возвращаясь, я испытывал приятное чувство удовлетворения.
В этот вечер на правой щеке у меня выскочил здоровенный фурункул.
На следующее утро ко мне явились, чтобы выразить свое сочувствие, Тони Сапфир и Рэймонд Мэй. Оба считали, что я педант и веду себя как сущий осел.
– Что тебе стоит напечатать хотя бы одно стихотворение, – убеждал меня Тони, усевшись в ногах моей кровати.
– Черта с два! – воскликнул я и посмотрел через дюны на пятую виллу. Одно из неплотно закрытых окон время от времени отбрасывало солнечные зайчики, но других признаков того, что соседка дома, не было.
– Всего-то и требуется от тебя – напечатать один стишок. Это вполне бы удовлетворило ее, – пожал плечами Тони.
– Ты в этом уверен? – ядовито спросил я. – Что, если это только начало? Может, у нее в сундуке под кроватью десятки эпических поэм, а?
Рэймонд Мэй подошел к окну, у которого стояла моя кровать, и, водрузив на нос темные очки, принялся с интересом рассматривать соседнюю виллу. Я заметил, что сегодня он был особенно модно одет, черные волосы гладко зачесаны назад, а выражение лица, видного мне в профиль, явно рассчитано на то, чтобы произвести впечатление.
– Я видел ее вчера вечером в местном мюзик-холле на премьере «Психоспектакля», – задумчиво протянул он. – Аврора сидела в ложе бельэтажа совсем одна. И смотрелась донельзя потрясающе, из-за нее даже представление дважды прерывали. – Он задумчиво покачал головой. – В ней есть какая-то неопределенность, неясность, загадка. Она похожа на «космическую Мадонну» Сальвадора Дали. Я вдруг понял, как потрясающе загадочны и непредсказуемы женщины. Будь я тобой – исполнил бы любую ее просьбу.
Я упрямо выпятил подбородок и затряс головой в знак решительного отказа.
– Хватит, уходите. Вам, писателям, лишь бы показать свое превосходство над нашим братом редактором. А когда что-то случается, кто первый в кусты? Так вот, это именно тот случай, когда я сам должен решать. Мой опыт и выдержка подскажут, что делать. Эта невротичка решила пустить в ход чары. Она думает, дохлые скаты, фурункулы и ночные кошмары заставят меня забыть, что такое профессиональная честность!
Сокрушенно качая головой, мои друзья ушли, оставив меня в покое.
Спустя два часа исчез фурункул на скуле. Я еще продолжал удивляться этому, когда пикап издательства «График-пресс» в Алых Песках привез мне первые пятьсот экземпляров нового номера «Девятого Вала».
Я втащил картонки в холл, снял упаковочную бумагу и не без злорадства вспомнил требование Авроры Дэй напечатать ее стихи в предстоящем номере. Она не знала, что я отправил корректуру в типографию за два дня до срока, так что при всем желании не смог бы включить ее стихи в этот номер.
Перелистывая страницы, я искал колонку редактора со своей обзорной статьей о плачевном состоянии современной поэзии.
Однако вместо редакционной статьи на пять абзацев, набранной десятым кеглем, я обалдело глядел на одну-единственную строку, напечатанную курсивом и заглавными буквами:
ЗАЯВКА НА ТАЛАНТ!
Я торопливо посмотрел на обложку, чтобы убедиться, мой ли это журнал, а затем снова стал лихорадочно листать страницы.
Первое стихотворение я узнал сразу. Я отверг его всего два дня назад. Три других тоже были мной отклонены. Но потом шли стихи, которых я еще не видел, и под каждым стояло имя Авроры Дэй. Они вытеснили из сборника стихи, чьи верстки я утвердил и отправил в типографию.
По сути, это было грубейшее нарушение авторского права, самовольный захват журнала! В нем не осталось ни одного отобранного мной стихотворения. Я бросился в холл и просмотрел еще с десяток экземпляров. Все они были одинаковы.
Спустя десять минут я уже тащил картонки с экземплярами журнала во двор к печи для сжигания мусора. Набив до отказа приемник, я облил журналы керосином и бросил зажженную спичку. В это же время в нескольких милях от моей виллы в издательстве «График-пресс» то же самое проделывали с остальными экземплярами пятитысячного тиража журнала. Как могла произойти такая ошибка, никто в издательстве не смог мне объяснить. Наконец они отыскали рукопись Авроры Дэй. Она была, представьте себе, с моими редакционными пометками! Моя же рабочая рукопись бесследно исчезла, и вскоре в издательстве уже сомневались, получали ли они ее.
Когда толстые языки пламени взметнулись в раскаленный полуденным солнцем воздух, сквозь завесу коричневого дыма я все же успел заметить необычное оживление на соседней вилле. Открывались окна под вновь спущенными маркизами, на террасе то и дело появлялась фигура куда-то спешащего горбуна-шофера. Аврора Дэй, в белых развевающихся одеждах похожая на большой шар из серебристых нитей, стояла на плоской крыше своей виллы и смотрела в мою сторону.
То ли от чрезмерной дозы мартини, принятой утром натощак, то ли от боли в щеке, нагнанной выскочившим фурункулом, то ли от паров керосина, помогшего мне расправиться с бракованным тиражом, на пути к дому я вдруг почувствовал дурноту и слабость в ногах. Не дойдя до верхней ступеньки крыльца, я вынужден был сесть. Я закрыл глаза. Голова шла кругом.
Через несколько минут мне стало легче, в уме прояснилось. Пытаясь подняться, я увидел у себя под ногами на синем мраморе ступеней четко высеченные слова:
В ЛИЦЕ НЕТ РУМЯНЦА, КРОВИНКИ ЖИВОЙ —
ЧЕГО ЖЕ ТЫ БЛЕДЕН, ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ МОЙ?
Все еще испытывая слабость и не в силах выразить свое негодование иным, более энергичным способом, я ограничился тем, что лишь констатировал этот акт бессмысленного вандализма. Наконец я поднялся со ступенек, достал из кармана халата ключ от входной двери и, вставляя его в замочную скважину, увидел выгравированную на медной пластинке замка строку:
ЛЕГОК И НЕСЛЫШИМ ПОВОРОТ КЛЮЧА…
На черной кожаной обивке двери тоже что-то было начертано, но тонкие неразборчивые строчки затейливо вились и пересекались, как филигрань на резном блюде в стиле барокко. Я запер за собой дверь и прошел в гостиную. Стены ее показались мне темнее обычного. Присмотревшись, я увидел, что они от потолка до пола исписаны строками стихотворений.
Схватив недопитый стакан мартини, я хотел было сделать глоток, как вдруг увидел на голубом стекле золотые строки:
ОЗЕРА ГЛАЗ ТВОИХ МНЕ ЖАЖДУ УТОЛИЛИ
Каждый предмет в гостиной – бюро, лампы и абажур, книжные шкафы, даже клавиши кабинетного рояля и оставленный на проигрывателе радиолы диск – был испещрен строками стихов. Ошеломленный, я в отчаяния воздел руки и с ужасом увидел, что и они, да и все видимые поверхности моего тела покрыты змейками строк, бегущих от кончиков пальцев к запястьям, а оттуда выше, к предплечьям…
Стакан выпал из моих рук, я бросился к зеркалу над камином. Мое лицо было покрыто татуировкой строк. Я казался себе рукописью, на которой еще не высохли чернила, а невидимая рука продолжала писать:
СГИНЬТЕ ВЫ ВСЕ, ЯДОВИТЫЕ ЗМЕИ, СГИНЬТЕ, ТАРАНТУЛЫ В ЛИПКИХ СЕТЯХ
Я отшатнулся от зеркала и выбежал на террасу, путаясь в шелестящих разноцветных лентах, коими под вечер была полна терраса. Я одним махом перепрыгнул через перила.
Преодолев расстояние между нашими виллами в считаные мгновенья, у черной стеклянной двери я протянул руку к звонку, но дверь открылась сама.
Аврора ждала меня, полулежа в шезлонге у фонтана. Она кормила карпов, собравшихся у края бассейна. Увидев меня, она улыбнулась тихой улыбкой и что-то шепнула, обращаясь к рыбам.
– Аврора! – завопил я. – Ради всего святого, прекратите! Я сдаюсь, делайте все, что хотите, но оставьте меня в покое… – Какое-то мгновение мне казалось, что она не слышит меня и продолжает спокойно кормить рыб. Меня вдруг охватил ужас. Что, если эти огромные белые карпы, льнущие к ее пальцам, – ее заколдованные враги в прошлом?
Мы сидели в фосфоресцирующих сумерках, и длинные тени играли на пурпурных красках пейзажа Дали, висевшего за спиной Авроры. Мимо нас в бассейне медленно проплывали рыбы.
Она изложила мне свои условия: полный контроль – ни больше ни меньше! – над журналом, право определять его направление и содержание. Ни один материал не может быть опубликован без ее одобрения.
– Не беспокойтесь, – сказала она как бы между прочим, словно речь шла о чем-то для меня несущественном. – Наша договоренность будет действительна всего лишь на один номер.
Странно, но она не собиралась пользоваться положением для публикации собственных виршей! Рейдерский захват журнала был всего лишь способом сокрушить мои позиции и заставить пасть ниц.
– Вы уверены, что одного номера вам будет достаточно? – переспросил я, гадая, как она в таком случае собирается распорядиться своей властью.
Аврора лениво подняла глаза, рассеянно водя ногтем с изумрудным лаком по зеркалу бассейна.
– Все зависит от вас и ваших товарищей. Когда же вы наконец образумитесь и снова станете поэтами? – Узор, начертанный ею на воде, каким-то чудом оставался видимым, не думая расплываться.
За те часы, похожие на тысячелетия, что мы провели вместе, я рассказал Авроре все о себе, но почти ничего не узнал о ней. Лишь одно было ясно – она одержима поэзией. Каким-то непостижимым образом она считала себя лично ответственной за упадок, в который пришло это искусство, но предлагаемое ею средство возрождения поэзии, как мне казалось, привело бы к обратному результату.
– Вам непременно нужно познакомиться с моими друзьями. Навестите нас, – сказал я.
– Обязательно, – ответила Аврора. – Надеюсь, смогу им помочь – они многому должны научиться…
Я только улыбнулся.
– Боюсь, у них на этот счет мнение иное. Почти все они считают себя виртуозами. Для них поиски идеальной формы сонета закончились много лет назад – компьютер других не производит.
Аврора презрительно скривила губы.
– Они не поэты, а всего лишь механики. Взгляните на эти сборники так называемой поэзии. На три стихотворения – по шестьдесят строк программного кода. Сплошные электрические сны. Когда я говорю «вам надо учиться», я имею в виду души, а не технику… музыку стихов, а не их форму.
Аврора умолкла и потянулась всем своим прекрасным телом – так расправляет свои кольца удав, – потом наклонилась вперед и заговорила очень серьезно:
– Не машины убили поэзию – она мертва потому, что поэты не ищут более источник истинного вдохновения.
– Но что оно, это ваше «истинное вдохновение»? – спросил я.
Она печально покачала головой:
– И после таких вопросов вы считаете себя поэтом?
Она смотрела в воду бассейна. Взгляд ее погас. Мне показалось, что тень безмерной печали затуманила на миг ее лицо, и я понял, что чувство глубокой вины и какая-то неуверенность гнетут ее, возможно, за некогда совершенную ошибку, нанесшую кому-то или чему-то непоправимый урон. Именно эта неуверенность Авроры и помогла мне освободиться от страха перед ней.
– Вы когда-нибудь слышали легенду о Меландре и Коридоне? – вдруг спросила она.
– Что-то слышал, – неопределенно ответил я, напрягая память. – Меландра, если не ошибаюсь, муза поэзии, а Коридон – придворный поэт, отдавший за нее свою жизнь, верно?
– Все так! – воскликнула Аврора. – Во всяком случае, совсем необразованным вас не назвать. Так вот, когда придворные поэты лишились вдохновения и прекрасные дамы стали отдавать предпочтение рыцарям, поэты обратились к Меландре, музе поэзии, прося ее о помощи. Меландра призналась, что это она отняла у них вдохновение, ибо они приняли поэтический дар как нечто само собой разумеющееся и забыли о его истинном источнике. Поэты клялись, что всегда помнили свою музу, но Меландра знала, что они говорят неправду. Однако она пообещала снять колдовские чары, если кто-либо из них согласится умереть ради музы поэзии. Разумеется, желающих не нашлось, кроме одного. Это был Коридон. Он был юн и талантлив и искренне любил музу поэзии. Поэтому его одного она не лишила дара вдохновения. Теперь же он согласился отдать свою жизнь ради того, чтобы муза вернула поэтам вдохновение…
– К великой и вечной печали Меландры, – закончил я. – Она ведь не хотела, чтобы он умирал. Великолепный миф. Но, боюсь, вам не найти среди нас Коридона.
– Вы так думаете? – произнесла Аврора тихо. Пальцы ее то скользили по воде, то погружались в нее, и дрожащие блики потревоженных струй играли на потолке и стенах гостиной.
И тут я впервые увидел бегущие по стенам фризы, а на них только что рассказанную Авророй легенду. На панели слева я увидел поэтов и трубадуров вокруг музы поэзии, высокой богини в белой тунике, удивительно похожей на хозяйку пятой виллы. Скользя взглядом далее по росписям стен, я все больше убеждался в том, что моделью для художника, создавшего эти фрески, была сама Аврора Дэй. Неужели она считает себя современной музой поэзии? В таком случае кто же тогда Коридон? Возможно, сам художник?
Я искал на фресках образ поэта-самоубийцы и нашел его – стройный белокурый юноша, чье лицо показалось мне смутно знакомым, но кто он, я не мог вспомнить. Зато я сразу нашел неизменно присутствующего во всех сценах шофера Авроры. С лицом фавна и с козлиными ногами, он олицетворял здесь самого Пана, вспыльчивого и неистового в гневе и веселье бога лесов и природы. Мне показалось, что я узнаю и другие лица. Заметив, как я пристально изучаю фрески, Аврора отдернула руку от воды. Фрески погасли. Какие-то секунды Аврора смотрела на меня так, будто не понимала, кто я и зачем здесь. Она устало поникла и замкнулась. Казалось, рассказанная ею легенда пробудила в ней тревожащие душу тягостные воспоминания. И тут же холл и стеклянный портик погрузились в полумрак, даже воздух утратил свою прозрачность – столь велика была сила присутствия Авроры в этом замкнутом иллюзорном мирке, в который я непрошено вторгся. Взглянув на нее, я увидел, что она уснула. В гостиной стало темно, погасли блики света от водяных струй, утратили свою хрустальную прозрачность колонны, напоминавшие теперь темные стволы деревьев. Лишь бриллиант, похожий на цветок, на груди спящей светился тихим, неярким светом.
Встав, я бесшумно приблизился к ней. Я смотрел на ее удивительное лицо, тонкую, с серыми тенями кожу и думал, что она похожа на базальтовое изваяние жены фараона. Вдруг я заметил у двери горбатую фигуру шофера. Из-под козырька его шоферской фуражки, как два раскаленных угля, горели настороженно следившие за мной глаза.
Когда мы вышли, залитый лунным светом песок перед виллой был усеян телами спящих скатов. Осторожно обходя их, мы дошли до машины.
Приехав домой, я решительным шагом направился в кабинет с твердым намерением сейчас же заняться подготовкой нового номера журнала. По дороге я уже обдумал его главную идею. Я заложу в компьютерную память максимум вариантов сентиментальных дифирамбов в честь музы поэзии. Этот номер будет подкупать своей искренностью и силой поэтического вдохновения.
Перешагнув через порог кабинета, я тут же зацепился за что-то острое. Пошарив рукой в темноте, я нащупал обломок компьютерной платы, вонзившейся в мягкую обивку пола.
Когда я включил свет, то увидел, что все три моих компьютерных версификатора представляют собой груду обломков. Тот, кто учинил этот разгром, видимо, находился в состоянии неописуемой ярости.
Как потом выяснилось, не один я пострадал. Когда на следующее утро, сидя за письменным столом, я мрачно глядел на свои разбитые компьютеры, раздался телефонный звонок. Я узнал, что такая же участь постигла в Алых Песках всех, у кого имелись персональные компьютеры. У Тони Сапфира была разбита пятидесятиваттная версификаторная система, лишился своих четырех новых версификаторов фирмы «Филко» мой друг и коллега Рэймонд Мэй: они были превращены в груду металлолома.
Насколько я понял, в поселке не осталось ни одного целого компьютера. Накануне, между шестью вечера и двенадцатью ночи, кто-то обошел все виллы и коттеджи на улице Звезд и злонамеренно разбил все электронные системы, принадлежавшие нашей братии, поэтам.
Я уже догадывался, кто мог это сделать. Когда вчера шофер Авроры отвез меня домой, я обратил внимание на лежавшие возле него на сиденье два тяжелых гаечных ключа. Я решил не обращаться в полицию и вообще не поднимать шум по поводу случившегося. Мне было ясно, что выпустить в срок задуманный мной номер «Девятого Вала» не удастся. Когда я позвонил в издательство и мне сказали, что исчезли все рукописи стихов Авроры Дэй, я не удивился.
Но проблема, чем заполнить новый номер, оставалась. Я не мог лишить подписчиков очередного выпуска «Волны», ибо это означало бы потерять их всех в одночасье.
Я позвонил Авроре.
– Через неделю мы должны сдать номер в типографию, иначе будет нарушен контракт и нового мне уже не получить. Если я сейчас возвращу подписчикам деньги за годовую подписку, то стану банкротом. Нам во что бы то ни стало надо найти материал для номера. Вы теперь главный редактор и распорядитель. У вас есть предложения?
Аврора удовлетворенно хмыкнула в трубку.
– Вы, должно быть, ждете, что я совершу чудо и превращу обломки в новые компьютеры?
– Неплохая идея, – согласился я и, махнув рукой, поприветствовал только что вошедшего Тони Сапфира. – Иначе нам не подготовить в срок материал для типографии.
– Я вас просто не понимаю, – ответила Аврора. – Это очень просто сделать.
– Как?
– Возьмите и напишите сами.
Я хотел было ответить ей, но в трубке раздался звонкий смех.
– Насколько я понимаю, в этом поселке насчитывается двадцать три вполне трудоспособных рифмоплета, именующих себя поэтами. Ровно столько, сколько было разбито компьютеров. Почему бы некоторым из них самим не написать стихи…
– Аврора! – резко прервал ее я. – Это несерьезно. Поймите, это не предмет для шуток…
Но она уже положила трубку. Я повернулся к Тони, бессильно осел на стул и уставился на пустую кассету, подобранную с пола.
– Кажется, мое дело дрянь, Тони. Ты слышал, что она сказала? «Напишите сами!»
– Она сошла с ума, – согласился он.
– Это все результат ее навязчивой идеи! – воскликнул я и добавил, понизив голос: – Она считает себя музой поэзии, вернувшейся в этот мир, чтобы вдохновлять вымирающее племя поэтов. Вчера я выслушал легенду о Меландре и Коридоне. Она уверена, что среди нас найдется поэт, готовый отдать свою жизнь за нее.
Тони понимающе кивнул.
– Она одного не учла, – сказал он. – Полвека назад еще были поэты, писавшие стихи вопреки тому, что никто их не читал. Сегодня уже никто не пишет таких никуда не обращенных стихов. Компьютерные версификаторы все упростили и придали процессу смысл.
Хотя я и был согласен с ним, но понимал, что Тони не может быть объективным. Он считал все литературные произведения нечитабельными, поэтому и писать их было незачем. «Автоматический роман» объемом в десять миллионов слов, который он замыслил «написать» с помощью электронного автомата, должен был стать тем монстром, что будет возвышаться на перекрестках литературных дорог и одними своими размерами внушать ужас каждому, кто вздумает вступить на этот путь. К сожалению, он так и не собрался его напечатать, и теперь роман-монстр остался навеки погребенным в недрах электронной памяти разбитого компьютера.
В этом смысле я тоже понес потери. Один из моих версификаторов был настроен на производство транслитерации на основе древнегреческого алфавита, презентованного в романе Джеймса Джойса «Улисс». Это был почти академический труд, доставлявший мне удовольствие. Он позволил бы оценить мастерство Джойса с точки зрения точности словарных совпадений с «Одиссеей» Гомера. Увы, все это тоже погибло безвозвратно.
Мы с Тони смотрели на виллу, освещенную ярким утренним солнцем. Вишневого «кадиллака» не было у подъезда. Значит, Аврора совершает свою прогулку по Алым Пескам, вызывая трепет и изумление у курортной публики. Я сел на перила террасы и взял телефон.
– Пожалуй, надо обзвонить всех и узнать, что они собираются делать.
Я набрал первый номер.
– Ты в своем уме? – ответил мне Рэймонд Мэй. – Пиши сам.
Зеро Пэрис был возмущен:
– Я? Писать? Если только одним пальцем левой ноги.
Фэрчайлд де Милль только протянул:
– О, это было бы ши-и-икарно, Пол, но, видишь ли…
Курт Баттеруорт просто обозлился:
– Ты когда-нибудь сам пробовал?! Ну тогда скажи, как это делается?
– Дорогуша, я просто не решусь на это, – пропел в трубку жеманный голосок Марлен МакКлирик. – Вдруг это приведет к развитию мускулатуры там, где совсем не надо, как думаешь?
Сигизмунд Лутиш был категоричен:
– Нет, старина, я все это бросил. Занимаюсь электронной скульптурой. Ты только вообрази себе – плазменные модели космических катастроф…
Ответы Робина Сандерса, Малколма Фрибоди и Анхеля Пети были донельзя краткими:
– Нет.
Тони принес мне коктейль, и я продолжил обзванивать всех по нашему списку.
– Из этой затеи, кажется, ничего не выйдет, – наконец признал я. – Никто уже не пишет стихов. Надо смотреть правде в глаза. Вот ты или я, разве мы умеем писать стихи?
Но неунывающий Тони ткнул пальцем в список:
– А вот этот? Ты еще не всех обзвонил. Раньше обзвони всех наших, а потом уж поедем в Ред-Бич.
– Тристрам Колдуэлл, – прочитал я единственное из оставшихся в списке имя. – Тот застенчивый паренек с телосложением футболиста? У него еще вечно почему-то ломался рифмователь. Что ж, попробуем.
– Привет, Рэнсом, – ответили мне почти сразу. – Чем могу быть полезен?
– Тристрам, – начал я. – Думаю, у тебя тоже вчера вечером побывали незваные гости. Как, ты ничего не знаешь? Ты уверен? А твой версификатор?
– Версификатор? С ним все в порядке.
– Что? – завопил я. – Ты хочешь сказать, что он цел и невредим? Так вот, дружище, соберись с мыслями и внимательно выслушай меня.
Я вкратце объяснил ему ситуацию, но он неожиданно расхохотался.
– Вот дела, Пол! Действительно чертовски смешная штука, тебе не кажется? А что, если она права? Почему бы нам не вернуться к старому доброму ремеслу параболы?
– Черт с ним, с ремеслом! – разъярился я. – Меня в данный момент интересует мой журнал. Если твой версификатор цел, тогда мы спасены.
– Подожди секунду, Пол, пойду проверю. Я тут в последнее время витал в облаках…
Я ждал, держа трубку прижатой к уху. Громко хлопнула дверь, послышался шум, будто тащили что-то тяжелое. Он что, держит компьютер не дома, а где-то в саду?..
Наконец трубка снова заговорила:
– Мне очень жаль, Пол, но, кажется, она и до меня добралась. От моего версификатора остались рожки да ножки. Стихи отменяются. – Он переждал, пока я отведу душу и выругаюсь как следует. – Послушай, Пол, она действительно хочет, чтобы мы сами писали? Как я понимаю, ты именно поэтому звонишь мне?
– Да, – согласился я. – Именно поэтому. Я готов напечатать все, что у тебя есть. Разумеется, после одобрения Авроры Дэй. Возможно, у тебя найдется что-нибудь из старого, неопубликованного?
Тристрам снова засмеялся.
– Знаешь, Пол, кажется, кое-что найдется. Когда-то я так и не смог их опубликовать, было чертовски обидно, а теперь я даже рад, что смогу тебе помочь. Я найду, подправлю, если надо, и завтра ты все получишь. Несколько сонетов, одна или две баллады. Надеюсь, тебе покажется интересным.
Он не ошибся. Через пять минут после вскрытия доставленного утром пакета я сразу понял, что Тристрам просто разыграл нас.
– Все это уже печаталось, – объяснил я Тони. – Ох уж этот хитроумный Адонис. Посмотри: ассонансы, женская рифма, плавающая цезура. Неповторимый колдуэлловский стиль. К тому же испорченная лента – что-то не в порядке с выпрямителем стоп. Я точно помню, что эти стихи уже правил. Пришлось тогда немало попотеть, чтобы привести их в божеский вид. Значит, его компьютер работает?
– Что ты собираешься делать? – спросил Тони. – Он все равно не признается.
– Не сомневаюсь. Ну что ж, я использую этот материал. Какая разница? Даже если весь номер будет состоять только из стихов Тристрама, будь он неладен, Колдуэлла.
Когда я вкладывал стихи в конверт, чтобы отнести Авроре, меня вдруг осенило.
– Послушай, Тони, у меня гениальная идея. Мы поможем этой колдунье освободиться о мучающей ее навязчивой идеи – и в то же время удовлетворим наше огнедышащее чувство мести. Давай подыграем Тристраму и представим Авроре эти стихи как написанные безо всякой помощи компьютера. Архаичный стиль, образы – все, что так мило ее сердцу. Послушай только: «К Клио», «Минерва-231», «Молчание к лицу Электре». Она, не раздумывая, отправит их в типографию. К концу недели журнал будет напечатан, а там – подумать только, какой конфуз! – мы обнаружим не рожденные высоким вдохновением стихи Тристрама Колдуэлла, а избитые клише, изготовленные когда-то на старом, изрядно изношенном компьютерном устройстве с негодным выпрямителем стоп.
Тони издал ликующий вопль.
– Грандиозно! Такое она не переживет. Думаешь, удастся провести ее?
– Почему нет? Понимаешь, она искренне верит, что каждому из нас ничего не стоит сесть и написать стихи не хуже классиков. Что-нибудь вроде «День и ночь», «Зима и лето» и тому подобное. Даже если один только Колдуэлл сделает ей такой подарок, она будет счастлива и, разумеется, даст свое одобрение. Не забывай, наша с ней договоренность всего лишь на один номер журнала, и за него отвечает она. Ей надо во что бы то ни стало собрать материал.
Итак, мы приступили к осуществлению своего плана. Весь остаток дня я занимался тем, что нажимал на Тристрама, убеждая его, что Аврора в восторге от его стихов и с нетерпением ждет новых. Как и следовало ожидать, на следующий день я получил вторую порцию. К счастью, эти стихи были написаны уже от руки, но они намного уступали тем, что накануне ему выдала компьютерная память. Но я рад был всему, что могло поддержать у Авроры иллюзию произошедших перемен. Она была довольна и не выказывала ни тени подозрения. Кроме внесенных ею несущественных поправок, она не велела что-либо менять или редактировать.
– Мы всегда это делаем, Аврора, – возразил я. – Идеальных текстов не бывает: неудачные образцы, слишком много синонимов и прочее. – Но, испугавшись, как бы не перестараться в критике, тут же поспешно добавил: – Этим грешат как живые поэты, так и роботы.
– Неужели? – иронично заметила Аврора. – И тем не менее мы все оставим так, как было у мистера Колдуэлла.
Я решил воздержаться от дальнейших замечаний по поводу столь непрофессионального подхода к делу, взял рукописи и поспешил домой.
Тони, сидя за моим столом, по телефону выпытывал из Тристрама новые партии стихов. Прикрыв ладонью трубку, он шепнул мне:
– Набивает цену. Утверждает, что у него больше ничего нет. Припугнуть его?
Я покачал головой:
– Это опасно. Если Авроре станет известно, что все это обман, трудно представить, что она может выкинуть! – Я взял у Тони трубку. – В чем дело, Тристрам? Почему падает производительность? Нам нужно как можно больше материала, дружище. Делай строки покороче, не трать ленту на александрийский стих!
– Ты в своем уме, Рэнсом, черт побери? Я не фабрика, я поэт! Пишу, когда мне хочется и как хочется.
– Ну конечно, конечно, – торопливо согласился я. – Но мне надо чем-то заполнить пятьдесят полос, а в нашем распоряжении считаные дни. Ты дал мне всего десять стихотворений. Работа должна идти бесперебойно. Сколько ты написал сегодня?
– Я работаю над очередным сонетом, есть интересные находки. Кстати, я планирую посвятить его Авроре.
– Прекрасно! – воскликнул я. – Но будь осторожен с селекторным устройством. Помни золотое правило: идеальная строка на одно слово длиннее. Что еще у тебя готово?
– Еще? Ничего. Мне понадобится на сонет не менее недели, а возможно, и целый год.
Я чуть не проглотил телефонную трубку.
– Тристрам, ты соображаешь, что говоришь? А твой компьютер? Может, ты не оплатил счета за электричество? Тебя отключили от сети…
Но он уже положил трубку.
– Один сонет в день, – пожаловался я Тони. – Он, чего доброго, делает все вручную. Этот идиот, возможно, не разбирается в компьютерных системах.
Мы сидели и ждали. Стихов не было ни утром следующего дня, ни день спустя. К счастью, это совсем не удивило Аврору. Наоборот, она была довольна, что Тристрам работает так медленно.
– Одного стихотворения в день вполне достаточно, – сказала она. – В нем можно столько сказать, а пауза заключает в себе вечность…
Она задумчиво распрямила поникшие лепестки гиацинта.
– Возможно, его нужно как-то поощрить?
Я понял, что она не прочь встретиться с Тристрамом лично.
– Почему бы вам не пригласить его поужинать? – предложил я.
Она просияла.
– Я непременно это сделаю, – с этими словами Аврора протянула мне телефон.
Пока я набирал номер Тристрама, странное чувство, похожее на зависть или разочарование, кольнуло сердце. Вокруг меня на стенах гостиной фрески рассказывали историю Коридона и Меландры, но в этот момент я настолько был поглощен своими столь неожиданно возникшими ощущениями, что забыл о печальном конце легенды. Я не смог предотвратить того, что случилось через неделю.
Все последующие дни Тристрам и Аврора были неразлучны. По утрам они отправлялись в Западную Лагуну к остаткам старой съемочной площадки у рифов. Их отвозил туда в огромном «кадиллаке» верный шофер Авроры. По вечерам, когда я в одиночестве валялся в шезлонге на террасе и смотрел на яркие огни пятой виллы, иногда до меня из теплой вечерней темноты долетали голоса и звуки музыки.
Я убеждал себя, что их пребывание вместе мне безразлично. И действительно, после первого укола ревности, а может, обиды все прошло. Тристрам и Аврора больше меня не интересовали. Курортная сонливость, порядком одолевавшая меня к концу дня, притупила остроту всяких чувств: я был одинаково равнодушен как к радостям, так и к печалям.
Когда, спустя три дня после их знакомства, Тристрам и Аврора предложили мне, Тони и Рэймонду поехать к рифам и поохотиться на песчаных скатов, я, не раздумывая, принял предложение, ибо мне было любопытно понаблюдать вблизи взаимодействие этих двоих.
Когда мы выезжали, никто из нас не мог и предвидеть, чем обернется эта затея.
Тристрам и Аврора в «кадиллаке» ехали впереди, Тони Сапфир, Рэймонд Мэй и я в «шевроле» Тони следовали за ними. Через синее заднее стекло «кадиллака» было хорошо видно, как Тристрам, жестикулируя, читает Авроре только что законченный сонет. Приехав и выйдя из машины, мы направились к песчаным рифам. У их кромки высились старые абстракционистские декорации заброшенного киногородка. Тристрам и Аврора шли, взявшись за руки. Юноша в белом костюме и белых пляжных туфлях был похож на английского денди Эдвардианской эпохи, отправившегося на морскую прогулку. Шофер тащил корзины со снедью, а Рэймонд и Тони несли сети и гарпунные ружья. Уже отсюда мы увидели многочисленные колонии песчаных скатов. Тысячи скатов. Крутобокие самки готовились к зимней спячке.
После того как мы расположились под тентом, Рэймонд и Тристрам разработали план охоты, а затем ознакомили нас с ним во всех подробностях. Вытянувшись свободной линией, мы двинулись ко входу в лабиринт рифов. Аврора шла, опираясь на руку Тристрама.
– Ты когда-нибудь охотился на песчаных скатов, Пол? – спросил меня Тристрам, когда мы ступили под низкие своды первой из галерей.
– Нет, никогда, – ответил я. – Пожалуй, сегодня побуду всего лишь зрителем. Мне говорили, что ты первоклассный охотник.
– Надеюсь. Если повезет, останусь жив, – ответил он и показал наверх, где под сводами прорытых водой пещер с криком и свистом кружили песчаные скаты, вспугнутые нашим вторжением.
– В спокойном состоянии они обычно держатся подальше от человека, – пояснил Тристрам. – Охота состоит в том, чтобы, не вспугнув их, выбрать одного, подкрасться поближе и, пока он тебя оценивает, выстрелить.
Рэймонд Мэй выбрал большую розовую самку, отдыхавшую в расщелине в десяти шагах от него. Он стал осторожно подкрадываться к ней, не спуская глаз с угрожающе пульсирующего ядовитого шипа у основания хвоста. Он успокаивал ее тихим монотонным гудением. Наконец, не дойдя пяти шагов, он поднял ружье и прицелился.
– Со стороны кажется: ничего сложного, – шепотом объяснял Авроре Тристрам. – А в сущности, теперь охотник во власти Божьей. Если скат решит атаковать, человек беззащитен.
В это мгновение раздался щелчок. Гарпун вонзился в позвоночник ската и парализовал его. Рэймонд быстро бросил добычу в сетку, где самка ската, придя в себя, какое-то время била темными и широкими, как крылья, плавниками, а затем затихла.
Пробираясь под темными сводами песчаных гротов и галерей, мы изредка видели над головами внезапно открывавшееся небо. Мы направлялись к самому подножию рифа. Иногда потревоженные скаты, пролетая, задевали вертикальные дюны и обрушивали на нас каскады песка. Рэймонд и Тристрам подстрелили еще несколько скатов, и следовавший за ними шофер упрятал их в сетку. В конце концов получилось так, что мы разделились на две группы: Тони, Рэймонд и шофер свернули в одну сторону, Тристрам, Аврора и я – в другую.
Чем дальше мы углублялись в лабиринт песчаных рифов, тем суровее, как мне казалось, становилось лицо Авроры. Ее движения были сдержанными и осторожными. Она то и дело искоса поглядывала на Тристрама, бережно поддерживающего ее под руку, словно следила за ним.
Мы вступили под высокие, как в храме, своды последней песчаной залы. Из нее спиралью поднимались ведущие на поверхность галереи. В сумерках высоких стен притаились колонии скатов. В двух сотнях футов от нас в конце залы на одной из галерей появились Рэймонд и следовавший за ним шофер. Выйдя на галерею, они остановились, видимо поджидая Тони, что-то крикнувшего им из темноты. Внезапно Рэймонд, бросив гарпунное ружье на песок, снова скрылся в коридоре.
Извинившись перед Тристрамом и Авророй, я пересек залу и нырнул вслед за ними в темный проход в стене, где застал моих друзей о чем-то горячо спорившими и вглядывавшимися в темноту.
– Уверяю тебя, я слышал, как эта уродина пела, – убеждал Рэймонда взволнованный Тони, но тот упрямо твердил:
– Это невозможно.
Наконец, прекратив бессмысленные прения по поводу поющего ската, друзья вернулись в залу. Когда я вышел вслед за ними, мне показалось, что шофер Авроры что-то быстро спрятал в карман. Он выглядел как какой-то юродивый персонаж с полотна Босха – похожий на клюв нос, безумные глаза, увешанная сетками и гарпунными ружьями фигура.
Обменявшись с Рэймондом и Тони парой фраз, я решил вернуться к Тристраму и Авроре, но они куда-то исчезли. Гадая, в какую из галерей они могли свернуть, я по очереди заглянул в каждую – и наконец увидел их ярусом выше.
Я хотел было присоединиться к ним, но странная настороженность профиля Авроры остановила меня. Я передумал и стал медленно следовать за ними по спиралям галерей, прячась, но не теряя обоих из виду. Толстый слой песка заглушал звук моих шагов.
Я настолько приблизился к ним, что отчетливо слышал, как Аврора сказала:
– Существует поверье, что скатов можно загипнотизировать пением.
– Хотите попробовать? – спросил Тристрам. – Что ж, флаг вам в руки.
Они снова отдалились, и до меня донесся лишь воркующий голос Авроры. Внезапно он стал громче и, повторяемый эхом, потревожил скатов.
Чем ближе Тристрам и Аврора приближались к выходу, тем больше поднималось в воздух вспугнутых летунов. Вдруг Аврора неожиданно увлекла Тристрама в сторону, на узкую открытую площадку, окруженную высокими отвесными стенами.
Потеряв их из виду, я вновь углубился в пещеры и, поднявшись ярусом выше, очутился на галерее, откуда мне хорошо была видна освещенная солнцем площадка. Все это время меня преследовал леденящий кровь монотонный звук, похожий на отчаянный, полный ужаса стон эпилептика в предчувствии неминуемого припадка. Он заполнил все пространство вокруг нас. Внизу на площадке Тристрам, сложив ладони козырьком у бровей, обводил взглядом песчаные стены – в поисках его источника. Он больше не смотрел на Аврору – и она, стоя чуть поодаль от него, застыла в неподвижной позе, бессильно опустив вдоль тела руки и слегка раскрыв ладони. Она была похожа на человека, впавшего в транс.
Как зачарованный, я смотрел на них. Но в это мгновение откуда-то из недр песчаных катакомб послышались непрестанные, режущие слух крики и хлопанье тяжелых кожистых крыльев. Сорвавшись со стен, стая скатов устремилась вверх, словно ища спасения. Они кружили над Тристрамом и Авророй, будто потеряли направление, и заполнили собой все воздушное пространство над площадкой.
Испуганно вскрикнув, Аврора очнулась. Тристрам, сорвав с головы шляпу, стал отмахиваться от кружащих над ними скатов, пытаясь прикрыть собой Аврору. Они пятились к узкому проходу позади них, ведущему к галерее. Я продвинулся еще немного по верхнему ярусу и вдруг увидел впереди сгорбившуюся фигуру шофера. Сидя на корточках, он пристально наблюдал за тем, что происходило внизу. Я заметил, что при нем не было ни сеток, ни гарпунного ружья.
Тем временем сотни мечущихся скатов почти совсем закрыли от меня Тристрама и Аврору. Но я успел заметить, как Аврора первой достигла входа на галерею, но почему-то остановилась перед ней и, повернувшись к Тристраму, с видимым отчаянием отрицательно помотала головой. Значит, проход закрыт, отступать некуда! Тристрам быстрым жестом велел ей опуститься на колени, а сам, выбежав на середину площадки, вступил в схватку со скатами. Он шляпой наносил удары по кружащей стае, не позволяя приблизиться к Авроре.
Какое-то время ему это сходило с рук. Гудящие, как разъяренные шершни, скаты беспорядочно разлетелись, но я тут же, к своему ужасу, увидел, что они снова сбиваются в стаю. И прежде чем я успел предупредить Тристрама, он вдруг… рухнул наземь!
Скаты еще несколько секунд кружили над его распростертым телом, затем поднялись в воздух и исчезли, словно сделали свое дело. Тристрам лежал лицом вниз, безжизненно раскинув руки, его длинные белокурые локоны разметались по песку. Я смотрел на него, потрясенный тем, как быстро наступила смерть. И лишь потом перевел взгляд на Аврору.
Она тоже смотрела на бездыханное тело юноши, но на ее лице не читалось ни жалости, ни страха. Подобрав подол длинного платья, она повернулась и поспешно исчезла в темной щели прохода за ее спиной. Выходит, проход был свободен! Аврора обманула Тристрама – вынудила его вступить в бессмысленную схватку со скатами, ставшую роковой!
Через минуту ее фигура появилась на одной из верхних галерей. Рядом с ней переминался с ноги на ногу горбун-шофер. Она бросила последний взгляд на неподвижное тело на песке, и они стали быстро подниматься по галерее к выходу.
Я громко закричал им вслед, надеясь, что меня услышат Рэймонд и Тони. Мой голос все еще отдавался эхом в песчаных катакомбах, когда я наконец выбрался наружу – и успел увидеть, как Аврора и шофер бегут к «кадиллаку», ждущему на фоне абстрактных заброшенных декораций. Машина с ревом рванула с места, и облако желтой пыли на мгновение скрыло от меня вишневый «кадиллак» и причудливые строения давным-давно покинутой съемочной площадки.
Когда я добежал до «шевроле» Тони, «кадиллак» уже мчался по пустыне, похожий на дракона, изрыгающего дым и пламя.
Больше я не видел Аврору Дэй. Я гнался за ней почти до Западной Лагуны, но на открытом шоссе ее мощная машина, развив предельную скорость, оставила меня далеко позади. Вскоре я окончательно потерял беглецов из виду. У заправочной станции, не доезжая до развилки, где одна дорога вела в Алые Пески, а другая – на побережье, я спросил у служащих автостанции, не проезжал ли мимо вишневый «кадиллак» и если проезжал – то в какую сторону свернул. Они подтвердили, что была здесь такая машина, а затем вдруг стали утверждать, что на самом-то деле она ехала мне навстречу. Я понял, что здесь не обошлось без гипнотических способностей Авроры.
Я все же решил наведаться на ее виллу и свернул к Алым Пескам, проклиная себя за то, что не смог предвидеть всего, что произошло. Будучи сам поэтом, я должен был с большим подозрением отнестись к фантазиям этой женщины. Ведь она, в сущности, посвятила меня в свои планы. Я должен был предвидеть опасность, грозившую Тристраму.
Пятая вилла была пуста. Исчезли песчаные скаты, сторожившие вход, черные стеклянные двери крыльца стояли распахнутыми настежь. Ветер прибил к порогу остатки пыльных бумажных лент. В холле и гостиной царил сумрак, лишь белым пятном светился в бассейне одинокий карп. Воздух был неподвижен, словно вилла пустовала не первое десятилетие. Я с интересом еще раз пробежал глазами по фрескам в гостиной. Теперь я хорошо разглядел их и убедился, что все персонажи мне знакомы. Верность изображения лиц и фигур была почти фотографической; Тристрам, бесспорно, был Коридоном, Аврора – Меландрой, а горбун-шофер – греческим богом Паном.
Я нашел здесь и себя, и Тони с Рэймондом, и даже Фэрчайлда де Милля – многих, очень многих людей моего круга.
Окончательно убедившись, что вилла пуста, я еще раз обогнул бассейн и направился к выходу. День угасал, спускались сумерки. В открытую дверь мне было видно, как один за другим зажигаются огни в поселке. Свет фар проносящихся по шоссе автомобилей яркими всполохами отражался в окнах и от стеклянного карниза над крыльцом моего дома вдалеке. Легкий ночной ветерок, проникший в опустевшую пятую виллу, шелестел обрывками лент на полу. Когда я вышел наружу, внезапный сквозняк, загудев в пустых коридорах, с грохотом сомкнул за мной половинки дверей. Гулкое эхо прошлось по пустым комнатам, как последний вздох какого-то сварливого существа – но и только. Это был знак того, что наваждение миновало, злые чары пропали с уходом колдуньи.
Когда я шел домой через вечернюю пустыню и видел на темном песке обрывки знакомых лент, то умышленно тяжело ступал на них, вдавливая их в песок, чтобы поскорее вернуться к действительности. Обрывки безумных стихов Авроры Дэй, так жадно вбиравшие в себя последние краски уходящего дня, растворялись в темноте у меня под ногами – осколки чьих-то напрасных грез.
Подойдя поближе к дому, я вдруг увидел, что терраса освещена. Торопливо взбежав по ступеням, я остолбенел, увидев Тристрама. Удобно растянувшись в шезлонге, он держал в руке стакан с каким-то прохладительным напитком.
Он дружелюбно окинул меня взглядом и заговорщицки подмигнул. Прежде чем я успел что-либо сказать, он предостерегающе поднес палец к губам.
– Тристрам, – хриплым шепотом произнес я, подойдя поближе. – Я думал, ты погиб. Что произошло, черт побери?
– Прости, дружище, но я догадался, что ты следил за нами. Аврора оставила нас, не так ли? – улыбнулся он.
Я кивнул.
– Мне не удалось догнать ее даже на «шевроле» Тони. Разве тебя не убили скаты? Я видел, как ты упал. Я решил, что смерть твоя наступила мгновенно…
– Даже Аврора в это поверила. Мало же вы знаете о скатах! В это время года они совершенно не опасны, старина, – у них совсем не вырабатываются стрекательные клетки с ядом. Иначе никто бы не разрешал устраивать пикники на рифах! Понаставили бы там ограждений. – Он широко улыбнулся. – Кстати, об ограждениях – ты же слышал легенду о Коридоне и Меландре?
Я устало опустился в шезлонг. Тристраму не понадобилось и двух минут, чтобы все объяснить. Аврора рассказала ему легенду и, возможно, из сострадания к ней, а отчасти из озорства он решил сыграть роль злосчастного Коридона.
Говоря о смертельных укусах и злобных повадках песчаных скатов, он провоцировал Аврору, подсказывал ей прекрасный способ совершения жертвоприношения.
– Это и было жертвоприношением, иначе и не скажешь, – заявил я. – Поверь мне – уж я-то видел ее глаза. Она хотела твоей смерти.
Тристрам пожал плечами.
– Стоит ли так горячиться, старина, – сказал он. – В конце концов, поэзия требует жертв – настоящих, я имею в виду!
Рэймонд и Тони так и остались в неведении относительно всего, что произошло. Тристрам сказал им, что Аврора, страдавшая от боязни замкнутых пространств, почувствовала внезапное сильное недомогание и уехала.
– Интересно, – задумчиво сказал Колдуэлл, – что она предпримет? Пророчество-то ее сбылось! Ну, надеюсь, теперь она перестанет сомневаться в своих чарах. До сих пор бедняжка терзалась от сильнейшей самокритики. Как и Меландра, для коей жертва Коридона явилась полной неожиданностью, Аврора не отделяла любимое искусство от собственного «я».
Я кивнул.
– Надеюсь, она не будет слишком разочарована, узнав, что поэзия по-прежнему создается отвратительным компьютерным способом. Кстати, мне все еще нужно заполнить целых двадцать пять полос. Твой версификатор в порядке?
– У меня больше нет версификаторов. Я разбил его в то утро, когда ты мне позвонил. Да я им уже который год не пользуюсь.
Я подскочил в кресле.
– Как! Все эти сонеты, что ты присылаешь, написаны тобой – самостоятельно?
– Точно так, старина. Каждая строчка рождена в муках душевных!
У меня вырвался стон отчаяния.
– Я-то думал, хоть твой компьютер меня выручит. Боже, и как теперь быть?
Тристрам усмехнулся.
– Ну, может, тоже попробуешь сам написать стихи? Вспомни ее пророчество – кто знает, может быть, оно и сбудется. В конце концов, Аврора ведь думает, что я умер.
В полном отчаянии я гневно выругался.
– Будь от твоей смерти прок, я бы пожалел, что ты остался жив! – в сердцах бросил я Тристраму. – Ты даже не представляешь, во что мне это встанет!..
Когда он ушел, я отправился в кабинет и собрал все оставшиеся стихи. Для номера не хватало двадцати трех страниц. Странное совпадение: ровно столько поэтов обитало в Алых Песках.
Если каждому дать по странице, проблема будет решена. Но вся беда была в том, что никто из них, кроме Тристрама, не мог сочинить и строки без помощи компьютера.
Была полночь. Я понимал, что теперь каждую минуту предстоящих суток должен отдать решению одной задачи – где раздобыть недостающий материал до того, как истечет срок сдачи журнала в типографию. Видимо, ничего не остается, как самому все написать, грустно думал я. В эту минуту зазвонил телефон. Неужели Аврора?..
Голос действительно был высокий, похожий на женский, но это оказался Фэрчайлд де Милль.
– Чего тебе не спится по ночам? – закричал я на него. – Не боишься больше морщин нажить, что ли?
– Что поделаешь, Пол, но, знаешь, со мной сегодня произошло что-то странное. Послушай, тебе все еще нужны стихи для твоего журнала? Пару часов назад я тут кое-что сочинил, и, мне кажется, не так уж и плохо вышло. Я посвятил стихи Авроре Дэй. Уверен, они тебе понравятся.
Я искренне поздравил его и тут же записал число строк.
Пять минут спустя снова раздался звонок. На этот раз звонил Анхель Пети. Он тоже написал стихи – и тоже посвятил их Авроре.
Полчаса телефон звонил беспрестанно. Казалось, все поэты в Алых Песках в этот поздний час меньше всего думали о сне. Мне дозвонились Малколм Фрибоди, Роберт Сандрес и все-все остальные. В эту ночь каждый испытал невиданный подъем творческих сил – и желание написать что-то, пусть даже и хокку или пару строф, во славу Авроры Дэй.
Положив в последний раз трубку на рычаг наконец замолчавшего телефона, я погрузился в раздумья. Было 00:45, и, казалось, мне бы сейчас испытывать сильную усталость… Но голова была ясной, я был полон энергии. Тысячи идей роились в мозгу, и я вдруг почувствовал, как рождаются строки стихов. Схватив блокнот, стал быстро записывать. Время, казалось, остановилось.
Вскоре передо мною лежало мое первое за десять лет стихотворение. А за ним толпились десятки других, ждущих своего часа, как ждет своего открытия золотая жила.
Сон подождет, решил я и протянул руку за новым листом бумаги. И только тогда я заметил письмо, лежавшее на столе. Оно было адресовано в фирму «Ай-Би-Эм». Это был мой заказ на три новых компьютерных версификатора.
Усмехнувшись, я порвал его на мелкие кусочки.
Studio 5, the Stars. Первая публикация в журнале Science Fantasy, февраль 1961.
Перевод О. Макеевой